Тайны старого дома

Он подошел к Вариной кровати и заглянул в ее рисунок. На белом листе углем было нарисовано нечто. Это напоминало то ли растрепанный стог сена с ручками и ножками, то ли пухлого кота, вставшего на задние лапы. Глаза у существа были огромными, круглыми, как блюдца, а вместо носа торчала какая-то картофелина. В одной когтистой лапке существо держало нечто прямоугольное, подозрительно напоминающее Данин телефон.

— Варя, — Даня постарался, чтобы его голос звучал строго и по-взрослому, хотя внутри всё дрожало. — Это не смешно. Хватит сочинять. Если это ты спрятала мои вещи, чтобы надо мной поиздеваться, то я всё расскажу маме, когда она позвонит деду.

Девочка перестала рисовать, перевернулась на спину и посмотрела на брата кристально чистыми, серьезными глазами. — Я ничего не прятала, Дань. Зачем мне твой дурацкий телефон? Там даже игр нормальных нет, одни твои стратегии. И носок мне твой огромный не нужен. Я тебе правду говорю. Я его не видела, но я его слышала. Он в голове разговаривает. Как будто мысли, только не мои, а чужие. Колючие такие, как старый свитер.

Она села, обхватив колени руками. — Ты, Дань, злишься всё время. Ходишь, бурчишь, углы меряешь. А дом этого не любит. Он от твоей злости ежится. Ты бы расслабился. Тут магия везде, а ты в нее линейкой тычешь.

Даня хотел было прочитать ей очередную лекцию про законы термодинамики и нейробиологию, про то, что слуховые галлюцинации у детей бывают от переизбытка впечатлений, но слова застряли в горле.

Где-то глубоко внутри он начал понимать, что линейка действительно сломалась.

— Ладно, — процедил он, натягивая черные носки. — Допустим. И что мне делать? Оставить ему второй зеленый носок в качестве подушки?

— А ты попробуй, — пожала плечами Варя и снова уткнулась в свой рисунок.

Даня фыркнул, взял мокрый серый носок с пола и бросил его в пакет для грязного белья. Выходить из комнаты ему почему-то расхотелось.

Время близилось к вечеру. Дождь за окном не прекращался, перейдя в ту монотонную, усыпляющую стадию, когда кажется, что он идет уже тысячу лет и будет идти вечно.

В доме стало темнеть. Деревенские сумерки — это особое время. Это не просто отсутствие света. Это момент, когда граница между тем, что можно потрогать, и тем, во что можно только верить, становится тонкой, как папиросная бумага.

Углы в светелке начали заполняться густыми тенями. Старый шкаф, казалось, стал чуть шире в плечах, а его резной карниз на мгновение напомнил Дане нахмуренные брови гигантского деревянного тролля. Тишина в доме изменила свой вес. Днем она была легкой, прозрачной, наполненной звуками улицы. Сейчас же тишина стала тяжелой, ватной. И в этой тишине начали рождаться звуки.

Сначала где-то под полом, словно в животе у большого кита, глухо заворчали деревянные балки. Потом на чердаке кто-то маленький, но тяжелый, с мягким стуком перебежал от одной стены к другой. Топ-топ-топ. И затих.

Даня, читавший старый комикс, найденный на дне рюкзака (потому что больше делать было решительно нечего), оторвал взгляд от страницы. Варя спала. Она вообще обладала удивительной способностью засыпать где угодно и когда угодно, если ей становилось скучно. Сейчас она мирно посапывала, свернувшись калачиком поверх верблюжьего одеяла, а ее угольный рисунок валялся на полу.

В горле у Дани пересохло. Он сглотнул, закрыл комикс и решил сходить на кухню попить воды.

Мальчик тихонько открыл дверь светелки и вышел в коридор. В горнице было пусто. Деда Матвея там не оказалось. Печь уже протопилась, угли подернулись серым пеплом, источая ровное, сухое тепло, но лампа над столом не горела. В доме стоял полумрак. Свет проникал только из окон, серый, дождевой.

Даня прошел на кухню, взял глиняную кружку и зачерпнул холодной колодезной воды из большого эмалированного ведра, стоящего на деревянной скамье у двери. Вода была вкусной, с легким привкусом железа и земли. Мальчик выпил всё до дна, поставил кружку на стол и уже собирался идти обратно, как вдруг его внимание привлек звук.

