Тайны старого дома

Но главным в комнате было не это. Главным сооружением, царившим в пространстве и подчиняющим себе всё остальное, была задняя стенка огромной русской печи. Она выходила сюда из главной горницы широким беленым боком. В печи были устроены маленькие ниши — печурки, в которых лежали сухие варежки, какие-то клубки шерсти и пучки незнакомых Дане трав.

Варя, едва переступив порог, даже рюкзачок свой на пол выронила. Ее глаза загорелись, как две маленькие звездочки. Она, словно завороженная, пошла прямо к белоснежному теплому боку печи. Рядом с ней стояла невысокая, широкая деревянная кровать с резными спинками, украшенными точеными балясинами.

— Ой — выдохнула девочка, благоговейно проводя ладошкой по шероховатой, еще хранившей слабое тепло беленой глине. — Деда, а она живая? Она как будто дышит!

— Дышит, Варюша, а как же, — тепло улыбнулся дед Матвей, ставя на стол керосиновую лампу — так, для красоты и уюта. — Печь — она в доме всему голова. И кормилица, и лекарь, и страж. Она жар берет, а потом потихоньку, по капельке дому отдает. Чтобы ни один угол не замерз. Ну что, приглянулась тебе эта кроватка?

— Очень! — Варя с разбегу запрыгнула на матрас, который тут же отозвался мягким, уютным скрипом пружин. — Я буду спать здесь! Тут так тепло и пахнет как будто хлебушком и сказкой! И я отсюда буду видеть в окно луну!

Даня только фыркнул, опуская свой рюкзак на пол. — Сказкой ей пахнет. Это побелка и пепел, Варя. Обычные химические элементы и продукты горения. И вообще, луны сегодня нет, тучи всё закрыли.

Он повернулся к деду, всем своим видом выражая деловой подход современного человека, оказавшегося в экстремальных условиях. — Так, ладно. С кроватью для мелкой разобрались. А мне где дислоцироваться? Мне нужно стратегически важное место.

Дед Матвей с интересом склонил голову набок, засунув руки за пояс. — Это какое же такое стратегическое? Чтобы к двери поближе, если бежать надумаешь? Или чтобы в окно сподручнее было смотреть, не идут ли татары?

— Какие татары, дед? — Даня страдальчески закатил глаза. — Мне нужна розетка! Стабильный источник переменного тока! У меня телефон сел в ноль, планшет на пятнадцати процентах, а еще повербанк заряжать надо, чтобы завтра в лес пойти и там хоть по компасу ориентироваться, раз GPS тут, как я понимаю, тоже ловит через раз.

Дед усмехнулся в бороду, и морщинки у его глаз собрались в добрые лучики. — Розетка, говоришь Ну, ищи своего электрического зверя. Вон, у стены, где книжный шкаф стоит, кровать широкая. И там же внизу твой этот источник тока прячется. Посмотри, подойдет ли.

Даня, вооружившись телефоном, который сейчас служил лишь бесполезным куском стекла и пластика, двинулся к указанному месту. Кровать там действительно стояла добротная, застеленная строгим клетчатым пледом. Рядом с ней пристроилась старая, покрытая темным лаком тумбочка с изящной металлической ручкой на ящике.

Мальчик опустился на колени, отодвинул край тканого коврика и заглянул за тумбочку. — Бинго! — радостно воскликнул он, обнаружив на потемневшем бревне заветную белую коробочку. Но радость его длилась ровно полторы секунды.

Даня присмотрелся, потрогал розетку пальцем и издал звук, похожий на стон раненого бегемота. — Де-е-ед Это что такое? Это же музейный экспонат!

— Чего кричишь, как ошпаренный? — удивился дед Матвей, подходя ближе. — Розетка как розетка. Работает исправно. Я в нее радио включаю, когда новости слушать охота.

