Морские рассказы

Илькам Файзулин, Олег Глущенко

Морские рассказы

МОРСКИЕ РАССКАЗЫ

ГЛУЩЕНКО О. И. ФАЙЗУЛИН И. И.

РАССКАЗЫ

ОЛЕГА ГЛУЩЕНКО

Дорога в Севастополь

Я ехал в Пулково с привычной уверенностью человека, который умеет планировать свои дела: все рассчитано, все под контролем. Впереди меня ждали Севастополь, море, встреча с ветеранами-подводниками — моими братьями по службе, людьми, с которыми я делил тьму и сталь глубин. Я вез туда не только себя, но и свою книгу рассказов о службе. Для меня это не просто сборник воспоминаний — это память, которую я обязан был разделить с теми, кто служил в тех же отсеках, дышал тем же воздухом.

Но стоило мне войти в зал вылетов, как привычный ритм треснул. Табло горело красным: «Рейсы задержаны. Рейсы отменены». Люди лежали прямо на полу, укрываясь куртками и пледами. Кто‑то плакал, кто‑то спорил, кто‑то безнадежно пил кофе в пластиковых стаканчиках. По громкой связи повторяли сухую формулу: «Аэропорт закрыт из‑за угрозы БПЛА».

Я понял сразу: если останусь здесь, не успею.

Такси, пробки, злое гудение клаксонов. Петербург в этот час казался особенно каменным и равнодушным. И вот — Московский вокзал. Толпа, запахи железной дороги, гул голосов. В кассах — одно и то же:

— Билетов нет. Совсем.

Уже на выходе из зала меня окликнула кассирша:

— Разве что… через турфирму. У них квота.

Я шел по узким подворотням, выискивал нужную дверь среди вывесок с облезшей краской. Турфирма встретила сонной девушкой за стойкой, которая смотрела на меня так, будто у нее был целый век в запасе.

— Есть один билет. В СВ. Но… место женское. Второе уже выкупила женщина. Если только она сама согласится, чтобы вы ехали с ней.

— Давайте ее телефон.

Она нехотя протянула бумажку; разговор был коротким.

— Нет. — Голос женщины стал резким и холодным. — Я не поеду с незнакомым мужчиной.

Трубка щелкнула.

Я набрал сообщение. Коротко и честно:

«Я бывший офицер-подводник. Еду в Севастополь на встречу ветеранов, чтобы представить книгу о нашей службе. Для меня это очень важно. Прошу вас, помогите! И вообще, мне уже много лет, и обещаю: приставать не буду».

Минуты тянулись вязко. Наконец пришел ответ:

«Знаете, меньше всего я хотела бы ехать в одном купе с моряком, но, видимо, это моя карма. Ладно, я согласна, но не рассчитывайте на разговоры».

Так я оказался в купе напротив нее. Молодая приятная женщина, лет тридцати пяти — сорока. Дорогой костюм, деловой вид, глаза, усталые от телефонов и переговоров. Она говорила резко, быстро, словно каждое слово было выстрелом. Бумаги, папки, звонки… Весь ее мир — в этих сигналах.

Я пытался заговорить, но она только улыбалась краем губ и отворачивалась к окну. Я достал свою книгу — привычный якорь. Листы шелестнули, и она наконец спросила:

— А что это у вас?

— Моя книга. Истории службы в Севастополе, на подводных аппаратах. Если не возражаете, могу прочесть пару страниц.

Она пожала плечами:

— Может, в следующий раз.

Я понял. Она снова отвернулась, экран телефона отражался в ее глазах.

Поезд остановился на станции. «Стоянка — двадцать минут!» — объявила проводница. Я вышел на платформу — подышать свободным воздухом, пропитанным угольным дымом и ароматом чего‑то сладкого из буфета. Она тоже вышла, но держалась в стороне.

Постояв пару минут, моя попутчица, видимо, почувствовала дискомфорт и первая вернулась в вагон. И вдруг — крик. Ее.

Я бросился на помощь. Ее сумка исчезла. Женщина стояла посреди купе, растерянная, в слезах.

Я выскочил на перрон. Люди спешили к своим вагонам. И там, среди бегущих фигур, я увидел его — молодого парня с зеленой сумочкой в руках. Он скользил вдоль состава, словно тень.

Я сорвался с места, но не побежал — годы службы научили, что важнее действовать головой. Я подлетел к проводнице:

— По рации! Срочно! Вон тот парень — с зеленой сумкой. Сообщите начальнику поезда!