Звук доносился из сеней — того самого прохладного, темного коридорчика, который вел от входной двери к жилым комнатам. Из сеней была еще одна дверь. Она вела в чулан — небольшую кладовку под крутой деревянной лестницей на чердак. Дед хранил там старые инструменты, запасы лука в капроновых колготках и связки сушеных грибов.

Даня замер, прислушиваясь. Сначала ему показалось, что это просто мыши скребутся за плинтусом. Но звук был неритмичным. Он был сложным. Он состоял из множества мелких шорохов, вздохов и шепотов.

Волосы на затылке Дани зашевелились. Он сделал шаг к двери, ведущей в сени. Дверь была чуть приоткрыта. Из щели тянуло прохладой и запахом старых веников.

Шурх шурхСловно сухие осенние листья терлись друг о друга на ветру.

Но ветра в доме не было.

Даня, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, смешанному из ужаса и жгучего детского любопытства, подошел к щели вплотную. Он прижался ухом к прохладному, неровному косяку деревянной двери, стараясь даже не дышать. Сердце колотилось так громко, что казалось, оно сейчас выдаст его с головой.

И тогда он услышал это ясно. Это были голоса. Точнее, один голос, но такой странный, словно говорил он не связками, а скрипом половиц и шорохом сухой соломы. Речь была быстрой, шепелявой, с непривычными ударениями.

— шибко гордый, городской-то — донеслось из темноты чулана отчетливое, ворчливое бормотание. — Всё-то ему мерять надобно. Ишь, углы высматривал, пыль разгонял. Думает, раз железяка его светится, так он умнее всех. А носок-то зеленей травы весенней оказался, теплый, добротный самое то для малого

Кто-то второй, чей голос был похож на тонкий писк закипающего чайника, коротко захихикал. — А железяку куда дел, дедушко Кузьма? — пропищал второй голос. — Неужто в подпол сбросил?

— Скажешь тоже, в подпол, — возмущенно зашуршал первый голос. — Там сыро, мыши погрызут. Я ее в сундук старый запрятал, под полушалок бабки Марфы. Пущай полежит, подумает. В темноте да в тишине мысли-то завсегда яснее становятся. И мальцу наука будет. Негоже в чужом доме свои порядки с порога чинить да Хозяина не привечать.

Даня стоял ни жив ни мертв. Его руки вцепились в дверной косяк так, что костяшки пальцев побелели. Это была не галлюцинация. Это не шум дождя. За этой старой, облупленной дверью чулана сидели существа из сказок, в которые он перестал верить еще в первом классе, и совершенно буднично обсуждали его, Даню!

Его рациональный мозг, тот самый, что выигрывал олимпиады по математике, в этот момент поднял белый флаг и капитулировал окончательно.

— Вот те крест, — шуршал тем временем Кузьмич. — Ежли до завтрашней зорьки уважение не проявит, я ему и левый башмак спрячу. Будет прыгать по двору аки заяц хромой.

Даня хотел отшатнуться от двери, убежать обратно в светлую комнату к спящей сестре, залезть под одеяло и накрыться с головой. Но его ноги словно приросли к полу. Неведомая сила удерживала его на месте. Это был страх, но страх не липкий, не парализующий, а какой-то древний. Трепетный. Словно он прикоснулся к тайне, к которой прикасаться не имел права.

И тут случилось самое страшное.

Тонкий, писклявый голос вдруг оборвался на полуслове. Повисла секундная, звенящая тишина. А затем голос Кузьмича изменился. Он перестал быть ворчливым и старческим. Он стал низким, рокочущим, вибрирующим, как звук огромной виолончели.

— А ну-ка, — медленно, растягивая слова, произнес голос из темноты, — кто это там у нас подслушивает? Кто это ухом к двери припал? Неужто гость наш городской?

Дверная ручка — тяжелая, металлическая скоба — медленно, со скрипом поползла вниз.

Дверь начала открываться. Из темноты чулана на Даню пахнуло таким холодом и древностью, что у мальчика перехватило дыхание. Он попятился назад, споткнулся о половик и с глухим стуком упал на спину.

Он зажмурился, ожидая увидеть когтистую лапу, горящие глаза или что-то еще более жуткое.

Вдруг над ним вспыхнул свет. Яркий, желтый, теплый свет электрической лампочки.

— Чего на полу разлегся, путешественник? — раздался сверху до боли знакомый, спокойный голос.

Даня резко открыл глаза. Над ним, держа в одной руке охапку сухих березовых поленьев, а другой потянувшись к выключателю, стоял дед Матвей. В доме пахло дождем и свежим деревом. Дверь в чулан была распахнута настежь. За ней виднелись только старые ведра, метла да банки с соленьями. Никаких мохнатых существ. Никаких светящихся глаз.