— Она же советская! У нее дырки узкие! — Даня в отчаянии вытащил из кармана рюкзака свой современный, массивный блок питания для быстрой зарядки. Вилка на нем была толстой, европейского стандарта. Мальчик попытался воткнуть ее в розетку. Вилка уперлась в узкие отверстия и внутрь не пошла, как бы Даня ни пыхтел.

— Не лезет! — трагическим шепотом констатировал Даня, усаживаясь на пол прямо по-турецки и сжимая в руках свой бесполезный блок питания. — Всё. Это конец. Мы отрезаны от цивилизации. Я даже не смогу посмотреть, какая завтра погода.

Варя, уже успевшая достать из своего рюкзака любимую пижаму с единорогами, хихикнула с кровати у печки: — А ты в окно посмотри, Дань! Если мокро — значит дождь, если сухо — значит солнце! Дедушка, правда же?

— Истину глаголешь, внучка, — кивнул дед Матвей, а потом посмотрел на приунывшего внука. — Ну, не кручинься, инженер. Есть у меня переходник. С толстого на тонкое, как раз для таких вот городских приборов. В кладовке лежит. Сейчас постели вам соберу и принесу твой спасательный круг.

Даня с облегчением выдохнул. Катастрофа откладывалась. Он принялся обустраивать свое «рабочее место». Дело это было для Дани архиважным. Он не мог просто бросить вещи как попало. У него была Система. Тумбочка у кровати идеально подходила под роль контрольного пункта.

Мальчик сдул с ее полированной поверхности невидимую пылинку. Затем достал из рюкзака влажную салфетку и педантично протер дерево. — Так, — бормотал он себе под нос, выстраивая предметы. — Сюда кладем наушники. Ровно по краю. Сюда — повербанк. Провод сворачиваем колечком, чтобы не перегнулся.

Он выложил на тумбочку свой драгоценный телефон — флагманскую модель, купленную родителями за отличное окончание шестого класса. Телефон лег точно по центру, экраном вверх, образуя идеальную параллель с краем тумбочки. Рядом легли смарт-часы. Даня отошел на шаг, полюбовался своим творением. Идеальный порядок. Никакого хаоса. В этом странном, скрипучем доме с его непонятными запахами и пугающей темнотой за окном этот маленький уголок высоких технологий был его крепостью, его островком стабильности.

Тем временем дед Матвей вернулся из коридора. В руках он нес высокую стопку постельного белья. И стоило ему только переступить порог комнаты, как запахи в ней неуловимо изменились.

Даня даже носом шмыгнул, принюхиваясь. Запах был поразительным. Пахло не стиральным порошком «Альпийская свежесть» и не кондиционером для белья. Пахло настоящим, кусачим зимним морозом, ветром, просушенным на летнем солнце сеном и чуть-чуть — сушеной лавандой.

— Ну-ка, ребятки, посторонись. Постель стелить — дело не терпящее суеты. Это вам не мешок спальный расстелить, — приговаривал дед, подходя к Вариной кровати.

Он сбросил покрывало и положил на матрас тяжелую, пухлую перину. Взбил ее так, что по комнате полетели невидимые пушинки, а сама перина поднялась, как дрожжевое тесто. Сверху легла льняная простыня, плотная, чуть жестковатая, но такая чистая, что казалась светящейся в полумраке комнаты.

Варя завороженно смотрела, как дед ловко заправляет углы, как надевает наволочку на огромную, квадратную подушку, в которой можно было утонуть с головой, и как расстилает тяжелое одеяло из верблюжьей шерсти, заправленное в белоснежный пододеяльник с вырезом посередине.

— Знаете, почему в старину к выбору места для сна относились строже, чем к выбору невесты? — вдруг спросил дед Матвей. Голос его снова неуловимо изменился. Исчезли бытовые нотки, речь стала размеренной, тягучей, как мед, стекающий с ложки.

