Морские рассказы

на бумаге. А не скучала в строчках.

Ведь что такое мемуары? Это не отчет. Это попытка рас-сказать, как это все было — не по датам, а по ощущениям. Как поет певица Елена Ваенга, важно не что, а как. И если мне удастся найти этот баланс между тем, что хочу сказать я, и тем, что интересно читателю, — тогда, может быть, получится не просто книга, а что-то большее. Живая. Настоящая. И, наде-юсь, не слишком занудная история.

МОЛОДОСТЬ

В

моей молодости — а она, как теперь кажется, слу-чилась где-то между исчезновением динозавров и появлением Wi-Fi — я возвращался в военное

училище из отпуска на поезде № 7 Ленинград — Севасто-поль: он проходил через мой городок. Поезд этот был не про-сто средством передвижения, а настоящей машиной времени: за эти несколько часов ты успевал прожить маленькую жизнь, обзавестись временными друзьями, врагами, а некоторые даже

встречали любовь — ну или, на крайний случай, тебе приноси-ли стакан в подстаканнике и два кусочка сахара, а на станции можно было купить яблок или просто семечек в газете.

Самое волшебное начиналось, когда мы принимались петлять между скал и туннелей Инкермана, или, как он рань-ше назывался, Белокаменска. Поезд, будто заговоренный, нырял в туннели, выныривал, вздыхал и, наконец, оказывал-ся на берегу Севастопольской бухты. Это было как финаль-ный аккорд симфонии: ты смотришь в окно, а там — ги-гантские, могучие корабли, стоящие так близко к рельсам, что казалось: протяни руку — и потрогаешь швартов. Всё

вокруг — бухта, город, воздух — звенело от утренней све-жести, звуков трубы и громогласной команды: «Флаг гюйс поднять!» Это было как театральное представление, только без занавеса и с орудиями главного калибра.

Корабли, сверкающие свежей краской, были не просто тех-никой — они были живыми. В них чувствовалась душа, пото-му что их любили, о них заботились. На палубах уже строи-лись команды, белели бескозырки и фуражки, и каждый знал свое место. А я, юный курсант с сумкой, полной немного мя-той формы и глупых надежд, замирал у окна, потому что вну-три что-то щелкало: «Ты дома. Здесь твоя гавань».

Эти минуты — как удар током. Корабли казались ска-зочными: массивные, как великаны, и при этом грациозные. Сразу начинала распирать гордость: вот оно, наше — мощ-ное, красивое, непобедимое. Хотелось сразу натянуть беско-зырку, взобраться на палубу и командовать — хотя бы отде-лением матросов. Хотя бы одним матросом…

Сегодня… ну, что сказать. Сейчас таких картин уже не встре-тишь. Время делает с реальностью то же, что и ржавчина — с па-лубой: стирает блеск. И, может, поэтому воспоминания так сильно держатся. Как засохшие пятна от машинного масла на тельняшке — не отстирываются. И хорошо. Потому что в них — живое.

Иногда я ловлю себя на мечте: как бы было здорово сно-ва подняться по трапу, пожать руку вахтенному — такому же молодому и сонному, как когда-то я, — вдохнуть этот чи-стый, с привкусом краски и мазута воздух. Пройтись по пра-вому борту мимо огромных катушек брашпилей, задержаться на полубаке, как старый моряк в рекламной брошюре, сказать что-нибудь дежурно-мудрое вроде: «Вот здесь мы в 86-м…» — и уйти дальше, вглубь корабля. Пройти по коридорам, мимо кают, где над дверями висят таблички с должностями комсо-става, и попасть в кают-компанию, где старпом обязательно травит свою вечную, никем не понятую байку. Взять стакан крепкого, обжигающего чая — и почувствовать, что ты снова часть команды, часть флотской души.

А потом непременно — на мостик. Там — штурман, рулевой. Команда: «Отдать швартовые!» — и сердце замирает. «Сняться с якоря!» — и корабль, приходя в движение, плавно трогается.

«Самый малый — вперед!» — и ты уже плывешь, как по вос-поминаниям, скользишь по зеркальной глади бухты. Малень-кие катера и лодочки улепетывают от тебя, как мышки от серого грозного кота. Мимо памятника затопленным кораблям, мимо Графской пристани, мимо боновых заграждений — в открытое море, туда, где горизонт. Где свобода. Где море, которое не спра-шивает, сколько тебе лет и боишься ты шторма или нет.

