Тайны старого дома

— Значит, у меня галлюцинации, — обреченно пробормотал мальчик и плюхнулся на табуретку, обхватив голову руками. — Или лунатизм. Может, я сам встал и куда-то его засунул?

Дед Матвей налил себе чаю, пододвинул к Дане тарелку с горячими блинами и поставил рядом небольшую глиняную плошку с густой, желтоватой сметаной. Запах стоял такой, что желудок Дани издал предательски громкий звук, требуя перемирия.

— Ты поешь сначала. На голодный желудок мысли худые в голову лезут, — мягко сказал старик. — А насчет телефона твоего Я ведь тебе вчера говорил, Даня. Дом наш — живой. Он порядок любит.

— Да какой порядок?! — Даня чуть не подпрыгнул на табуретке. — Я же говорю, у меня на тумбочке всё по линеечке выложено было! Я пыль протер!

Дед Матвей отпил чаю, прищурился, глядя в окно на залитый солнцем двор. — Порядок, внучок, он не только в том, чтобы коробочки ровно выставить. Механический порядок, холодный — это для роботов ваших хорошо. А для дома порядок — это уважение к месту и к вещам. Ты вот стекляшку свою выложил, пылинки с нее сдул. А штаны свои где бросил?

Даня запнулся. — В углу — пробормотал он. — А что такого? Я всегда так вещи бросаю. Это моя комната.

— В городе — может, и твоя, — певуче, возвращаясь к своему вчерашнему тону, произнес дед. — А здесь ты — гость. Угол тот, куда ты вещи швырнул, комком скомкал да ногой притоптал — угол не простой. Это угол темный, там вещи отдыхать должны. А ты к своей одежде, которая тебя греет, небрежение выказал. Зато над бездушной игрушкой трясешься, как Кощей над златом.

Даня нахмурился, чувствуя, как внутри закипает протест современного, образованного человека против дремучих суеверий. — Дед, ты хочешь сказать, что дом обиделся на меня за брошенные джинсы и в отместку спер мой телефон?! Это же бред! Дома не умеют обижаться! У них нет нервной системы!

В этот момент в светелке, где спала Варя, что-то с грохотом упало. Даня подскочил на месте.

Они с дедом поспешили в комнату. Варя сидела на кровати, потирая заспанные глаза, а на полу, рядом с печью, лежал перевернутый медный таз, который вчера вечером стоял у входа в чулан. — Ой, — сонно пробормотала девочка. — Он сам упал. Я просто потянулась, а он бабахнул.

Даня огляделся. Его взгляд снова упал на пустую тумбочку. Нет, он не сошел с ума. Телефон действительно пропал. И эта сказочная чушь про обиженный дом его совершенно не устраивала.

Мальчик расправил плечи и посмотрел на деда Матвея суровым, непреклонным взглядом детектива, выходящего на след преступника. — Ладно. Я понял. Мистика, домовые, живой дом. Очень интересно, — сухо сказал Даня. — Но я в пятом классе занял первое место на олимпиаде по логике и математике. Вещи не исчезают. Это физически невозможно. Если телефон не украли, значит, он находится в этой комнате. И я его найду. Я переверну здесь всё вверх дном, до последней пылинки. Я проведу логичный, последовательный обыск по методу дедукции Шерлока Холмса. И я докажу, что никакой магии не существует!

Дед Матвей стоял у косяка двери, скрестив руки на груди. В его зеленовато-серых глазах не было ни насмешки, ни злости. Только глубокое, многовековое спокойствие и едва уловимая хитринка.

— Ищи, сынок, ищи, — мягко сказал старик, поглаживая деревянный наличник. — Кто ищет, тот всегда найдет. Только смотри, как бы твой Шерлок Холмс в наших краях в трех соснах не заблудился. Потому что логика — она как фонарь: светит ярко, да только прямо перед собой. А что в тени прячется — того твой фонарь не осветит.