Атмосфера в комнате мгновенно сгустилась. Дождь за окном припустил с новой силой, барабаня по стеклам, словно просился внутрь послушать дедову историю. Даня, собиравшийся было напомнить про переходник, вдруг замер, прислонившись спиной к прохладному бревенчатому пазу стены.

— Почему? — шепотом спросила Варя, подтягивая коленки к подбородку.

Дед Матвей закончил с Вариной кроватью, аккуратно разгладил невидимую складочку на одеяле и присел на краешек скрипнувшего табурета у окна. — А потому, — начал он, глядя на пляшущее пламя в стеклянной колбе керосиновой лампы, которую он всё-таки зажег и поставил на подоконник, — что человек во сне — он как открытая дверь. Беззащитен перед миром. И где ты эту дверь откроешь, кто в нее заглянет, от того и зависит, с какой ногой ты поутру встанешь.

Дед взял в руки Варину подушку и еще раз легонько взбил ее ладонью. — Вот ты, Варюша, место у печи выбрала. Это место светлое, теплое. Печь в доме — это сердце. А вокруг сердца кто живет? Тепло да забота. За печкой, бывает, и сам Хозяин отдыхает.

— Тот мохнатый, с глазками? — тут же встрепенулась девочка.

— Может и мохнатый, может и невидимый, — уклончиво ответил старик. — Дом наш старый, он живой. У него свои порядки есть. И если ты к нему с добром, с уважением, то и он тебя как дитя малое укроет. А вот ежели человек приходит злой, с камнем за пазухой, да если еще бросает вещи где попало, словно он тут царь и бог Ох, не любит этого старый дом.

Даня нервно покосился на свою тумбочку. С его вещами был полнейший порядок. Всё лежало под прямым углом. Значит, к нему у дома претензий быть не должно.

— Дед, это всё сказки для маленьких, — попытался возразить Даня, хотя голос его прозвучал не так уверенно, как ему хотелось бы. — Люди плохо спят из-за геомагнитных бурь, духоты или если на ночь переедят. А не из-за того, что их какой-то невидимый хозяин не невзлюбил.

Дед Матвей перевел взгляд на внука. Глаза старика в неровном свете керосиновой лампы казались совсем темными, глубокими, как два лесных омута.

— Сказки, говоришь? — дед усмехнулся, но как-то без веселья. — Был тут один случай, давно уж. Приехал к моему прадеду в гости купец один из города. Важный такой, в сапогах хромовых, с часами на золотой цепочке. Зашел в дом, шапку не снял, порог сапогами грязными обтоптал. Подали ему ужин, а он носом крутит, каша ему, видишь ли, несладкая. А потом спать завалился. И не куда-нибудь, а в самый темный угол, где у нас сундуки стояли. Прадед ему говорит: «Не ложись там, мил человек, там место неспокойное, перекресток сквозняков, да и вещи там старые лежат, свою память хранят. Ложись поближе к свету».

Дед сделал паузу. В комнате повисла такая тишина, что Даня отчетливо услышал, как в дальнем углу, за книжным шкафом, вдруг мерно и сухо щелкнуло дерево, словно кто-то переступил с ноги на ногу. Мальчик вздрогнул.

— А купец тот, — продолжил дед Матвей, понизив голос до бархатного, завораживающего шепота, — только рассмеялся. «Я, — говорит, — в ваши деревенские бредни не верю. Где хочу, там и ложусь. Я за постой монетой плачу!» Скинул сапоги свои грязные, один в один угол пнул, другой — под лавку зашвырнул, одежду комом на сундук бросил и захрапел богатырским сном.

Варя сидела ни жива ни мертва, ловя каждое слово. Даня тоже невольно подался вперед. — И что? Что случилось ночью? — спросила девочка, широко открытыми глазами глядя на деда.