Но, как говорится, в одну воду дважды не войдешь. Особен-но если это вода Севастопольской бухты, и ты давно уже боль-ше в «запасе» жизни, чем в строю. Жаль. Но, с другой стороны, лучше пусть останется так — в памяти, где все по флотскому уставу: четко, гордо и с запахом свежей краски.

В своих рассказах я хочу поделиться самыми интересными и запоминающимися историями из времен моей юности — тех сумасшедших, ярких лет, когда я постигал морскую науку в воен-но-морском училище, служил на флоте, а затем продолжил учебу в ленинградской военно-морской академии. Это были годы, когда жизнь била ключом, причем чаще всего по голове, — но с каж-дым ударом я становился немного умнее… или просто веселее.

В

КУПЕ

Т

елефон зазвонил резко, трель как будто врезалась в тишину вагона.

Она взглянула на экран, нахмурилась и решитель-но нажала «отбой».

Через минуту звонок повторился. Ее пальцы нервно дерну-лись, и снова — отказ.

Когда звонок раздался в третий раз, она коротко извинилась и почти выскочила в коридор.

Я остался в купе, но перегородки в поездах тонки, и слова легко просачиваются сквозь металл и пластик.

— Я же просила вас не звонить… — Ее голос дрожал, но в нем звучала сталь. — Я приеду, и мы все обсудим. Сейчас я не хочу говорить!

Тишина. Потом короткий сигнал отбоя.

Анна вернулась минут через десять. Лицо собранное, но гла-за выдавали ее — влажные ресницы, покрасневшие веки. Она села на свое место, какое-то время смотрела в окно, где проно-сились деревни и поля, подсвеченные редкими фонарями.

Я сделал вид, что увлечен страницами своей книги. Пони-мал: спрашивать прямо — значит лезть в чужую боль. Пусть сама решит, захочет ли открыть ее.

Прошло несколько минут молчания. Потом она неожи-данно сказала:

— Продолжайте… пожалуйста. Ее голос был мягче, чем раньше. Внем появилась какая-тохруп-

кость. Словно в этих историях она искала что-то для себя — опору, возможность отвлечься или, может быть, ответ.

Я откашлялся и снова начал читать. Слова ложились в тишину купе, переплетаясь с ритмом колес, и я чув-ствовал, что теперь она слушает не вполуха, не сквозь экран телефона, а по-настоящему.

Первое великое открытие в моей жизни — это, конеч-но, Севастополь. До того момента я не подозревал, что город может быть настолько красивым. Он выглядел так, будто его кто-то вырезал из мрамора и приправил морской славой. Бе-лый камень, парки, памятники, флотская выправка и, главное, удивительно добрые, открытые люди. Я, честно говоря, был готов ожидать чего угодно — от зубастых старшин до грозных адмиралов, — но вместо этого встретил настоящую теплоту, получил очень живое, душевное ощущение: «Ты здесь свой». Хотя внешне я тогда больше напоминал потерянного курсанта с вечной складкой на фланельке и улыбкой в глазах.

Учеба в Высшем военно-морском инженерном училище — это была уже не романтика, а скорее реалити-шоу на выжи-вание. Это место не просто воспитывало характер — оно его буквально выдавливало, как морскую пену из бушующего моря. Но, надо признаться, именно там я впервые понял, что могу если не все, то, по крайней мере, гораздо больше, чем

думал. И хоть иногда хотелось сбежать куда-нибудь в туман-ные дали, обратно в родную Ростовскую область, и прятать-ся за забором родительского сада, я остался.

Само училище было похоже на отдельную вселенную: рас-кинулось на берегу одной из самых живописных бухт Севасто-поля. Территория необъятная, людей много, но всегда можно было найти уединенный угол, чтобы поговорить с собой. Ну, или хотя бы сделать вид, что думаешь о вечном, пока на тебе сушится форма после очередного заплыва в неизвестность. А преподаватели… Вот где была настоящая роскошь. Офице-ры и мичманы с опытом, с умом, с харизмой — каждый мог бы стать героем романа, а не просто лектором по термодинами-ке дизельного двигателя. Я не знаю, почему мне так повезло, но их вклад в мою личность — как хороший якорь в шторм: незаметный, но жизненно необходимый.