Даня решительно засучил рукава толстовки. Он был настроен серьезно. Катастрофа первого вечера должна была быть расследована и устранена. И никакие сказки старого дома ему в этом не помешают.

Глава 4. Метод дедукции Дани.

Завтрак прошел в напряженной обстановке. Точнее, напряженным был только Даня.

Варя уплетала золотистые блины с таким аппетитом, что за ушами трещало. Она щедро макала их в густую деревенскую сметану, запивала холодным молоком и болтала ногами под столом, совершенно не переживая о судьбе брата, оторванного от всемирной паутины. Дед Матвей неспешно пил свой травяной чай из огромной пузатой кружки, щурился на утреннее солнце, бьющее в окно, и время от времени смахивал крошки со своей окладистой бороды.

И только Даня жевал механически, уставившись невидящим взглядом в центр стола. В его голове, как в мощном процессоре, выстраивались алгоритмы, чертились схемы и высчитывались вероятности.

— Спасибо, дедушка, было очень вкусно! — звонко сказала Варя, вытирая губы бумажной салфеткой, которую Даня предусмотрительно привез из города. — На здоровье, стрекоза, — улыбнулся дед. — Расти большая да румяная. А ты чего, Даниил, приуныл? Блины остынут — вкус потеряют.

— Я не приуныл, — сухо ответил Даня, отодвигая тарелку. В его животе было тепло и сыто, но мозг требовал действий. — Я планирую. Любое успешное расследование начинается с грамотного планирования. Артур Конан Дойл писал, что отбрасывая всё невозможное, то, что останется, и будет истиной, какой бы невероятной она ни казалась.

Дед Матвей хмыкнул, пряча улыбку в усах. — Слова умные. Англичанин твой, видать, толковый мужик был. Да только он в наших лесах не бывал. У нас тут порой такое остается, что ни в одну книжку не впишешь. Ну, ступай, сыщик. Осматривай свои владения. Только смотри, домо кхм, мышей не распугай.

Даня решительно кивнул, спрыгнул с табуретки и направился в светелку.

Оказавшись в комнате, он закрыл за собой тяжелую деревянную дверь. Дверь скрипнула, звук получился протяжным и каким-то вопросительным. Мальчик прислонился к шершавым доскам и окинул помещение цепким взглядом.

«Итак, что мы имеем, — мысленно начал рассуждать Даня, переходя в режим «Шерлока». — Дано: закрытая комната. Площадь примерно двадцать квадратных метров. Два окна. Оба закрыты на старые советские шпингалеты, покрытые тремя слоями белой краски. Краска не повреждена, значит, снаружи никто не проникал. Дверь одна. Вечером объект находился на тумбочке, подключенный к источнику питания. Утром объект отсутствует, кабель отсоединен. Версия о краже посторонними лицами отметается за неимением путей отхода. Версия о причастности родственников маловероятна, но требует проверки. Версия о мистическом вмешательстве Хозяина дома — антинаучный бред».

Даня потер руки. Он обожал логические задачки. В школе он щелкал их как орешки. Найти пропавший телефон в четырех стенах — дело техники.

Он решил разделить комнату на три поисковых сектора: Сектор А (его кровать и тумбочка), Сектор Б (вещи и шкафы), Сектор В (территория сестры и печь).

Сектор А: Эпицентр катастрофы.

Даня подошел к своей кровати. Он опустился на колени и принялся методично ощупывать пол. Широкие половицы, выкрашенные суриком, были прохладными и слегка неровными. Между ними темнели узкие щели.

Мальчик прищурился, пытаясь заглянуть в них. Ничего, кроме вековой пыли. Он отодвинул длинный домотканый половичок. Под ним тоже было пусто. Даня лег на живот и заглянул под кровать. Там пахло старым деревом и почему-то сухими яблоками. В дальнем углу темнел какой-то предмет. Сердце Дани радостно екнуло. — Ага! — победно воскликнул он, вытягивая руку. Пальцы нащупали что-то твердое и гладкое. Он вытащил находку на свет.