Через пять минут его уже задержали у входа в здание вокзала. До отправления оставалось всего ничего, но сумку успели вернуть. Женщина прижала ее к груди так, словно это была не просто вещь, а часть ее самой.

Мы вернулись в купе. Проводница принесла чай в подстаканниках, пару печений курабье. Я заметил на ее лице улыбку — маленькую, едва заметную, но все же настоящую.

Я снова открыл книгу.

— Хотите послушать?

Она кивнула. Уже без отстраненности. И поезд снова тронулся, увозя нас обоих все ближе к Севастополю и к тем историям, которые должны были многое изменить.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Иногда, вспоминая старую детскую песенку

«Из чего же, из чего же сделаны наши…», я ловлю

себя на мысли, что с возрастом начинаешь подставлять туда что‑то свое. То из ностальгии, то от переизбытка жизненного опыта, то из здорового пофигизма — в общем, у почтенного возраста свои бонусы. Вот раньше думал: «Из мармелада и шоколада», а теперь — «Из воспоминаний, забытых имен и историй, которые я уже трижды рассказывал, но все равно перескажу».

Со временем начинаешь понимать, что большая часть нас — это, по сути, архив. Такой себе внутренний склад, где воспоминания расставлены по пыльным полочкам. Иногда туда заглядываешь просто за компанию — и, как назло, вместо того, что искал, в руки попадается история, которую ты уже успел забыть… и слава богу. Но нет, она вылезает, машет тебе рукой, и ты уже сидишь и вспоминаешь, как это было, прикидывая, кому бы это теперь всучить.

Все мы красиво говорим: «Надо жить настоящим», «Смотри в будущее!» — и, конечно, это правильно. Но стоит собраться с друзьями — и все, понеслось: «А помнишь?..», «А тогда мы…», и весь ваш светлый взгляд в будущее накрывается теплым пледом воспоминаний. Да что там, прошлое — это ведь не просто милые моменты. Это библиотека опыта. Иногда — весьма полезного, иногда — очень поучительного, а иногда… ну, скажем честно, просто повод посмеяться.

Вот, например, возьми обычную библиотеку. Стоит себе книжка, написанная лет эдак 50 назад, — текст в ней никуда не делся. Открыл — и читай. А с воспоминаниями так не прокатит. Вчера ты помнил, что, когда впервые пришел на танцы в седьмом классе, был в красной рубашке, сегодня — что в синей, а завтра вообще забудешь, участвовал ли ты в той истории или тебе ее просто рассказал кто‑то из знакомых. Но если ты эту историю уже кому‑то рассказывал, то, скорее всего, немного приукрасил — для антуража. И в следующий раз она выйдет из архива уже с новыми спецэффектами. Ну, чтобы слушателю было интереснее. Да и самому приятнее: где еще ты герой, если не в своих байках?

Конечно, если рассказов много, они начинают смешиваться. Рассказываешь историю 20‑летней давности — и тут же в голову лезет эпизод из 30‑летней. Начинается каша. Вот ты уже в 1995‑м, но почему‑то рядом стоит и пьет кофе твой друг из 2008‑го, а его там быть не могло в принципе. Память — она такая. Смешала, приправила, подала.

Но, честно говоря, в этом, по‑моему, нет ничего плохого. Люди ведь не за датами пришли, а за историей. Им интересно слушать, если ты сам горишь своим рассказом. А если для этого надо добавить немного юмора, чуть‑чуть драмы и пригоршню приукрашивания — то почему бы и нет?

Так что вот я сейчас и пытаюсь собрать свои истории, как мозаики. Немного кривые, немного разномастные, но — мои. Может, кому‑то и будет интересно их почитать. А если нет — ну что ж, значит, в следующий раз добавлю больше драмы. Или придумаю, что все это было на подводной лодке. Там любая история звучит убедительнее.

В дверь купе постучали; вошел начальник поезда — он выразил сожаление по поводу инцидента с воровством, а мы, наоборот, поблагодарили его за оперативность. В общем, поулыбавшись и сказав друг другу много добрых слов, мы вернулись к моей книге.

Пожалуй, я расскажу о своем детстве: так вам проще будет понять, как рождается морской характер.

Ну вот, к примеру, маленькая история из детства.

