Семьдесят третий

Я промолчал, чувствуя, как под рубахой, прямо у сердца, деревянная лошадка колет кожу острой щепой. Жуткое соседство: в одном кармане — плата за пятьдесят жизней, а за пазухой — осколок детства, который пахнет сосной и столярным клеем. Один предмет делал меня частью машины, другой — напоминал, что я ещё могу чувствовать боль.

— Пошли, Мел, — Ург подтолкнул меня к выходу. — Деньги в сундук, рот на замок. Завтра нам привезут новые оси. А к запаху палёного мяса ты привыкнешь. Все привыкают.

Он пошёл вперёд, тяжело припадая на левую ногу, а я остался на секунду в этой звенящей тишине. Пепел продолжал падать на мои сапоги, укрывая собой всё: и обломки мишеней, и мои новые монеты, и мою старую, изломанную жизнь.

Вечерний развод закончился коротким, сухим объявлением сержанта. Он выплюнул слова, не глядя на строй: — За результативные стрельбища. Третий расчёт осадного парка — увольнительная в город до полуночи.

Ург толкнул меня локтем, вырывая из оцепенения.

— Слышал, Мел? Встряхнись. Пойдём, хватит дышать маслом и гарью. Посмотришь, как живут те, кто не спит в казарме.

Внутри у меня всё сжалось. Здесь, за стальными дверями, мир был понятным: ты — номер, у тебя есть реестр и баллиста. Планшет в руках был моим щитом. А там, за воротами, я становился просто тощим мальничкой в землях, где правят демоны.

— Там я никто, Ург, — тихо сказал я. — В блоке у меня есть место. А там?

— А там у тебя есть серебро в кармане и мундир инженера легиона, — отрезал ветеран, затягивая пояс. — В Легионе ты деталь, а в Омуте ты — покупатель. Это разные виды власти. Привыкай.

Мы подошли к внутренним воротам. Это была массивная пасть из кованого железа, перед которой стояли караульные в тяжёлых кирасах. Ург молча предъявил свою печать. Я вытащил жетон с номером. Караульный поднёс его к самым глазам, пробуя металл на свет. Холодный щелчок оттиска в ведомости — и нас вытолкнули наружу.

Гнилой Омут обрушился на меня всем сразу. Это был хаос, выстроенный на вертикальных скалах. Подвесные мосты качались над пропастями, из которых поднимался белёсый пар. Ульи кварталов лепились друг к другу, как наросты на больном дереве. В нос ударило варево из запахов: тяжёлый дух жареного мяса перемешивался с едкой серой и вонью гниющей органики из сточных желобов.

— Смотри по сторонам, но не пялься, — Ург придвинулся ближе, закрывая меня своим плечом от встречного потока. — В Омуте можно купить бога или продать душу за кружку эля. Но помни — за любое «всё» здесь платят кровью. Держись рядом. Любой, кто выглядит потерянным, тут же становится добычей.

Я инстинктивно прижал локоть к боку. Под рубахой деревянная лошадка уколола кожу. Я боялся выходить не потому, что там не было правил, а потому, что там я снова чувствовал себя мелким пацаном, у которого можно что-то отнять.

— Куда сначала? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал от грохота города.

— Сначала оденем тебя как ветерана, а не как новичка, — Ург свернул в узкий переулок, где над дверями висели связки ржавых подков.

Мы вошли в лавку, где пахло старой кожей и дёгтем. Из темноты выплыл торговец — низший демон с пальцами, похожими на сухие ветки.

— Сапоги, — коротко бросил Ург, кидая на прилавок серебряный жетон. — Крепкие. Чтобы подошва не горела на пепле и не скользила по крови. И плащ. Серый. Чтобы парень слился с любой стеной в этом гадюшнике.

Торговец суетливо выложил товар, но Ург не спешил уходить. Он прищурился, разглядывая узкий ящик за спиной демона.

— И покажи «зубочистку». Ту самую, из переплава тринадцатой когорты. Не дешёвку для рекрутов, а сталь.

Демон нехотя выудил на свет короткий кинжал. Он не блестел — матовое лезвие цвета запёкшейся крови казалось голодным. На гарде чётко виднелось клеймо Легиона, вбитое в металл ещё при закалке в кузнях Бездны.

Ург взял нож, привычно взвесил его на ладони и вдруг резко, с коротким свистом, рубанул воздух. Потом проверил баланс, уперев остриё в кончик своего пальца.

— Баланс завален на волос, — хмуро бросил он торговцу. — Плюс по кромке пошли микротрещины от перекала. Пять медных, не больше.