— А ночью, — дед Матвей медленно провел ладонью по своей седой бороде, — началась Навь. Слышит прадед сквозь сон, что купец мечется, стонет, будто его кто душит. А потом как заорет дурниной! Подскакивает прадед, зажигает лучину, бежит к нему. А купец сидит на полу, бледный как полотно, зубами стучит, а на груди у него

Дед резко замолчал. — Что на груди? — пискнула Варя. — Что? — одновременно с ней не выдержал Даня, забыв про свой скептицизм.

— А на груди у него след от маленькой, мохнатой ладошки. Из сажи, — тихо, но очень веско закончил дед. — И сапогов его нигде нет. Искали-искали — как сквозь землю провалились. Купец тот наутро пешком в город ушел, в одних носках, только бы в доме не оставаться. А сапоги потом весной на чердаке нашлись. Аккуратно так стояли, почищенные, блестящие, песочком набитые. Вот тебе и геомагнитные бури, Даниил. Дом — он живой. Он уважение любит. И порядок. Где вещь положил с почтением, там она и лежать будет. А бросишь с пренебрежением — не обессудь, если Хозяин ее к рукам приберет на воспитание.

Даня сглотнул. Он посмотрел на свою тумбочку. Телефон, наушники, часы, повербанк. Всё лежало идеально. Он ничего не бросал. Он проявил максимальное уважение к пространству тумбочки! Ему бояться нечего. Это просто жутковатая байка на ночь, чтобы дети вели себя тихо.

— Так, ладно, страшилки страшилками, а спать пора, — вдруг совершенно будничным, своим обычным голосом сказал дед Матвей, поднимаясь с табурета. Морок растворился. Снова стало просто уютно и тепло. — Давай-ка, Даня, я тебе кровать постелю. И вот, держи свой переходник.

Дед вынул из кармана штанов и протянул мальчику старый, потрескавшийся пластиковый цилиндр. Даня схватил его как величайшее сокровище мира.

Он быстро воткнул переходник в старую розетку, затем вставил свой массивный блок питания. Затаив дыхание, он подсоединил длинный белый провод к телефону. Экран мигнул, вспыхнул, и на нем появилась долгожданная зеленая батарейка и надпись: «Быстрая зарядка: 1%».

— Йес! — прошептал Даня, чувствуя, как от сердца отлегло. Цивилизация возвращалась. Он жив. Он спасен.

Он аккуратно положил телефон обратно на тумбочку, точно на то же самое место, выровняв его параллельно краю. Сверху, на экран, положил наушники. Повернулся к деду, который уже закончил застилать вторую кровать.

— Спасибо, дед. И за переходник, и за постель. — Спокойной ночи, внучата, — дед Матвей подошел к двери. — Спите. Утро вечера мудренее. Варя, если замерзнешь, одеяло поглубже натягивай. Даня, если свет в окно мешать будет, шторку задерни. И помните, что я вам сказал: в этом доме у каждой вещи свое место есть.

Он щелкнул выключателем. Комната погрузилась в мягкий полумрак, освещаемый теперь лишь слабым, золотистым светом керосиновой лампы на подоконнике и пульсирующим зеленым огоньком на блоке питания Дани.

Варя нырнула под тяжелое верблюжье одеяло, свернувшись калачиком, и почти мгновенно засопела. Ее дыхание стало ровным и спокойным. Печь отдавала ей свое мягкое тепло, убаюкивая лучше любой колыбельной.

Даня тоже забрался в постель. Простыни пахли морозом и деревней — непривычно, но почему-то очень приятно. Он лежал на спине, глядя в темный бревенчатый потолок, и слушал шум дождя.

В голове крутились мысли об отсутствии интернета, о дедовых сказках про мохнатого Хозяина и купца в одних носках. «Бред какой-то, — подумал Даня, поворачиваясь на бок и глядя на свою тумбочку. — Физика, химия, биология. Вот как устроен мир. А всё остальное — это просто человеческая фантазия, чтобы объяснить непонятное».

Он бросил последний взгляд на тумбочку, освещенную слабым светом от окна. Его вещи лежали там идеально ровно. Телефон был подключен к зарядке. Экран был темным. Всё было под контролем.