ПИОНЕРСКИЙ РИТУАЛ

Кто из советских школьников не помнит,

что в День пионерии их бесплатно пускали

в кино? Но это уже в мае, а в апреле был священный ритуал — торжественный прием в пионеры 22 апреля, в день рождения самого Владимира Ильича.

Вот и мне, как образцовому третьекласснику, предстояло встать в строй юных ленинцев.

Но судьба, известная шутница, решила устроить мне испытание посерьезнее — в тот, 1973‑й, год 22 апреля выпало не просто на воскресенье, а на *самую что ни на есть Пасху*.

Церемонию перенесли на 23‑е, а я в воскресенье, 22 апреля, проснулся в радостном предвкушении выходного дня и отправился во двор — поиграть с друзьями.

Там меня уже поджидал Мишка, мой верный соратник по хулиганским экспериментам, в компании двух таких же «героев». Он что‑то замышлял, но я, конечно, даже не догадывался, что этот день навсегда войдет в мою личную историю как «Пасхальный провал».

— Пошли на кладбище! — прошептал Мишка с видом заговорщика.

— Зачем? — удивился я.

— Ну как зачем? Пасха, люди поминают, выпивают… Может, и нам перепадет?

Честно говоря, в свои десять лет я не питал особой страсти к алкоголю; но разве можно подвести товарищей!

Кладбище в тот день было, как проходной двор: бабушки в платочках, дедушки с авоськами, цветы, куличи… и, конечно, ритуальные сто грамм. Правда, ни один взрослый в здравом уме не стал бы наливать водку малолетним хулиганам.

Но Мишка, наш гений импровизации, быстро нашел «бесхозную» могилу — родственники уже ушли, оставив на памятнике полбутылки «беленькой», печенье «Юбилейное» и несколько барбарисок.

— Вот и мы сейчас разговеемся! — торжествующе прошептал Мишка, загребая «трофеи».

Первый глоток водки стал для нас шоком. Горько, противно, а главное — совсем не похоже на лимонад.

Но Мишка, как истинный лидер, не сдавался:

— Ничего, сейчас найдем кого‑нибудь, кто нам даст тару, а в рюмке это будет напиток что надо. Главное — выпить на выдохе! — сказал он, как настоящий профессионал.

И вот мы уже крадемся между могил, пока не замечаем двух женщин, склонившихся над одним из памятников со звездочкой вверху.

Они стоят спиной, тихо беседуют… И тут Мишка (видимо, двух глотков из горлышка ему хватило, и он стал смелее), недолго думая, выдает:

— Эй! Бабульки, не дадите стаканчик нам? А то мы тут… в общем, похмелиться надо.

Женщины обернулись — и тут мое сердце упало в драные кеды.

Одна из «бабулек» оказалась… учительницей из параллельного класса.

Дальше — как в тумане: визг, вопли, погоня, коленки, содранные об кладбищенские кусты.

Мы рванули с кладбища, как ошпаренные, даже бутылка полетела в крапиву.

Наутро, когда вся школа строилась на торжественную линейку, нас величественно выдернули из строя и объявили, что в пионеры мы не годимся; слава богу, что родителей в школу не вызвали.

Мечта о красном галстуке рухнула.

Но я не сдался! Через пару месяцев мы с родителями переехали, и в новой школе я героически притворился пионером, надев галстук на 1 сентября.

Никто не проверил. А «ксиву», как говорил герой фильма Гайдая, по этому случаю не выдавали.

Вот такой у меня был пионерский ритуал.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ (14 ЛЕТ)

Видимо, это случилось где‑то между третьим просмотром индийского шедевра «Зита и Гита» и очередным

черно-белым советским фильмом про важность трудового подвига шахтеров-стахановцев с песней «Что ты знаешь о солнце, если в шахте ты не был», которую я много раз перефразировал потом: «Что ты знаешь о суше, если в море ты не был».

В общем, видимо, под действием прогрессивного индийского кинематографа, с его вечными танцами под дождем и глазами, полными трагедии, у меня вдруг… случилась первая любовь.

Речь идет о тех дивных временах, когда в моде были у мальчиков туфли на каблуке и водолазки, в портфелях — тетради с Лениным, а в голове — смесь романтизма, советской этики и гормонального шторма. Я только что окончил седьмой класс, было лето, пионерские лагеря пролетели мимо — наверное, родителям показалось, что ребенок, как домашняя герань, вполне способен выжить без смены обстановки.