Это был не телефон. Это был старый, деревянный кубик с выцветшей буквой «В». Даня разочарованно отбросил его в сторону.

Он поднялся и взялся за кровать. Он снял подушку, вытряхнул одеяло так сильно, что по комнате закружились пылинки, похожие в лучах солнца на крошечных танцующих мошек. Он снял простыню, добрался до тяжелого ватного матраса и даже приподнял его, заглядывая на деревянные рейки основания. Пусто.

Затем настала очередь тумбочки. Даня выдвинул ящик. Как и при первом беглом осмотре, там лежала только пожелтевшая газета за тысяча девятьсот лохматый год с неразгаданным кроссвордом и старая пуговица. Он вытащил ящик полностью, заглянул в пустое нутро тумбочки, проверил за ней, отодвинув ее от стены.

Телефон как сквозь землю провалился. Вернее, сквозь половицы.

Сектор Б: Темные углы.

Даня тяжело вздохнул, вытер вспотевший лоб рукавом толстовки и перешел ко второму этапу. Вдоль левой стены стоял массивный двухстворчатый шкаф, покрытый темным лаком, который местами потрескался, образуя узор, похожий на чешую гигантской рыбы.

Даня потянул за бронзовую ручку. Дверца поддалась с тяжелым скрипом, обдав мальчика густым запахом нафталина, сушеной лаванды и старой ткани. Внутри висели какие-то дедовские пальто, зимние тулупы и стопками лежали постельные принадлежности. Даня, чувствуя себя немного вандалом, принялся прощупывать каждый карман, каждую складку.

Он действовал системно: сверху вниз, слева направо. Его пальцы натыкались на жесткое сукно, мягкую фланель, колючую шерсть. В одном из карманов он нашел старую советскую монету — три копейки, в другом — высохший желудь. Но ни гладкого стекла экрана, ни холодного металла корпуса смартфона не было.

Он закрыл шкаф и повернулся к углу, про который утром говорил дед. К тому самому темному углу, где лежали небрежно сброшенные Данины вещи. Джинсы, толстовка и футболка валялись там унылой кучей.

«Механический порядок, холодный — это для роботов ваших хорошо А ты к своей одежде, которая тебя греет, небрежение выказал», — всплыли в памяти певучие слова деда Матвея.

Даня скривился. — Глупости, — пробормотал он вслух, словно пытаясь убедить самого себя. — Это просто тряпки. Они не могут ничего чувствовать. И уж тем более дом не мог из-за них обидеться.

Тем не менее, мальчик подошел к куче и, сам не зная почему, поднял джинсы с пола очень аккуратно. Он тщательно вывернул все четыре кармана. И даже маленький, пятый кармашек для мелочи. Пусто. Он поднял толстовку, встряхнул ее. Проверил капюшон. Смял футболку, убеждаясь, что внутри ничего не застряло.

Взглянув на вещи в своих руках, Даня на секунду задумался. Бросить их обратно на пол? Внутренний голос, почему-то подозрительно похожий на бас деда Матвея, шепнул: «Попробуй по-человечески».

Даня вздохнул, аккуратно сложил джинсы по швам, свернул толстовку и ровной стопочкой положил всё это на деревянный стул, стоявший неподалеку. Он почему-то ожидал, что в этот момент раздастся волшебный звон, и телефон материализуется прямо из воздуха, как награда за правильное действие в компьютерной игре.

Ничего не произошло. Только в углу за шкафом сухо и одиноко щелкнуло дерево, словно кто-то перекусил сухую ветку.

Сектор В: Территория сестры.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату заглянула Варя. Она уже успела умыться, ее волосы были заплетены в две тугие косички, а на лице блуждала мечтательная улыбка. — Дань, ты всё еще ищешь? — спросила она, забираясь с ногами на свою заправленную кровать.