Демон зашипел, замахал ветвистыми пальцами, клянясь всеми кругами ада, что это сталь из личных запасов Архидемона-Кузнеца. Они торговались минут пять — яростно, со взаимными оскорблениями. В итоге Ург выбил цену, которая заставила торговца буквально позеленеть от злости.

— На, держи, Мел, — Ург протянул мне оружие. — В Омуте это будет твой последний аргумент, если кто-то решит проверить, насколько глубоки твои карманы.

Он выудил из кучи хлама ножны, обтянутые грубой, пупырчатой кожей серого цвета.

— Ножны бери эти — кожа пещерного прыгуна. Тварь мерзкая, но шкура у неё такая, что ни кислота её не берёт, ни сырость. Для баллиста — первое дело. Сталь внутри всегда будет сухой и злой. Привыкай: в нашем деле красота вторична, а функционал — это жизнь.

Я принял кинжал. Рукоять, обмотанная шершавой жилой, легла в ладонь как влитая. Холод металла просочился сквозь кожу, и мне на секунду показалось, что нож легонько вибрирует, словно требуя крови.

Когда мы вышли на улицу, я чувствовал себя иначе. Тяжёлая подошва чеканила шаг по камню, капюшон скрывал лицо, а на поясе, скрытый складками серого плаща, ждал своего часа кусок адской стали в ножнах, пахнущих старым зверем.

Мы дошли до рынка, который располагался на огромном выступе скалы. Здесь не было рядов — только кучи барахла и клетки. В самом центре, под багровым светом портала, стояли люди. У некоторых на плечах виднелись знакомые татуировки — клейма Легиона.

— Видишь этих? — Ург кивнул на мужчину с пустым взглядом, на лбу которого была выжжена цифра. — Дезертиры, которые сбежали или сломались. Теперь это товар. Цена — от двадцати до пятидесяти жетонов. Любой живодёр купит их на органы, а алхимики — для тестов новых ядов.

Я коснулся груди, где под рубахой висел мой жетон. На полигоне он казался мне клеймом раба, но здесь я вдруг понял: этот кусок металла — единственное, что отделяет меня от клетки. Номер — это право не быть съеденным прямо сейчас.

— Пошли, Мел, — Ург дёрнул меня за рукав. — Нечего на них смотреть. Сегодня ты покупатель, завтра — лот. В Преисподней всё меняется быстро.

Мы свернули в тупик и вошли в таверну. Внутри было не продохнуть от сизого дыма. Повсюду стоял гомон — низшие демоны-возчики орали на своём наречии, а солдаты линейной пехоты глухо стучали кубками по столам. Рабыни в серых обносках шныряли между скамьями.

Ург швырнул пару медных жетонов трактирщику — массивному демону с глазами, заплывшими жиром.

— Две порции серой, — бросил ветеран.

Через минуту перед нами шлёпнули две миски с дымящимся варевом. Ург тут же зачерпнул жижу ложкой.

— Ешь, Мел. В казённой баланде больше опилок, чем мяса. Я коплю на настоящую выпивку и на бабу в верхних кварталах. Там серебро решает, сколько у тебя будет зубов к утру. Здесь я трачу только медь и только на еду. Ты тоже будешь копить, парень.

Он поднял глаза, и в них блеснул холод старого солдата.

— Легион даёт тебе крышу над головой и право сдохнуть за Гаапа. Но он не даёт будущего. Будущее ты покупаешь сам. Или воруешь.

После ужина в таверне Ург повёл меня вверх по спиральным улицам, туда, где воздух становился чище, а копоть Гнилого Омута сменялась холодным блеском камня.

— Смотри туда, Мел, — он указал единственной рукой на вершину утёса. — Дворец Падшего. Такой красоты ты, может, больше и не увидишь. Разве что в столице у лорда Гаапа, если когда-нибудь станешь богачом.

Дворец казался вырезанным из единого куска обсидиана. Тонкие шпили пронзали багровое небо, а по фасаду струилось живое серебро, вычерчивая руны, от которых рябило в глазах. Мы стояли поодаль, в тени арки, наблюдая за этим холодным величием, которое никак не вязалось с грязью и вонью нижних кварталов.

Тишину разорвал ритмичный грохот. К воротам дворца, высекая искры из брусчатки, нёсся отряд воинов на Кошмарах. Кони из живой тьмы дышали пламенем, а их копыта оставляли на камне дымящиеся следы.