Даня закрыл глаза. Усталость долгого пути наконец-то взяла свое, навалившись тяжелой, теплой волной, и мальчик провалился в сон.

Он уже не мог видеть, как в дальнем углу комнаты, там, где лежали его сброшенные джинсы и смятая футболка, тени стали чуть гуще. И он не видел, как длинный белый провод зарядного устройства, идущий от стены к тумбочке, вдруг едва заметно дернулся. Словно кто-то маленький и невидимый, проходя мимо, легонько зацепил его мохнатой лапкой.

Раздался едва слышный шорох. А затем в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящих детей и шорохом дождя за старым, деревянным окном.

Глава 3. Катастрофа первого вечера.

Утро в деревне наступает совершенно не так, как в городе. В городе утро — это всегда насилие. Это резкий, как пощечина, звонок будильника, визгливый гудок мусоровоза под окнами, гул водопроводных труб и серый свет, с трудом пробивающийся сквозь смог и жалюзи.

В Лихолесье утро приходило на цыпочках. Сначала оно окрашивало бревенчатые стены в нежный персиковый цвет. Затем запускало в комнату прохладный ветерок, пахнущий росой, мокрой крапивой и почему-то свежими огурцами. И только потом включало звук: где-то вдалеке, словно пробуя голос, хрипловато кукарекал петух, в саду заливалась щебетом какая-то ранняя птаха, а за стеной, в горнице, уютно и мерно потрескивали березовые поленья в печи.

Даня вынырнул из сна медленно, словно поплавок из глубокой воды. Ему снилось что-то странное: будто он играет в свою любимую стратегию на телефоне, но вместо пиксельных рыцарей по экрану бегают маленькие мохнатые человечки в лаптях и строят крепость из сушеных яблок.

Мальчик сладко потянулся. Теплое верблюжье одеяло казалось уютным коконом, из которого совершенно не хотелось вылезать. Дышалось здесь удивительно легко. Нос не закладывало, как это часто бывало в городской квартире из-за сухого воздуха батарей.

«Надо посмотреть время», — лениво подумала Данина левая рука и, подчиняясь многолетнему рефлексу, привычно потянулась в сторону тумбочки.

В городе этот жест был отработан до автоматизма. Рука опускается на гладкую поверхность ДСП, пальцы нащупывают прохладный стеклянный прямоугольник, нажимают боковую кнопку, и мир сразу становится понятным: время, погода, количество новых сообщений в мессенджере.

Но сейчас всё пошло не по сценарию.

Пальцы скользнули по шероховатой, покрытой старым лаком поверхности деревянной тумбочки. Наткнулись на что-то мягкое и путанное — наушники. Сдвинулись правее, задели холодный металлический корпус смарт-часов. Еще правее — тяжелый кирпичик повербанка.

А дальше была пустота.

Сон слетел с Дани в ту же секунду, будто на него вылили ушат ледяной колодезной воды. Он резко сел на кровати, отбросив тяжелое одеяло. Глаза распахнулись.

На тумбочке, освещенной робкими лучами утреннего солнца, царил идеальный порядок. Тот самый порядок, который Даня с маниакальной точностью навел вчера вечером. Часы. Наушники. Повербанк. Но в самом центре, там, где должна была лежать главная ценность его цифровой жизни — флагманский смартфон с памятью на 256 гигабайт и тройной камерой, — зияла пустая деревянная проплешина.

— Чего-о-о? — хрипло пробормотал Даня.

Сердце екнуло и забилось где-то в горле. Он моргнул раз, другой, словно надеясь, что это какой-то оптический обман, баг матрицы или остаточный морок деревенского сна. Но телефон не материализовался.

Даня свесился с кровати. Первая мысль была самой логичной: упал. Зацепил во сне рукой провод, и тяжелый аппарат съехал с полированной поверхности на пол.