— Ищу. И я его найду, — упрямо ответил Даня, опускаясь на четвереньки возле Вариной кровати. — Подвинься. Мне нужно осмотреть периметр.

— Ты как собачка-ищейка из мультика, — хихикнула Варя. — Только хвоста не хватает. Дань, а может, он правда... того?

— Чего «того»? — огрызнулся мальчик из-под кровати, чихая от поднявшейся пыли. — Ну, обиделся и ушел. Или его спрятали. Дедушка же говорил, что у вещей тут свои порядки.

Даня вылез из-под кровати, сдул упавшую на глаза челку и посмотрел на сестру взглядом уставшего профессора, вынужденного объяснять первокласснику таблицу умножения. — Варя. У телефона нет ножек. У него есть литий-ионная батарея, процессор, дисплей и пластиковый корпус. Он подчиняется законам физики. Он не может «обидеться». Эмоции — это химические реакции в мозге живых существ. У телефона нет мозга!

Варя ничуть не обиделась на его лекцию. Она погладила рукой теплый белый бок печи. — Ну и что. А у печки тоже нет мозга. И у дома нет. Но они же живые. Я вот слышу, как печка дышит. Внутри у нее огонь гудит, как будто она мурлычет. Попроси у Хозяина прощения, может, он и отдаст.

— Кого просить? Невидимого мужика из сказок? — Даня всплеснул руками. — Я лучше еще раз всё обыщу!

Он принялся осматривать пространство вокруг печи. Он заглядывал в маленькие печурки, куда дед складывал варежки. Совал руку в узкую щель между печью и стеной, собрав на пальцы добрую порцию серой, мягкой паутины, но не обнаружив ничего похожего на гаджет.

Он проверил свой и Варин рюкзаки, выпотрошив их содержимое на пол. Учебники, которые мама заставила взять на лето, комиксы, запасные носки, зубные щетки, пакет с леденцами, провода.

Телефона не было.

Прошел час. Потом второй. Солнце перевалило за середину окна, лучи стали короче и переместились на деревянный пол, высвечивая царапины на досках.

Даня сидел в центре комнаты, прямо на полосатом коврике, обхватив колени руками. Комната выглядела так, будто в ней прошел ураган средних размеров. Вещи из рюкзаков валялись на полу, дверцы шкафа были приоткрыты, кровать Дани стояла разобранной, матрас был сдвинут набок.

Идеальная, железобетонная логика Дани разбилась вдребезги о реальность старого деревенского дома.

Его мозг отказывался принимать этот факт. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. В закрытой комнате, из которой никто не выходил, предмет не может просто исчезнуть. Это нарушение всех законов Вселенной.

— Ну что, Холмс? — раздался от двери спокойный голос.

Даня поднял голову. Дед Матвей стоял на пороге, опершись плечом о косяк. В руках он держал тот самый липовый брусок, из которого вчера вырезал сову. Птица была уже почти готова — из дерева проступили круглые глаза, клюв и сложенные крылья.

Дед обвел взглядом учиненный внуком разгром. В его глазах не было гнева, только легкая печаль. — Я смотрю, поиски твои сродни Мамаеву нашествию. Всё вверх дном перевернул. А толку-то?

Даня шмыгнул носом. Ему вдруг стало отчаянно обидно. До слез, которые он, как взрослый двенадцатилетний парень, изо всех сил пытался сдержать. Логика предала его. Физика оказалась бессильна. Его современный, понятный мир рассыпался на части в этой пропахшей травами деревянной коробке.

— Я не понимаю... — хрипло произнес мальчик, глядя на свои руки, перепачканные пылью. — Это нелогично. Это невозможно. Я проверил каждый сантиметр. Его здесь нет. Как такое может быть?

Дед Матвей медленно прошел в комнату. Он не стал ругать Даню за раскиданные вещи. Он сел на табурет рядом с мальчиком, положил деревянную сову на подоконник и тяжело, по-стариковски, вздохнул.