Во главе скакал Архидемон — шестирукий гигант, чья броня казалась сплавленной с плотью. Рядом с ним, на иссиня-чёрном жеребце, держался Мастер Механизмов. Демон-технократ выглядел жутко: вместо одного глаза — сложная система линз, пульсирующая красным, а пальцы рук заменены тонкими стальными манипуляторами.

Заметив наши нашивки осадного парка, Мастер Механизмов резко осадил Кошмара. Конь встал на дыбы, обдав нас жаром серы. Демон склонился с седла, его линза щёлкнула, фокусируясь на Урге. На его лице промелькнуло удивление, которое тут же сменилось холодным одобрением.

— А-а, помню тебя, однорукий, — проскрежетал Мастер Механизмов. Голос его звучал как скрежет металла о металл. — Сегодня на учениях твой расчёт был лучшим. Редкая точность для такого старья.

Он перевёл взгляд на меня, но в глазах его не было интереса — только расчёт ресурса.

— Но давайте заканчивайте дела и живо в расположение, — отрезал он, выпрямляясь. — Легион снимают. Через три дня мы должны быть на зачистке в мире Йору. Будем снова выжигать паучьи гнёзда во славу Повелителя. Поторопитесь, инженеры. На Йору мне нужны исправные машины, а не пьяные механики.

Архидемон молча махнул рукой, и кортеж скрылся за воротами дворца. Грохот затих так же внезапно, как и начался.

Ург долго смотрел на закрытые ворота, а потом тяжело выдохнул.

— Слышал, Мел? Мир Йору. Мир разумных пауков. Теперь можно забыть про увольнения. Пошли в казарму.

Глава 3

Обратный путь в лагерь прошёл в молчании. Гнилой Омут, ещё час назад казавшийся мне хаосом, теперь выглядел почти уютным по сравнению с тем, что ждало впереди. В Осадном парке вовсю кипела работа, хотя солнце уже давно скрылось за чёрными хребтами. Интендант Чрева, огромный демон с обвисшим животом, лично стоял у ведомостей, довольно потирая руки.

— Наконец-то! — гудел он, оглядывая штабеля заготовленного железа. — А то засиделись в этой дыре. Больше года нормальных дел не было, только инвентаризации да учебные стрельбы. Склады пухнут, отчёты горят! Давай, шевелитесь, скоты!

Рабы, спотыкаясь и роняя скупую слюну от усталости, таскали тяжёлые станины и короба с болтами. Пахло раскалённым металлом и предчувствием большой крови.

Десятник черкнул в ведомости время нашего прибытия и тут же ткнул в меня пальцем: — Мел, не стой столбом! Твой участок — четырнадцать катапульт малого класса. Платформы поданы. Вот тебе двадцать рабов из «свежих», грузи. Не дай бездне, если при прыжке станина соскочит из-за плохого крепежа — лично привяжу тебя вместо стопора.

Я принял планшет. Теперь я не просто смотрел — я командовал. Рабы дышали мне в затылок тяжёлым, кислым потом. Они были крепче и больше меня, но стоило мне поднять голос или указать на станину, как они бросались выполнять. Мой номер на жетоне и серый плащ легионера были для них весомее любых слов.

Вокруг творилось безумие. Осадный парк превратился в один гудящий цех. Кто-то лебёдками втаскивал на платформы баллисты, кто-то пересчитывал ящики с запчастями. Грохот железа о железо перекрывал ругань надсмотрщиков.

В паре десятков шагов от меня группа рабов катила массивную бочку с нефтью для зажигательных снарядов. Бочка была скользкой от просочившегося масла, и рабы хрипели, упираясь в неё изо всех сил.

Хромой, чью руку маги-лекари восстановили так чисто, что не осталось даже шрама, орудовал кнутом. Он вкладывал в каждый удар всю свою злобу за то унижение и ту боль, что я заставил его пережить. Магия убрала переломы, но не убрала жажду мести.

Один из рабов — жилистый старик с выжженным клеймом на шее — споткнулся на неровном камне. Бочка качнулась, едва не придавив идущего рядом. Кнут Хромого тут же змеёй впился ему в бедро, распарывая кожу до мяса. Старик упал на колени, но не закричал.

Я замер на секунду, глядя на эту цену. Раб медленно поднялся, подхватывая край бочки. Но прежде чем двинуться дальше, он бросил на Хромого взгляд. Это не был взгляд забитого животного. Это была холодная, чистая ненависть существа, которому уже нечего терять. Хромой, упиваясь своей восстановленной силой, этого не заметил. Он уже замахивался на следующего.

— Шевелись! Плечо к станине! — я старался, чтобы мой голос звучал максимально сухо и властно, как у тех десятников из поместья.