Мальчик опустился на колени, не обращая внимания на то, что широкие половицы обжигают пятки утренним холодком. Он отодвинул край полосатого половика. Заглянул под кровать. Там, в полумраке, не было ничего, кроме пушистого серого комка пыли, который от Даниного дыхания лениво перекатился поближе к стене.

Даня перевел взгляд на розетку. То, что он увидел, заставило его нахмуриться еще сильнее. Переходник, выданный дедом Матвеем, по-прежнему торчал в стене. В него был плотно вставлен массивный блок питания. А вот белый провод Провод лежал на полу, свернувшись небрежной петлей. Штекер, который должен был находиться в гнезде зарядки телефона, сиротливо поблескивал на утреннем солнце.

Даня поднял провод. Он не был порван. Он не выглядел так, будто его резко дернули, сбросив телефон на пол. Он выглядел так, словно кто-то аккуратно, двумя пальчиками, вытащил его из устройства и положил рядом.

— Бред. Полный бред, — зашептал Даня, чувствуя, как внутри закипает паника.

Он вскочил на ноги и принялся лихорадочно обшаривать комнату взглядом. Может, он вставал ночью в туалет и переложил его? Нет, он спал как убитый, даже снов почти не помнил, кроме тех мохнатых рыцарей. Может, Варя?

Даня посмотрел на сестру. Варя спала на своей кровати у печки. Девочка свернулась калачиком, обняв обеими руками подушку, и тихо, безмятежно посапывала. Одеяло сползло на пол, обнажив розовую пижаму с единорогами. Никаким телефоном там и не пахло. Будить ее и устраивать допрос сейчас было бессмысленно — она явно видела десятый сон.

Даня запустил руки в волосы. Дыхание участилось. Для современного подростка потерять телефон — это не просто лишиться куска пластика и железа. Это как потерять орган чувств. Там было всё: контакты, переписки, сохранения в играх, фотографии с прошлых каникул, скачанная музыка. А главное — это был подарок родителей. Дорогой подарок. Папа убьет его, если узнает, что Даня посеял флагман в первый же вечер.

— Спокойно. Без паники. Включаем логику, — скомандовал сам себе Даня. — Вещи не умеют ходить. У них нет ног. Гравитация работает только вниз. Значит, он где-то здесь.

Он еще раз, теперь уже методично, как полицейский при обыске, осмотрел зону вокруг тумбочки. Заглянул в ящик — пусто, только старая газета с кроссвордами. Похлопал по матрасу, перетряхнул одеяло, взбил подушку. Ничего.

Даня перевел взгляд в дальний угол комнаты. Туда, куда он вчера, раздеваясь в темноте, небрежно швырнул свои городские вещи: джинсы, толстовку и смятую футболку.

Вещи лежали именно так, как он их оставил — неряшливой кучей. Но почему-то эта куча сейчас показалась ему какой-то сиротливой. Словно она с укором смотрела на него из полумрака угла. Мальчик подошел, пнул джинсы ногой, проверил карманы. Пусто.

Дверь в горницу была приоткрыта. Оттуда тянуло невероятно вкусным запахом. Пахло жареным маслом, топленым молоком и сладким тестом. Запах был таким густым и домашним, что в животе у Дани немедленно заурчало, на секунду перебив даже панику от пропажи гаджета.

Он толкнул дверь и вышел из светелки.

В горнице было светло и солнечно. Окно, выходящее на восток, было распахнуто настежь, пуская в дом утреннюю свежесть и гомон птиц. Дед Матвей стоял у печи. На нем был длинный, чистый льняной фартук. В руках дед держал ухват с длинной деревянной ручкой, которым ловко подцеплял тяжелую чугунную сковородку и отправлял ее в огненное зево печи. На столе уже высилась стопка золотистых, кружевных блинов, от которых поднимался легкий парок.

Дед не выглядел как человек, который способен ночью тайно похищать электронные устройства у своих внуков. Он выглядел как ожившая иллюстрация к сборнику русских сказок.