В комнате вдруг стало очень тихо. Птицы за окном перестали щебетать. Печь перестала потрескивать. Казалось, сам дом затаил дыхание, прислушиваясь к тому, что скажет старик.

— Логика твоя, Даня, инструмент хороший. Острый, как этот вот нож, — дед достал из кармана свой резак с изогнутым лезвием. — Ножом можно и хлеб отрезать, и деревяшку выстругать. Но попробуй ножом воду в реке разрезать. Или туман утренний расчистить. Получится?

Даня отрицательно покачал головой. — Не получится, — мягко подтвердил дед. — Потому что каждому материалу свой инструмент нужен. Ты ищешь свою пропажу так, как привык в городе: глазами да руками. Считаешь метры, проверяешь углы. А дом наш — он не из одних только метров состоит. У него глубина есть. Такая, которую рулеткой не смеришь.

Дед подался вперед, и его голос снова обрел ту самую певучесть, от которой у Дани по спине пробегали мурашки.

— Мир, внучок, он не плоский. Он как слоеный пирог. Есть Явь — то, что ты видишь, то, что потрогать можешь. Твой телефон, тумбочка, половицы эти скрипучие. Тут твоя физика работает, как часы. А есть Навь — мир скрытый, невидимый. Мир теней, духов, памяти. И миры эти друг с дружкой соприкасаются. Как вода с берегом.

Даня слушал, затаив дыхание. Его рациональный ум вопил, что это сказки, но какая-то древняя, спящая глубоко внутри часть души, доставшаяся ему от далеких предков, вдруг откликнулась на эти слова легким трепетом.

— Когда ты здесь порядок механический наводил, — продолжал дед, — ты только про Явь думал. Как бы ровнее положить. А про уважение забыл. Ругался, словами пустыми бросался, одежду, что тебя грела, в угол швырнул с пренебрежением. Вот Навь-то и откликнулась. Граница истончилась. Вещь твоя никуда из комнаты не делась. Она просто по ту сторону сказки оказалась. В тени.

— По ту сторону сказки? — эхом повторил Даня. Звучало это одновременно пугающе и завораживающе. — То есть в параллельном измерении? Инопланетяне?

Дед Матвей рассмеялся, звонко и молодо. Морок моментально рассеялся. — Какие инопланетяне, фантазер! В какой-такой параллели? Я ж тебе русским языком говорю: Хозяин дома ее прибрал. Домовой, по-вашему, по-городскому. Кузьмич мы его зовем. Он мужик строгий, но справедливый. Не любит он гордыни да неуважения. Забрал он твою игрушку, чтоб тебя уму-разуму научить. Поиграет да отдаст, если заслужишь.

Даня сидел на полу, оглушенный этим заявлением. Домовой. Настоящий, живой домовой Кузьмич спер его флагманский смартфон с памятью 256 гигабайт. И, судя по всему, собирался играть на нем в его любимую стратегию.

Это было смешно. Это было нелепо. Но, глядя на пустую тумбочку, на вытащенный кем-то невидимым шнур зарядки и на спокойное лицо деда Матвея, Даня вдруг понял одну страшную вещь.

У него просто не осталось других объяснений. Метод дедукции провалился.

— И... и что мне теперь делать? — тихо спросил Даня, чувствуя, как сдается его внутренний скептик.

— А вот что, — дед хлопнул ладонями по коленям и поднялся. — Сначала прибери за собой. Развел тут, понимаешь, поле брани. Вещи по местам разложи, с уважением. Пыль сотри, что поднял. Дом должен дышать свободно. А потом потом видно будет. Кузьмич, он парень отходчивый. Если увидит, что ты не со зла, а по неразумению городскому ошибся — вернет пропажу.

Дед повернулся и вышел из комнаты, оставив Даню сидеть посреди учиненного им хаоса.