Комбинация: училище, город, люди — все это стало для меня не просто обстоятельствами, а настоящим воспитанием. Думаю, если бы остался дома, я бы сейчас был совершенно другим че-ловеком. Может, у меня была бы корова, двое детей и страсть к рыбалке… А может, и нет. Но точно не было бы этих историй. После окончания училища, вопреки всеобщему стремлению уехать в места, где платят больше (все эти суровые Камчатки и морозные базы на Севере), я остался в Севастополе. И, честно, ни на одну минуту об этом не пожалел. Мне повезло: я попал в уникальное подразделение, на не менее уникальный корабль,

и повстречал огромное количество удивительных людей.

Вообще, моя жизнь — это череда знакомств. Иногда мне кажется, что я просто коллекционер людей. Каждый — как отдельная планета со своей орбитой, историей, шутками и трагедиями. Мы вроде бы все из одного теста: одни вузы, одна одежда, — но насколько по-разному мы живем! И это, пожалуй, и есть настоящая магия жизни.

Я расскажу вам о годах службы, о буднях и праздниках, о тревогах, глупостях, победах и, конечно, поражениях (куда ж без них?). Но начать мне бы хотелось… с конца. Хотя нет — не бу-дем забегать вперед. Все по порядку. Вы сами все прочитаете.

Самое удивительное для меня в те годы — это, наверное, как я оказался в инженерном училище, а не в командном. Я по-давал документы в училище имени Нахимова, мечтая стать тем, кем с детства восхищался, — командиром, капитаном. Но, как это часто бывает в жизни, что-то пошло не так. То ли в военкомате пе-репутали бумаги, то ли кто-то решил, что я не такой уж и коман-дир, а скорее инженер, — в общем, документы направили не туда. Вместо того чтобы попасть в им. Нахимова, я оказался в инже-нерном училище, расположенном в бухте Голландия.

Как только я узнал об этом, то прямо в тот же день побе-жал к своему командиру потока. До сих пор помню его фами-лию — Путилин. Он был одним из тех людей, которые могут смотреть на тебя, как на открытый учебник, и при этом не улы-баться. Я тогда подскочил к нему с уверенностью, что сейчас все объясню, документы заберу и отправлюсь туда, где меня ждет слава. Ну, или хотя бы перспективы.

Я сказал ему, что они должны срочно вернуть мои доку-менты и направить меня в то училище, куда я хотел. Путилин посадил меня напротив себя, посмотрел мне в глаза, и знае-те, что сказал? «Слушай, парень, мне с высоты моих сорока с небольшим лет как-то проще разглядеть твою судьбу. И вот что я тебе скажу: жизнь — штука уникальная. И не важно, где ты учишься, главное — чего ты хочешь добиться».

Он продолжил: «Я знаю кучу случаев, когда люди окан-чивали инженерные училища, а потом становились отлич-ными командирами, потому что по-настоящему хотели ими стать. Так что не стоит сейчас суетиться, это не так уж важ-но. Жизнь подскажет тебе, что я был прав».

В тот момент я подумал, что он, наверное, прав — хотя, если честно, тогда я был уверен, что жизнь мне подскажет, как бы-стренько вытащить свои документы и направить их в учили-ще им. Нахимова. Но как-то в глубине души почувствовал, что Путилин говорит что-то важное. Он был мудрым челове-ком, и я вдруг понял, что, возможно, стоит его послушать.

Знаете, что удивительно? Это был тот момент, когда мне впервые стало ясно: не всегда то, что кажется неправильным, оказывается ошибкой. Я остался в инженерном училище, а поз-же в жизни как-то все сложилось так, что я действительно стал командиром — подводного аппарата. И, скажу вам, это было не-вероятно: когда я наводил порядок на своем аппарате, я вдруг понял, что все, чему меня учили, — это не просто абстрактные знания, а реальные навыки, которые могут вывести тебя на со-вершенно новый уровень и которые мне очень помогли. Ведь недаром в американских ВМФ командирами подводных лодок назначают механиков, потому что они лучше знают матчасть.

В тот момент мне, честно говоря, было сложно поверить,

но так и произошло. Я искренне благодарен Путилину за этот совет — даже если тогда я был полон недоумения, сейчас, вспоминая тот разговор, ловлю себя на мысли, что, возможно, его слова изменили мою жизнь в лучшую сторону.