Только обычная деревенская кладовка.

— Я я споткнулся, — пролепетал Даня, чувствуя, как краска стыда и недавнего ужаса заливает его лицо. Он быстро вскочил на ноги, отряхивая джинсы.

Дед Матвей свалил поленья в специальную нишу у печи, отряхнул руки и внимательно посмотрел на внука. Его серые глаза в свете электрической лампы казались необычайно глубокими.

— Споткнулся, говоришь? Ну-ну. Половик здесь, конечно, коварный, — дед усмехнулся, но в усах его спряталась лукавая улыбка. — А чулан открытым чего оставил? Сквозняки гуляют.

— Я не открывал, — быстро сказал Даня. — Она сама. От сквозняка, наверное.

— Сама, значит, — протянул дед, закрывая дверь чулана и накидывая на нее деревянную вертушку. — В старых домах, Даниил, само ничего не делается. А у дверей стоять да подслушивать — дело неблагодарное. Можно такое услышать, от чего потом спать расхочется.

Даня сглотнул. — Дед а кто такой Кузьмич? — тихо спросил он, глядя на закрытую дверь.

Дед Матвей остановился. Он не стал смеяться. Не стал отмахиваться. Он подошел к столу, снял стеклянный плафон с керосиновой лампы, чиркнул спичкой и поджег фитиль. Мягкий, живой огонек заплясал в сумерках кухни, отбрасывая на стены причудливые, длинные тени.

— Вот что, Даниил, — голос деда изменился. Стал тем самым, певучим, сказочным, от которого по коже бежали мурашки, но на душе становилось удивительно спокойно. — Сдается мне, наука твоя городская сегодня трещину дала. Иди-ка буди Варю. Пора вам узнать, кто в этом доме хозяин, а кто — гость.

Дед достал с полки пузатый глиняный чайник и полотняный мешочек, от которого пахло степью и летом. — Буди сестру. Чай пить будем. Из чабреца. И слушать. Потому что вечер нынче самое время для настоящих историй. Тех, что за гранью твоей физики живут.

Даня кивнул. Спорить ему больше не хотелось. Он повернулся и пошел в светелку, чувствуя спиной взгляд — и не только деда. Из темного угла, где висела старая одежда, ему вслед смотрела сама Навь, хитро прищурив невидимые глаза, и явно осталась довольна тем, как городской мальчик начал усваивать первый урок.

Глава 6. Дед Матвей заваривает чай.

Даня стоял перед приоткрытой дверью в светелку и пытался выровнять дыхание. Сердце всё еще гулко бухало в груди после того, что он услышал у двери старого чулана.

Его стройная, выверенная до миллиметра картина мира трещала по швам, словно старая ткань. В этом мире, где бал правили законы Ньютона, таблица Менделеева и бесперебойный сигнал Wi-Fi, внезапно образовалась огромная, пахнущая нафталином и сухими вениками дыра. И из этой дыры на него смотрело нечто, что воровало телефоны, вило гнезда из зеленых носков и ворчало старческим голосом.

Мальчик глубоко вдохнул прохладный воздух сеней, пахнущий дождем, и решительно толкнул дверь светелки.

Варя спала всё в той же позе — свернувшись уютным калачиком поверх верблюжьего одеяла. Рядом с ней, на полосатом домотканом коврике, белел тетрадный лист с нарисованным углем глазастым существом, сжимающим в когтистой лапке прямоугольник, подозрительно похожий на флагманский смартфон.

Даня подошел к кровати и легонько потряс сестру за плечо. — Варь. Эй, мелочь, просыпайся.

Девочка смешно сморщила нос, отмахнулась от его руки, как от назойливой мухи, и пробормотала что-то невнятное про то, что единорогам тоже нужно расчесывать гриву.

— Варя, вставай, — Даня проявил настойчивость и потянул ее за край пижамной кофты. — Там дед там это в общем, чай пить будем. И разговаривать.

Варя с трудом разлепила один глаз, который в полумраке комнаты казался совсем темным. Она огляделась, сонно моргая. — Уже утро? Опять блины? — ее голос был хриплым со сна, а на щеке отпечаталась красная полоса от жесткой наволочки.

— Какое утро, на улице темень уже почти, — Даня нервно передернул плечами. — Вечер на дворе. Дождь идет. Вставай, говорю. Дед велел приходить. Он обещал рассказать про ну, про этого твоего Кузьмича.