Мальчик медленно поднялся. Он посмотрел на раскиданные учебники, на скомканное одеяло. — Ну, ладно, — пробормотал он себе под нос. — Допустим. Просто допустим, в качестве рабочей гипотезы, что дед прав. Что мы теряем? Ничего.

Даня принялся убирать комнату. Но на этот раз он делал это иначе. Он не просто запихивал вещи в рюкзак. Он складывал их аккуратно, разглаживая страницы книг. Он застелил постель, расправляя каждую складочку на тяжелом верблюжьем одеяле. Он аккуратно свернул провод зарядки, который сиротливо лежал на полу, и положил его в ящик тумбочки.

Закончив уборку, Даня окинул комнату взглядом. Стало чисто и как-то светлее. Словно дом благодарно выдохнул.

Мальчик подошел к пустому месту на тумбочке. — Эй, — тихо сказал он в пустоту, чувствуя себя невероятно глупо. — Если ты... ну, Кузьмич. Извини за вчерашнее. Я не хотел обидеть этот дом. Честно.

Ответом ему была тишина. Ни телефон, ни домовой не появились.

Даня разочарованно вздохнул и пошел к двери. Но когда его рука уже легла на металлическую скобу ручки, за его спиной, в самом темном углу за старым шкафом, кто-то отчетливо и совершенно по-человечески хмыкнул.

Даня замер, покрывшись холодным потом. Он резко обернулся. В комнате никого не было. Только пылинки продолжали свой медленный танец в лучах полуденного солнца.

Но теперь Даня точно знал: метод дедукции здесь не работает. Здесь начинаются совсем другие правила. Правила старого дома. И ему придется научиться по ним играть.

Глава 5. Странности начинаются.

Остаток дня тянулся так, как может тянуться время только в деревне во время затяжного дождя — густо, медленно, словно горячая карамель, стекающая с деревянной ложки.

В городе у Дани не было ни одной свободной минуты. Время там было нарезано на мелкие, четкие дольки: школа, репетитор, тренировка, катка в онлайн-игру с друзьями, скроллинг ленты перед сном. Если выдавалась свободная секунда, пустоту немедленно заполнял светящийся экран смартфона.

Здесь же, в Лихолесье, без интернета и пропавшего гаджета, Даня вдруг обнаружил, что в сутках пугающе много часов. И они ничем не заполнены, кроме шума дождя, запаха мокрой травы и собственных мыслей.

У него начался настоящий цифровой голод. Несколько раз за послеобеденное время мальчик ловил себя на том, что его правая рука машинально хлопает по карману джинсов, а бедро чувствует фантомную вибрацию входящего сообщения. Каждый раз, осознав, что карман пуст, Даня тяжело вздыхал и мрачнел всё больше.

После обеда, состоявшего из наваристых щей, которые дед Матвей томил в печи в чугунке, Даня решил выйти на крыльцо — подышать воздухом. Воздух оказался влажным, холодным и пах так остро, что с непривычки закружилась голова. Мальчик постоял на верхней ступеньке, послушал, как вода с бульканьем стекает из водосточной трубы в старую железную бочку, и, неудачно переступив, угодил ногой прямо в лужу, натекшую на край половицы.

Кеды мгновенно промокли. Чертыхнувшись про себя, вслух он ругаться уже опасался, помня утренние наставления деда и странный «хмык» из угла. Даня вернулся в дом, прошлепал мокрыми ногами по коридору и закрылся в своей светелке.

— Так, операция «Сухие ноги», — пробормотал он, стараясь говорить бодро, чтобы разогнать сгущающуюся тишину комнаты.

Он подошел к своему рюкзаку. После утреннего генерального обыска Даня сложил вещи идеально ровно. Он открыл молнию, достал из бокового кармана пару своих любимых носков — плотных, махровых, ядовито-зеленого цвета с черными полосками. Они были теплыми и выглядели по-бунтарски ярко, что очень нравилось Дане.