Мы, местные мальчишки, придумали гениальную версию для объяснения ночевок под открытым небом: дескать, у нас дома спать жарко (про кондиционеры мы даже не слышали), и мы, значит, практикуем терапевтический сон на свежем воздухе. По этой причине в саду была установлена старая железная кровать с пружинами, которые скрипели, как потертое седло д’Артаньяна, — обтянутая старым тюлем от комаров.

И вот, когда родители погружались в сон, а в эфире шла «Кинопанорама» в повторе, мы сбегали через дырку в заборе на соседнюю улицу. Там, между сиренью и облупленными скамейками, уже ждали девчонки — такие же беглянки из соседних дворов. Мы болтали, хохотали, обсуждали наших учителей, играли в какие‑то примитивные игры вроде «бутылочки» и, разумеется, формировали первые пары — по законам симпатии, не подкрепленной еще ни разумом, ни логикой.

Среди этих ребят была и девочка, в которую я действительно влюбился, — она тоже жила здесь. И хотя тоже сидела на наших лавочках, но как‑то ее не касались светлячки и наш комариный романтизм. Мы учились в одной школе, но не в одном классе. Она была… как будто из другого фильма.

Звали ее то ли Лариса, то ли Светлана — не помню, я всегда путал женские имена. Причем полюбил я ее не за глаза, не за смех, не за походку — нет. Причина куда более пикантная. И я почти уверен: вы ее не угадаете. Особенно молодежь, у которой сегодня «любовь» измеряется числом лайков и реакций в мессенджере.

Дело в том, что Светлана собирала и разбирала автомат Калашникова… за 27 секунд.

Да-да. Это был школьный рекорд, абсолютный, почти мифический. Даже старшеклассники — бугры с голосом, как у Левитана, — не могли ее догнать. А Светлана сражалась с АКМ так, словно родилась в семье, где папа был комсоставом в бронетанковой дивизии. Я смотрел на нее и понимал: вот она, любовь. Хрупкая, с косичкой — и смертоносная.

Сейчас бы ее, наверное, сравнили с Умой Турман из «Убить Билла» или Женщиной-Кошкой. Но тогда для меня она была просто Светка. Первая любовь и эталон военной грации.

Но вернемся в наш сад. Там тоже кипели страсти — пусть не Болливуд, но драма была что надо. Я в нашей уличной компании считался чем‑то вроде лидера. То ли из‑за роста, то ли потому, что умел рисовать Ленина, как на значке октябрят. И по этой негласной иерархии мне досталась та самая Светлана, покорительница АКМ.

Однако был и конкурент — мой одноклассник, Николай. Неглупый малый, но резковат. Видимо, в его голове тоже крутились сценарии индийских фильмов, потому что однажды он подошел ко мне, вздохнул с надрывом и заявил:

— Знаешь, мне она нравится. Так что ты давай уступай. Ну, по‑дружески, а то, если что, могу и в лоб дать.

Я был потрясен, как будто он предложил мне отдать свой хлебный паек времен войны.

Естественно, в тот миг я растерялся — сказал что‑то невнятное про «родители зовут» и ретировался домой, поджав хвост, как разведчик, не завершивший операцию в тылу врага.

Ночь я провел в раздумьях. Утром вышел во всеоружии. Подхожу к Коле, беру за локоть, говорю:

— Ну‑ка, отойдем.

(Так в те годы начинались поединки. Не по Уголовному кодексу, но по понятиям.)

— Значит, так, — объясняю. — Ты что мне вчера сказал? Хочешь драться? Пойдем. Без свидетелей. Победитель получает все, проигравший остается там, где и был. По-честному.

Николай заметно побледнел. Видимо, в его сценарии я должен был заплакать и отдать все добровольно. Он заерзал, начал мяться и, наконец, выдал:

— Да ты что… Я пошутил. Конечно, она твоя. Я не собирался драться.

Вот так и закончилась эта маленькая драма. Без крови, без слез, но с важным жизненным уроком. Эту историю я рассказываю для своих юных читателей. Иногда, чтобы выиграть, нужно просто сделать шаг назад, взять паузу — не сдаваясь, а чтобы вернуться более уверенным. В тот день я понял: пауза — не слабость. Это стратегия.

И, возможно, будь я чаще таким мудрым в жизни, как тогда, в седьмом классе, — избежал бы многих неудач.

Но, впрочем, кто из нас в 13‑14 лет знал, что делает? Главное — мы верили в любовь, дружбу и честную дуэль за сердце девчонки. А еще верили, что сборка автомата — достойное основание для романтической привязанности.