При упоминании этого имени остатки сна слетели с Вари мгновенно. Она подскочила на кровати, отчего пружины старого матраса радостно и гулко скрипнули, подтверждая ее пробуждение. — Я же говорила! — победно прошептала Варя, и ее глаза заблестели в сгущающихся сумерках. — Я же тебе говорила, что он настоящий! А ты: «физика, химия, галлюцинации»! Что, съел, профессор? Ты его видел? Он какой? Мохнатый? С хвостиком?

— Никого я не видел, — буркнул Даня, отворачиваясь, чтобы сестра не заметила его бледности. Признаваться в том, что он испугался до дрожи в коленках, было выше его достоинства. — Просто дверь скрипнула. И дед сказал приходить. Давай, умывайся и пошли на кухню. И надень тапки, пол холодный.

Пока Варя искала под кроватью свои мягкие домашние тапочки в виде розовых зайцев, Даня подошел к своей тумбочке. Он машинально бросил взгляд на пустое место, где еще вчера лежал его телефон. Потерпеть поражение от законов физики — это одно. Но потерпеть поражение от фольклорного элемента, прописанного в старой кладовке, — это было как-то совсем уж унизительно.

— Я ему этот носок припомню, — тихо, одними губами процедил Даня, глядя в темный угол за шкафом. Угол промолчал, но Дане на секунду показалось, что висящее там старое дедовское пальто едва заметно дернуло рукавом, словно подавляя смешок.

В горнице, куда вышли дети, уже горел теплый, желтоватый свет. Дед Матвей суетился у печи. Точнее, слово «суетился» совершенно не подходило к размеренным, плавным движениям старого Хранителя. Дед действовал так, словно исполнял древний, хорошо заученный танец, где каждому шагу и взмаху руки было свое, строго отведенное время.

На большом дубовом столе, покрытом льняной скатертью с вышивкой по краям, уже стояли три пузатые глиняные кружки, маленькая розеточка с густым янтарным медом и плетеная корзинка с домашними сухарями.

В центре стола царила керосиновая лампа. Электрический свет дед почему-то включать не стал, ограничившись лишь живым огнем. Фитиль лампы был аккуратно подрезан, поэтому пламя горело ровно, не коптя, отбрасывая на бревенчатые стены причудливые, танцующие тени.

Даня, привыкший к яркому, безжалостному свету светодиодных ламп в своей городской квартире, на мгновение замер на пороге. Кухня показалась ему совершенно другим местом, нежели утром. Утром это была просто старая деревенская комната. Сейчас же она напоминала безопасную, теплую пещеру, за пределами которой бушевал холодный, мокрый и непонятный мир.

Дождь за окном усилился. Он больше не моросил — он сек по стеклам тяжелыми, плотными струями, словно пытался пробиться внутрь. Ветер завывал в печной трубе густым, протяжным басом.

— Проходите, внучата, усаживайтесь, — не оборачиваясь, произнес дед Матвей. Его голос звучал глубоко и спокойно, легко перекрывая шум непогоды. — Самое время чаи гонять. Погода нынче шепчет: сиди дома да слушай.

Варя тут же забралась с ногами на широкую деревянную лавку, стоявшую у стены, и придвинула к себе кружку. Даня сел на табурет напротив деда, чувствуя себя неуютно под тяжелым взглядом темноты, заглядывающей в окна.

Дед Матвей стоял у печи спиной к ним. В одной руке он держал большой, покрытый коричневой глазурью глиняный чайник, а в другой — небольшой полотняный мешочек, перевязанный суровой ниткой.

— Знаете, в чем секрет хорошего чая? — спросил дед, развязывая мешочек.

— В кипятке? — предположил Даня, стараясь поддержать светскую беседу и отвлечься от мыслей о чулане. — Мама всегда говорит, что главное — заваривать крутым кипятком, сто градусов, чтобы экстракция веществ прошла быстрее.

Дед Матвей усмехнулся в бороду и покачал головой. — Экстракция Слово-то какое придумали, колючее, словно репейник. Нет, Даниил. Крутой кипяток траву убивает. Он ее ошпаривает, пугает. Трава от страха весь свой вкус сжимает, прячет. Вода должна быть покорной, успокоившейся. Вот закипела она, побулькала, пар выпустила — дай ей минутку перевести дух. Чтобы она не обжигала, а обнимала.

Дед опустил руку в мешочек и достал горсть сухой, измельченной травы с мелкими, фиолетово-серыми цветочками. В ту же секунду по кухне поплыл невероятный запах.