Мальчик стянул мокрый кед, стащил сырой серый носок и бросил его на пол. Затем он положил один зеленый носок на расправленное покрывало кровати, а второй натянул на левую ногу. Он потянулся к правому мокрому кеду, стянул его, отбросил в сторону влажный носок.

Даня повернулся к кровати, протянул руку, чтобы взять второй зеленый носок и его рука схватила пустоту.

Мальчик замер. Мокрая правая пятка неприятно холодила деревянный пол. На покрывале, там, где ровно три секунды назад лежал яркий, неоново-зеленый носок, не было ничего. Только идеальная гладь верблюжьего одеяла.

Внутри у Дани что-то оборвалось и ухнуло вниз. Волоски на руках встали дыбом. Одно дело — телефон, который мог как-то «затеряться» ночью. И совсем другое — вещь, которая исчезает у тебя на глазах, средь бела дня, пока ты отвернулся буквально на мгновение.

Даня медленно, очень медленно опустился на колени. Он не стал ничего переворачивать. Он не стал устраивать обыск по методу Шерлока Холмса. Он просто заглянул под кровать. Пусто. Он посмотрел за тумбочку. Пусто.

Мальчик сел на пол, подтянув к себе мокрую босую ногу. — Очень смешно, — дрожащим шепотом произнес он, глядя в темный угол за шкафом, откуда утром доносился хмык. — Прямо обхохочешься. Зачем тебе носок? Да еще и один? У тебя что, одна нога замерзла?

Угол хранил суровое, пыльное молчание.

— Слушай, Кузьмич, или как там тебя — Даня сглотнул вставший в горле ком. Ему было не по себе. Одному, в полутемной комнате, разговаривать с невидимой сущностью — это казалось признаком надвигающегося сумасшествия. Но выбора не было. Физика здесь брала выходной. — Давай меняться. Забирай мои старые, серые. Они вот, на полу лежат. А зеленый отдай. Я в нем в город вернусь. Пожалуйста.

Ничего не произошло. Ни шороха, ни скрипа. Зеленый носок исчез так же бесследно, как и смартфон.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату зашла Варя. В руках она держала толстый кусок печного угля и тетрадный лист, вырванный из альбома для рисования.

Девочка посмотрела на брата, сидящего на полу в одном полосатом носке, и весело фыркнула. — Ты чего на полу сидишь? Грибы ищешь?

— Носок потерял, — мрачно буркнул Даня, поднимаясь и доставая из рюкзака другую, уже скучную черную пару. — Точнее, его украли. Опять. Прямо из-под носа.

Варя подошла к своей кровати, улеглась на живот, болтая ногами в воздухе, и принялась что-то усердно выводить углем на бумаге. Уголь с приятным, сухим шорохом царапал лист.

— Никто у тебя ничего не крал, Дань, — спокойно, как само собой разумеющееся, сказала сестра, не отрываясь от рисования. — Он его просто позаимствовал. Сказал, что для гамака твой телефон не подходит — жесткий и углы острые. А вот носок — в самый раз. Мягкий и пушистый. Как раз по размеру.

Даня замер с черным носком в руках. Он медленно повернул голову к сестре. Глаза его стали размером с те самые старые советские розетки. — Кто сказал? — севшим голосом спросил он.

— Ну, Хозяин, — Варя дунула на лист, смахивая угольную пыль. — Кузьмич. Он тут, за печкой живет. Я ему блюдечко с молоком, которое дедушка утром не допил, туда поставила. Он молоко попил, подобрел. Говорит, смешные вы, городские. Всё у вас по коробочкам разложено, а души в вещах нет.

Даня почувствовал, как по спине пробежал неприятный, колючий холодок. Одно дело, когда дед, взрослый человек, травит байки, пытаясь преподать урок. И совсем другое, когда твоя девятилетняя сестра совершенно будничным тоном сообщает, что общалась с полтергейстом, который вьет гнездо из твоего носка.