Вот так и получилось, что я окончил инженерное учили-ще, а в итоге стал тем, кем и мечтал. Командиром, но только не на боевом корабле, а в мире подводных машин, где каждый твой шаг — словно прыжок в неизведанные глубины.

В самом начале своих рассказов я уже, если помните, сето-вал на прелести жизни в военном училище. Ах, эти годы! Подъ-ем в 7.00, каша в железной миске, вместо кофе — кофейный на-питок с цикорием, романтика с привкусом наряда вне очереди.

Но сегодня мне также хочется рассказать и о другой жиз-ни — о Севастополе, о времени, когда я был уже не курсантом с вечно начищенной бляхой, а вполне себе офицером. Почти свободным человеком. Ну, или хотя бы делающим вид.

Если старший курс казался мне уже чем-то вроде при-граничной зоны свободы — где на горизонте виден выход, но еще за колючкой, — то жизнь офицера воспринималась как нечто совершенно фантастическое. В общем, почти рай. Причем не в переносном смысле, а почти в буквальном — с зар-платой аж в 300 рублей (по тем временам — это о-го-го), с лич-ным автомобилем (пусть и таким, который глох на каждом пово-роте) и, внимание, с жильем. Пусть съемным, пусть скромным, но своим. Закрыл дверь — и ты в автономном плавании.

Главное же — наконец-то разрешили носить гражданскую одежду! Да, дорогой читатель, ты, возможно, не поймешь, но для нас, курсантов, даже мысль о джинсах была почти уго-ловно наказуема. А тут — пожалуйста. Хочешь — в куртке, хочешь — в футболке с модным (на тот момент) орлом «Мон-тана». Даже вельвет носили — смело, гордо, по-офицерски.

Свобода проникала во все поры. Я вспоминал, как в училище нас гоняли по пятикилометровым марш-броскам в кирзовых бо-тинках (мы их называли «прогары» или «гады»), которые весили больше, чем сам курсант после утренней зарядки. Мы не бега-ли — мы гремели, как кавалерия Суворова при переправе через Альпы. А потом, когда удавалось выбраться в город и натянуть простые кеды, — такое ощущение, что ноги вот-вот оторвутся от земли. Летел! Почти как Чкалов под Дворцовым мостом.

Вот и офицерская жизнь вызывала те же эмоции. Ты вдруг понимал: у тебя есть выходной. И он — твой. Никто не за-ставляет строиться, никто не орет в мегафон. Можно поехать на пляж. А можно — в кино. Можно отправиться в ресторан, потратить часть зарплаты на бефстроганов и шампанское и ни перед кем за это не отчитываться.

А особенно сладко было проснуться под утро… вернее, лечь спать под утро. После веселой ночи, прогулок по набе-режной, танцев, разговоров о жизни — и никто не кричит:

«Рота, подъем!» Никто не спрашивает: «Почему бляха не бле-стит, товарищ курсант?» Потому что ты уже не курсант. Ты офицер. Почти хозяин своей судьбы.

Хотя, надо признать, Севастополь — это не Ялта (куда мы, кстати, регулярно катались, когда душа просила просторов и южного солнца). Севастополь был и остается городом су-ровым. Морским. Военным. Улицы с выправкой, как у комен-данта, полковника Бедарева, который был в 80-е годы грозой всех военнослужащих города и о котором слагали легенды. Тут нельзя было расслабиться совсем — за плечом всегда чувство-вался взгляд города, строгий, внимательный, потому что все в этом городе или служили, или были родственниками моря-ков, или хотели выйти замуж за моряка.

Но все равно… Это было время особенное. Молодость, свобода, немного денег, первый руль, первый балкон с видом на бухту и ощущение, что все только начинается.

Вот такие были времена. Сегодня, оглядываясь назад, вспо-минаешь не столько трудности, сколько то, как сладко они сме-нялись маленькими радостями. И становится немного груст-но — но по-хорошему. По-настоящему.

Стрелки часов уверенно ползли к полуночи. В купе цари-ла тихая усталость дороги: вагон слегка покачивался, за окном проплывали редкие огни полустанков, и все это складывалось в ритм — колеса отбивали свою вечную песню: тук-тук, тук-тук. Я поймал себя на мысли, что, наверное, уже перегрузил свою попутчицу историями. Пусть даже ей и стало чуть инте-

реснее, но утомить человека в пути проще простого.