Даня невольно втянул воздух носом и прикрыл глаза. Это не был запах покупного чая из пакетика с ароматизатором «идентичным натуральному». Это был запах самого настоящего, концентрированного лета. Пахло раскаленной на солнце степью, сухой землей, горячими камнями, дикими пчелами и почему-то легким, едва уловимым дымком костра. Запах был таким густым и осязаемым, что казалось, его можно потрогать руками.

— Чабрец, — с уважением произнес дед Матвей, аккуратно засыпая траву в глиняный чайник. — Или богогородская трава, как в старину звали. Он, братцы, суеты не терпит. Он на солнышке рос, силу земли собирал, ветрами обдувался. К нему подход нужен почтительный.

Дед взял тяжелый металлический чайник, снял его с печи и медленно, тонкой струйкой начал вливать горячую воду в глиняный заварник. По кухне с шипением поднялся легкий пар, и аромат чабреца раскрылся еще сильнее, заполняя собой каждый уголок комнаты, вытесняя запах сырости и старого дерева.

— Вот так, — приговаривал дед, накрывая заварник специальной, сшитой из лоскутков куклой-грелкой на вате. Кукла была похожа на толстую румяную бабушку в пестром сарафане. — Пусть теперь подумает, потомится. Траве нужно время, чтобы воде свои тайны отдать. Как и человеку, чтобы чужую тайну понять, тоже время нужно. И тишина.

Он повернулся к столу, вытер руки о льняной фартук и тяжело опустился на табурет во главе стола. Свет керосиновой лампы снизу осветил его лицо, подчеркнув глубокие морщины на лбу и спрятав глаза в тени густых, кустистых бровей.

Несколько минут в комнате царила тишина, нарушаемая лишь барабанным боем дождя по крыше и мерным тиканьем старых ходиков на стене. Даня сидел, сцепив руки в замок, и смотрел на пламя лампы. Варя тихонько грызла сухарик, не сводя глаз с деда.

— Ну, что притихли, словно мыши под веником? — наконец нарушил молчание дед Матвей. Голос его звучал мягко, но с той самой едва уловимой насмешкой, которая так раздражала Даню днем и так пугала сейчас. — Искатель истины, как твои успехи? Нашелся ли твой светящийся кирпичик с как ты там говорил двести пятьюдесятью мегабайтами памяти?

— Гигабайтами, дед, — по привычке поправил Даня, хотя сейчас ему было совершенно плевать на технические характеристики пропажи. — Нет. Не нашелся. И носок тоже не нашелся. Зеленый.

Дед понимающе кивнул. — Зеленый. Это хорошо. Зеленый цвет — цвет лесной, живой. Кузьмичу должно понравиться. Он у нас эстет, старый ворчун.

Даня не выдержал. Он резко подался вперед, опершись локтями о стол. — Дед, давай серьезно, — голос мальчика дрогнул, но он заставил себя смотреть старику прямо в глаза. — Я я его слышал. Там, в чулане. Он разговаривал. Про меня. Про телефон. И про носок.

Варя победно пискнула и захлопала в ладоши, уронив крошки на скатерть: — Я же говорила! Я же говорила, что он разговаривает!

Дед Матвей не удивился. Он не стал смеяться над Даней, не стал хлопать его по плечу и говорить, что это всё разыгравшееся воображение городского мальчика. Вместо этого старик медленно подался вперед, снял с чайника куклу-грелку и начал разливать по кружкам настоявшийся, темно-золотистый, почти коричневый напиток.

— Слышал, значит, — спокойно констатировал дед, пододвигая Дане кружку, от которой поднимался ароматный парок. — Это хорошо, Даниил. Это значит, что уши твои не до конца наушниками заткнуты, а душа еще может сквозь пластик и железо пробиться. Слышать — это первый шаг к тому, чтобы понимать.

Даня обхватил горячую глиняную кружку обеими ладонями. Тепло от нее медленно потекло по рукам, прогоняя внутреннюю дрожь. — Но это же это же невозможно, дед, — тихо сказал мальчик. — Домовые — это миф. Фольклор. Сказки, которые придумали необразованные люди в древности, чтобы объяснить то, чего они не понимали. Сквозняки, пропажу вещей, шум на чердаке. Наука давно всё это объяснила!

Дед Матвей положил в свою кружку ложку меда, медленно размешал его, глядя, как янтарная капля растворяется в горячем настое. Звяканье ложечки о края кружки звучало в унисон с тиканьем часов.

И тут дед прищурился.