И знаете… до сих пор в этом не сомневаюсь.

Немного позже мой рассказ стал почти не слышен — в соседнем купе компания весельчаков включила музыку на телефоне и громко смеялась. Она с досадой прикрыла глаза.

— Вот так и до утра, — пробормотала Анна (так звали мою попутчицу).

— Хотите, попробуем их уговорить? — предложил я.

— А вы думаете, получится?

Мы пошли вдвоем. Я заглянул и спокойно сказал:

— Друзья, если вы будете шуметь всю ночь, я не смогу представить свою книгу. А эта дама — выспаться. Может, пойдем на компромисс?

Компания засмеялась, но звук убавила. Вернувшись, она впервые улыбнулась.

— Ну надо же. Обычно такие только громче начинают.

— Секрет подводника, — ответил я. — Там всегда нужно договариваться, а не кричать. Под водой все равны.

МЕМУАРЫ

Я вот как‑то задумался над одной интересной вещью.

Многие известные люди, когда доживают до почтенного возраста, вдруг начинают писать мемуары. И вроде бы все логично — человек пожил, многое повидал, есть что рассказать. Но вот беда: в девяти случаях из десяти эти воспоминания оказываются ужасно скучными. Сухими, как флотский сухой паек. Хотя человек — не последний в истории: политик, ученый, артист, герой своего времени! Ну как же так?

Я долго думал, в чем дело. И понял: проблема, во‑первых, в том, что они все это пишут в те годы, когда события стерлись в памяти, как старые чернила. Мемуаристы уже не вспоминают, а скорее констатируют факты. Мол, в таком‑то году я поехал туда‑то, делал то‑то, вернулся тогда‑то. И все. Без запахов, без голосов, без красок, без того самого духа жизни. Как говорят художники, нет воздуха в картине.

Вот, допустим, я пишу: «В 1980 году я был в стройотряде, мы строили животноводческий комплекс (в простонародье — свинарник). Нас разместили в палатке, жили вшестером. Питание было скромным, но сытным. Работа начиналась в семь утра. Было тяжело, но мы справились. Победа социализма!» Ну да, факт есть, но читать это — все равно что инструкцию по эксплуатации к бритве.

А теперь представим другую картину. Я, к примеру, вспоминаю, как ехал на эту стройку в поезде, где попутчиком оказался чекист, который, выпив три рюмки самогона, всю дорогу рассказывал, как лично в Ялте в ресторане ловил шпиков. И как я просил его замолчать, боясь, что утром, когда он протрезвеет, — вспомнит и на допрос вызовет. Или как по вечерам, уставший после смены, желая насладиться вечерней прохладой на берегу водоема, я тайком подглядывал за бухгалтершей, которая с загадочной регулярностью купалась в местной речушке при луне, — и так элегантно, что хотелось продавать билеты на это представление. Потому что делала она это с чувством собственного достоинства и ни разу не подала вида, что замечает меня, хотя это было неизбежно. Или как бригадир, натуральный тиран, заставлял нас сортировать гравий по цвету, якобы «для эстетики», — а потом выяснилось, что он дальтоник и не может отличить траву от асфальта.

Вот это уже история! И пусть в ней, может, и нет глобальной значимости, но зато она живая. В ней — настроение, характеры, запах костра, комары и тот странный вкус первого шашлыка на самодельном мангале, где вместо шампуров — ивовые прутики.

И еще. Анализируя жизненные истории своих знакомых (ну и свою, чего уж скрывать), я все больше убеждаюсь: мы, взрослые, — на самом деле просто дети, которым выдали паспорт и водительское удостоверение. Мы отчаянно стараемся реализовать те самые подростковые мечты и победить комплексы, которые тянутся за нами с тех времен, когда у нас были прыщи, мечты и не было денег.

Ну вот, например. Был ты маленьким, худым, плюгавеньким. Девочки — особенно красивые и высокие — проходили, как мимо фонарного столба: замечают, но не останавливаются. А потом ты вырастаешь, подтягиваешь пресс, подтягиваешь связи, чего‑то добиваешься — и, разумеется, твоей женой становится именно такая: высокая, красивая, и чтобы обязательно напоминала тех, кто когда‑то на тебя не смотрел. И ты, стоя рядом, как бы говоришь всему миру: «Вот, смотрите, я добился чего хотел!»