— Может, свет выключим? — предложил я. — Утром, если захотите, продолжим.

Она коротко кивнула, и мы погрузились в полумрак.

Я долго не мог заснуть. Мысли ходили кругами: о том, как пройдет встреча с сослуживцами, что скажут о моей книге те, с кем мы когда-то делили и радость, и риск. Я представлял их лица, морщины у глаз, их смех — тот самый, который не спутаешь ни с чем.

Но куда настойчивее этих воспоминаний возвращался об-раз моей попутчицы. Что-то ее мучило. Это чувствовалось во всем: в резком тоне бесед по телефону, в сжатых пальцах на коленях, в том, как блеснули слезы на ресницах, когда она вернулась в купе. Анна будто несла в себе тайну, тяжелую и личную, которую не хотела никому доверять.

Поезд мчался сквозь ночь, и мне казалось, что эта тайна тоже едет с нами, сидит здесь, между нашими полками.

Утро в поезде приходит не сразу, а как-то украдкой. Сна-чала меня разбудил стук колес, ставший чуть мягче, будто они осторожно шли по мосту. Потом — слабый свет, про-бившийся сквозь занавеску, и запах кипятка — проводница уже разносила утренние подстаканники.

Я сел, прикрыв глаза рукой, и увидел, что моя попутчица тоже не спала. Она сидела на своей полке, обхватив колени, и смотрела в окно. Лицо у нее было уставшее, но не от сна — от мыслей.

—

Доброе

утро,

—

сказал

я

негромко. Она кивнула:

—

Доброе.

Вы,

наверное,

хорошо

спали?

—

Не

очень.

Колеса

шумят,

да

и

мысли

мешают. Она улыбнулась, но грустно.

—

Мне тоже. Даже если бы поезд стоял на месте, я бы

все равно не уснула.

Мы замолчали. Проводница принесла чай — тот самый, с тонкой долькой лимона, и печенье «Юбилейное», которое в поезде почему-то всегда кажется вкуснее, чем дома.

Она взяла стакан в руки, подержала немного, глядя, как в янтарной жидкости плавает кружочек лимона. Потом ска-зала тихо, будто боялась, что ее услышит весь вагон:

—

Знаете…

Я

ведь

еду

не

отдыхать.

И

не

в

командировку.

Я

ничего

не

ответил,

только

кивнул,

показывая,

что

слушаю.

—

У

меня…

мама

тяжело

больна.

Врачи

сказали, что

жить

ей

осталось

недолго.

И

перед

самой

болезнью… она открыла мне правду. — Анна замолчала, словно прове-ряя, стоит ли говорить дальше. — Мой отец… живет в Сева-стополе. И он никогда не знал обо мне.

Она резко отставила стакан, словно обожглась.

—

Всю

жизнь

мама

молчала.

А

теперь,

когда

уходит…

И

вот

я

еду

к

нему.

Сказать,

что

я

есть.

Это

ее

последнее

желание.

…

—

Ну,

что

вы

замолчали,

продолжайте,

—

обратилась

ко

мне

она.

«ОПЕЛЬ»

—

НА

КВАРТИРУ

С

лучались в моей жизни разные эпизоды, но один осо-бенно запомнился. Дело происходило в конце 80-х. Мо-лодежь теперь и представить не может, как в советское

время было сложно с жильем: квартиру нельзя купить, ее выдает государство, и продать официально нельзя, а желания жить отдель-но — хоть отбавляй. Каждый выкручивался как мог.

Я тогда был холостой, молодой, с перспективами неяс-ными, но с мечтой о собственном угле. И вот однажды мой знакомый, Серега Константинов, человек с опытом житей-ским и подходом гибким, сказал:

—

Помочь

могу.

Есть

вариант.

И назначил встречу в кафе в центре.

В назначенное время за столик села она — женщина лет сорока пяти, с ухоженным лицом, уверенным взглядом и мане-рами, от которых веяло сразу и стилем, и улицей.

—

Есть у меня квартира, на Большой Морской, — сказала она с паузой, как будто в кино. — Обменяю на машину. Ту, что ты из Германии пригнал. Opel Rekord.

Я чуть не поперхнулся кофе:

—

Так

просто?