Это был тот самый знаменитый дедовский прищур, про который Дане рассказывал еще папа. Когда дед Матвей так щурился, в уголках его глаз собирались лучики морщин, а сам взгляд становился острым, пронизывающим, словно старик видел не только то, что снаружи, но и то, что спрятано глубоко внутри человека.

— Наука, говоришь, объяснила, — протянул дед, и его голос начал неуловимо меняться. В нем появились те самые певучие, ритмичные нотки, которые всегда предвещали переход реальности во что-то иное. — Городская ваша наука — она как фонарик с узким лучом. Светит ярко, да. Всё, что в луч попало — посчитано, измерено, по коробочкам разложено. А что по краям во тьме осталось? Вы думаете, раз вы это фонариком не осветили, так его и нет вовсе?

Дед отпил чаю, прикрыл глаза от удовольствия и продолжил: — Вы там, в городах своих каменных, к вещам как относитесь? Купили, в розетку сунули, попользовались, да в мусорку выбросили, как сломалось. Вещи для вас — рабы безмолвные. И дома ваши такие же — коробки бетонные. Зашел, заперся на три замка, в экран уткнулся — и хоть трава не расти. В ваших домах пусто. В них только эхо от ваших голосов гуляет.

Даня хотел возразить, сказать про систему «Умный дом», про колонку с голосовым помощником, которая по утрам желает доброго утра, но почему-то промолчал. Рядом с этим пахнущим степью стариком электронная колонка вдруг показалась ему невероятно жалкой и мертвой подделкой.

— А здесь, — дед Матвей обвел широким жестом руки бревенчатые стены горницы, — дом — это не просто крыша над головой. Дом — это живое существо. Он рождался, когда первое бревно клали. Он дышал, когда печь в первый раз топили. Он память хранит тех, кто до вас здесь ходил, смеялся, плакал. А где есть жизнь, где есть память — там всегда появляется Хранитель.

Варя, забыв про сухарь, слушала деда, приоткрыв рот. — Кузьмич — он как душа этого дома? — шепотом спросила она.

— Верно мыслишь, стрекоза, — кивнул дед, и морщинки у его глаз разгладились. — Он не злой дух, не демон какой-нибудь, которыми вас в кино пугают. Нет в нашем мире абсолютного Зла, чтобы с рогами да с вилами бегало. И Добра абсолютного, сусального, тоже нет. Есть Баланс. Есть Порядок.

Дед повернулся к Дане, и взгляд его снова стал серьезным, цепким. — Кузьмич — он за Балансом следит. Он Хозяин. Ему сотни лет. Он помнит, как мой прадед эти полы стелил. И когда ты, городской мальчик, заходишь в его владения и начинаешь свои порядки чинить, вещи раскидывать, слова пустые говорить да гордыню свою тешить — как ты думаешь, понравится это Хозяину?

Даня опустил глаза в свою кружку. В коричневой жидкости плавал крошечный листик чабреца. — Я же не знал — пробормотал мальчик. — У нас так не принято.

— Незнание закона не освобождает от ответственности, как говорят ваши же городские судьи, — усмехнулся дед. — Ты не вещь потерял, Даниил. Ты урок получил. Нечисть наша славянская — будь то Леший в лесу, Водяной в озере или Домовой за печкой — она не карает просто так. Она наказывает за глупость, за жадность, за неуважение к природе и к месту, где ты находишься. Но она же и первая на помощь придет, если ты к ней с открытым сердцем повернешься.

За окном громыхнуло. Первый летний гром прокатился над Лихолесьем, заставив стекла в старых рамах испуганно звякнуть. Ветер с силой швырнул пригоршню дождя в окно.

Внутри же, на кухне, стало еще теплее и уютнее. Запах меда и чабреца смешался с запахом дождя, проникающим сквозь невидимые щели.

Дед Матвей достал из кармана свой складной нож с изогнутым лезвием. Он не стал ничего строгать, просто положил его перед собой на стол, словно обозначая границу между тем, что было, и тем, что будет.

Атмосфера в комнате сгустилась до предела. Казалось, воздух стал тяжелым, как вода перед грозой. Даня почувствовал, как по коже вновь побежали мурашки, но на этот раз в них не было страха. Было только предвкушение. Предвкушение чего-то очень древнего, настоящего, скрытого по ту сторону обыденности.

Дед облокотился на стол, подался вперед так, что его лицо оказалось почти вплотную к лампе. Пламя осветило его черты, сделав их похожими на лик старого, мудрого лесного бога, вырезанного из мореного дуба.