Или другой пример: у соседа была «Волга», а у тебя дома — максимум велосипед «Салют» с погнутым крылом. Папа хоть и золотой человек, но даже «Запорожец» ему был не по карману. И вот ты растешь с мыслью: «Ничего, зато я вырасту — и куплю себе такую машину, чтобы у нее фары были умнее, чем весь наш класс вместе взятый!» А когда покупаешь — не столько радуешься, сколько чувствуешь: «Ну вот, подростковому мне можно гордо вручить кубок за личную компенсацию детских обид».

Собственно, думаю, что именно такой подростковый максимализм и стал моим топливом. Я рос на окраине города, и на почтовом конверте писал: «Ростовская область, Советский район, поселок Интернациональный» — и потом какое‑то невзрачное название улицы типа Железнодорожная, а хотелось написать: «Москва, проспект Академика Королева, 12» — красиво и коротко. Рос в семье, где деньги считались чаще не по купюрам, а по медякам. Родители дали мне главное — любовь, честность и умение варить борщи из ничего. Но айфонов, поездок на море и занятий в кружке верховой езды мне не перепало. Всего, чего добился, — добился, как говорится, вручную, иногда с помощью лома и хитрости.

Так что, оглядываясь назад, понимаю: я просто очень старался доказать тому худенькому мальчику из прошлого, что все у нас получится. И, кажется, он мной доволен. Хотя иногда он мне «говорит»: мог бы машину и подороже выбрать… Но после вертолета я вообще, садясь за руль любой машины, думаю: хорошо, что ее можно остановить практически в любой момент.

И вот именно это я сейчас стараюсь сделать: копаюсь в своем архиве памяти, как в старом сундуке на чердаке. Выкидываю пыльные, скучные справки и заметки и оставляю те истории, от которых самому становится смешно, неловко или даже немного грустно. Где хочется воскликнуть: «Вот это была жизнь!»

Я не претендую на роль великого мемуариста. Я просто хочу, чтобы человек, открывший мои воспоминания, уже не мог оторваться. Чтобы они походили не на школьный учебник, а на вечерний разговор с хорошим собеседником, в котором есть и смех, и правда, и немного фантазии. Потому что если уж и писать про жизнь — то так, чтобы она снова ожила на бумаге. А не скучала в строчках.

Ведь что такое мемуары? Это не отчет. Это попытка рассказать, как это все было — не по датам, а по ощущениям. Как поет певица Елена Ваенга, важно не что, а как. И если мне удастся найти этот баланс между тем, что хочу сказать я, и тем, что интересно читателю, — тогда, может быть, получится не просто книга, а что‑то большее. Живая. Настоящая. И, надеюсь, не слишком занудная история.

МОЛОДОСТЬ

В моей молодости — а она, как теперь кажется, случилась где‑то между исчезновением динозавров

и появлением Wi-Fi — я возвращался в военное училище из отпуска на поезде № 7 Ленинград — Севастополь: он проходил через мой городок. Поезд этот был не просто средством передвижения, а настоящей машиной времени: за эти несколько часов ты успевал прожить маленькую жизнь, обзавестись временными друзьями, врагами, а некоторые даже встречали любовь — ну или, на крайний случай, тебе приносили стакан в подстаканнике и два кусочка сахара, а на станции можно было купить яблок или просто семечек в газете.

Самое волшебное начиналось, когда мы принимались петлять между скал и туннелей Инкермана, или, как он раньше назывался, Белокаменска. Поезд, будто заговоренный, нырял в туннели, выныривал, вздыхал и, наконец, оказывался на берегу Севастопольской бухты. Это было как финальный аккорд симфонии: ты смотришь в окно, а там — гигантские, могучие корабли, стоящие так близко к рельсам, что казалось: протяни руку — и потрогаешь швартов. Всё вокруг — бухта, город, воздух — звенело от утренней свежести, звуков трубы и громогласной команды: «Флаг гюйс поднять!» Это было как театральное представление, только без занавеса и с орудиями главного калибра.

Корабли, сверкающие свежей краской, были не просто техникой — они были живыми. В них чувствовалась душа, потому что их любили, о них заботились. На палубах уже строились команды, белели бескозырки и фуражки, и каждый знал свое место. А я, юный курсант с сумкой, полной немного мятой формы и глупых надежд, замирал у окна, потому что внутри что‑то щелкало: «Ты дома. Здесь твоя гавань».