—

Не совсем, — усмехнулась она. — Надо будет заклю-чить фиктивный брак. Пропишу тебя — потом разведемся. Машина моя, квартира — твоя. Чисто.

Выглядело все как в фильме, где герой еще не знает, что второй акт уже написан без него.

Меня, честно говоря, не столько юридическая сторона сму-щала, сколько детали схемы. Ну хорошо, распишемся, пропи-шет… А когда она выпишется? А если не разведемся? И во-обще — когда я должен отдать машину? До? После? Вместе с цветами и шампанским? Слишком много «если».

Через пару дней она позвонила и позвала на еще одну встречу. В том же кафе. Я пришел, как положено: с буке-тиком, чтобы выглядеть прилично. Она — в ярко-красном брючном костюме, прическа с лаком, как будто со съемок передачи «Поле чудес», только кто должен угадывать сло-во — не ясно. Но вскоре мне стало понятно, что это слово

«мошенники». Но давайте по порядку…

—

Знаешь,

—

сказала

она,

—

моя

квартира

стоит

дороже

тво-

ей

машины.

Давай-ка

ты

еще

три

тысячи

накинешь.

До

ЗАГСа.

Аргумент весомый, и вроде бы по-честному. Но во мне уже зашевелился внутренний опер УГРО — что-то тут не вяза-

лось. Я изобразил на лице задумчивость и вдруг краем глаза увидел мужчину за пределами кафе, на лужайке, который, как мне показалось, делал знаки рукой моей даме. А поймав мой взгляд, тут же стал изображать человека, который зани-мается йогой. Причем это получилось очень непринужден-но, и я даже на какое-то время подумал, что так оно и есть. В общем, я не подал вида и, закончив беседу, встал.

Попрощались. Женщина осталась в кафе, а я сел в машину и поехал — но мысли не давали покоя. Крутил в голове раз-говор, прикидывал, размышлял. Сделал круг по центру и по-думал: «А ну-ка, загляну обратно. Мало ли». Возвращаюсь в кафе, захожу тихо — и что я вижу?

За ее столиком сидят двое. Такие типажи, что не перепу-таешь: волосы назад, куртки кожаные, повадки, как у ребят, что «пасутся» возле «Каштана», наблюдая за лохами. Типич-ные разводчики, с фантазией и с хваткой. И один из них — тот, что занимался йогой.

Я сел у перегородки — и, будто в кино, начал подслуши-вать. Услышал ровно то, чего больше всего боялся:

— До ЗАГСа он машину и деньги отдаст, а потом — гуляй, Вася. Ни квартиры, ни прописки. Разведем его, как мальчишку.

Затылок бросило в жар. Подумал: «Вот дурак! А ведь почти поверил. Почти вляпался». Но бог отвел, как говорится.

Вышел я на улицу — и впервые за долгое время вдохнул севастопольский воздух с особым вкусом. Там, где Большая Морская встречает бульвары и судьбы, где за чаркой можно продать судьбу, но лучше вовремя отойти от стола.

КИНО

К

инематограф не просто вошел в мою жизнь — он ворвался, словно неистовый ураган, сметая на сво-ем пути все обыденное и серое. Хотя, если быть

честным, до определенного возраста кино было для меня чем-то далеким и почти мифическим.

В раннем детстве экран — тот самый, тускло мерцающий ящик в углу комнаты — показывал черно-белые мультфильмы, которые длились жалкие 10-15 минут в день. И это в те драгоцен-ные часы, когда улица звала криками друзей, ревом мопедов (или, как их называли, моторчиков) и стуком мячей об асфальт. Нет, та-кие мультфильмы не могли оставить на душе заметного следа — разве что легкое воспоминание о зайце и волке из «Ну, погоди!».

По-настоящему кино раскрылось мне лет в тринадцать, как раз тогда, когда внутренний мир подростка особенно уяз-вим, полон великих открытий и смелых мечтаний. Мой отец тогда работал директором Дворца культуры — того самого, что пахнет пыльными шторами сцены, кожзамом сидений и затихающим только к ночи многоголосьем музыкальных инструментов в различных кружках. В один из них ходил и я. Но главное — в этом Дворце имелся кинотеатр. И у меня, как у сына директора, был безлимитный, почти магический доступ в кинобудку — или, лучше, кинорубку.