— А, проснулся, городской житель? — густым, добрым басом поприветствовал дед Матвей, не оборачиваясь. Удивительно, как он почувствовал присутствие Дани за спиной. — С добрым утром. Как почивалось на новом месте? Не давили ли бока перины деревенские?

— Дед, — севшим голосом сказал Даня, подходя к столу. — У нас ЧП. Катастрофа.

Матвей сноровисто вытащил сковороду, перевернул блин деревянной лопаточкой, отчего тот шкваркнул и покрылся мелкими пузырями, и только потом посмотрел на внука. Брови его слегка поползли вверх, но в глазах плясали смешинки.

— ЧП, говоришь? Крыша прохудилась? Медведь корову у соседей задрал? Или, не дай бог, колодец пересох?

— Хуже, — трагически выдохнул Даня, опираясь руками о стол. — У меня пропал телефон.

Дед Матвей поставил сковороду на шесток, снял фартук и подошел к столу. Он налил из пузатого кувшина в кружку густого, холодного молока и пододвинул внуку. — Выпей-ка молочка, Даниил. Успокаивает. А то ты бледный, как полотно нестиранное.

— Да какое молоко, дед! — Даня всплеснул руками, чувствуя, как его охватывает отчаяние от непонимания масштабов трагедии со стороны старшего поколения. — Ты не понимаешь! Он стоит кучу денег! И там вся моя жизнь! Я его вчера вечером положил на тумбочку. Ровно посередине. Параллельно краю. Поставил на зарядку. А утром просыпаюсь — шнур вытащен, а телефона нет! Как корова языком слизала!

Дед Матвей хмыкнул, присел на лавку и медленно пригладил бороду. — Корова, говоришь, языком Коров у нас в доме отродясь не бывало, хлев для того есть. А вот насчет «положил ровно», это ты молодец. Это правильно. Вещи порядок любят.

— Вот именно! — обрадовался Даня, что его хоть в чем-то поддержали. — У меня там идеальный порядок был! Часы к часам, провод к проводу. Никакого хаоса. Он же лежал прямо здесь! На самом видном месте! Куда он мог деться в закрытой комнате? У вас тут что, воры по домам лазят?

Дед рассмеялся. Смех у него был мягкий, раскатистый, похожий на гром в начале мая. — Воры? В Лихолесье? Да у нас заборы только от коз ставят, чтоб в огород не лезли. Двери сроду никто на замок не запирал, только на щеколду от ветра. Некому у нас воровать, Даня. Чужие здесь не ходят, а свои чужого не возьмут.

— Но телефон-то исчез! — упрямо гнул свою линию Даня, меряя шагами кухню. — Значит, кто-то его взял. Это физика. Объект не может просто исчезнуть в пространстве. Закон сохранения массы! Если его нет на тумбочке, значит, его кто-то переместил. Ты его брал?

Дед Матвей посмотрел на внука чуть строже, но без злобы. — Зачем мне твоя стекляшка светящаяся? Я и кнопок-то на ней не разберу. Мне моего кнопочного «кирпича» хватает, чтобы вам в город звонить. Нет, Даня, я твою вещь не трогал.

— Значит, Варя, — уверенно констатировал Даня. — Точно она. Проснулась ночью, решила поиграть в свои дурацкие фермы, взяла и где-то уронила.

— Варя твоя спит без задних ног, — покачал головой дед. — Я как в пять утра встал печь топить, так она даже не пошевелилась. Никуда она не вставала.

Даня остановился посреди комнаты. В голове крутились шестеренки, пытаясь выстроить логическую цепочку, но цепочка рвалась на самом интересном месте. Комната закрыта. Дед не брал. Варя спит. Оконные рамы старые, с двойным стеклом, закрыты на тугие шпингалеты — с улицы не пролезешь. Мыши телефоны не воруют, им стекло не по зубам.