Двадцать рабов работали на пределе. Двое самых крупных, изрядно заляпанных дёгтем, заводили стопорные рычаги, пока остальные ввосьмером затаскивали на платформу массивную дубовую раму десятой катапульты. Железо лязгало о камень, платформы скрипели под многотонным весом. Я постоянно сверялся с реестром: каждый болт, каждый ящик с запасными жилами должен был лежать строго на своём месте. Ошибка в расчётах сейчас — это смерть расчёта в бою.

Надсмотрщики-демоны медленно прохаживались между погрузочными линиями. Их кнуты лениво похлопывали по голенищам сапог, а тяжёлые взгляды ощупывали каждую спину. Дисциплина в Осадном парке была абсолютной: любой сбой в ритме карался мгновенно.

— Тринадцатая на месте. Затягивайте крепёжные цепи! — я сделал пометку на пергаменте, чувствуя, как грифель карандаша скользит по замасленным пальцам.

Моя группа работала слаженно. Видимо, рабы быстро сообразили, что тихий мальчишка с планшетом, который чётко знает, куда и что ставить, — это гораздо лучше, чем безумный Хромой с его непредсказуемым кнутом. Я не бил их без нужды, но следил за каждым движением. Если цепь лопнет при переходе через портал — отвечать мне.

— Последняя! — выдохнул я, указывая на четырнадцатую станину. — Взяли! Дружней!

Рабы, хрипя и обливаясь потом, рванули дерево вверх. Колёса платформы жалобно взвизгнули, принимая последний груз. Я лично прошёл вдоль всей линии, проверяя стопоры. Металл был холодным, послушным.

— Готово, — я захлопнул планшет. — Сдать инструмент. На выход, в колонну по двое!

В животе заурчало. Запах горячей каши, доносившийся со стороны полевых кухонь, стал почти осязаемым. Работа была сделана, четырнадцать машин стояли в ряд, готовые к прыжку в мир Йору.

Я уже собирался спрыгнуть с платформы, когда краем глаза уловил странное движение в тени у бочек с нефтью. Старый раб, тот самый, с располосованным бедром, двигался неестественно быстро. В его руках свистнул стальной трос — тонкая, злая удавка.

Одним прыжком старик оказался за спиной у Хромого. Секунда — и сталь впилась в горло демона. Хромой даже не успел вскрикнуть. Он только захрипел, судорожно вцепившись пальцами в трос, пытаясь отодрать его от шеи. Его ноги выбивали по камням чечётку, но раб держал намертво, упираясь коленом в поясницу надсмотрщика. Лицо старика было застывшей маской из пепла и ярости.

Без раздумий, почти на инстинктах, я спрыгнул с телеги. Рука сама рванула рукоять из ножен. Новое лезвие вышло с тихим звоном. Я не целился, я просто всадил кинжал в спину рабу, вкладывая в удар весь вес своего тела. Адская сталь вошла в плоть как в масло.

Старик дёрнулся, хватка на тросе ослабла. В ту же секунду над головой свистнул тяжёлый меч надсмотрщика — голова раба покатилась по замасленным камням, а тело рухнуло на Хромого, заливая его кровью.

Хромой оттолкнул труп, сорвал с шеи стальную петлю и повалился на четвереньки, судорожно глотая воздух. Гул в ангаре мгновенно стих. Работа встала. Десятки глаз — и демонов, и рабов — уставились на нас.

— Всем лежать! Лицом в пол! — зарычали караульные, врываясь в зону погрузки. Кнуты заработали наотмашь, вминая рабов в пыль.

Я выдернул кинжал из спины трупа. Лезвие было чистым — адская сталь не держала на себе кровь скота. Просто стряхнул капли на пол.

— Что здесь, бездна вас подери, происходит?! — Интендант Чрева вломился в круг света, едва не наступив на отсечённую голову. Его трясло от ярости. — Почему встала погрузка?!

Хромой поднялся, держась за разодранное горло. Его лицо было багровым, глаза выкатились.

— Бунт! — голос Интенданта Чрева хлестнул по тишине ангара сильнее кнута. — В расход! Всех рабов, кто работал в этом секторе — под пресс! Если эти твари поймут, что демона убить так просто, мы до портала не дойдём, как получим восстание рабов.

Сбежалось ещё с десяток надсмотрщиков. Две сотни рабов, хрипя от ударов и рывков цепей, были мгновенно выведены из ангара. Я не видел самой казни, но в Легионе зачистка — это технический процесс: я знал, что в живых не останется никого.

Пока рабов уводили, Интендант продолжал разбор, словно и не было никакого шума. Он подошёл ко мне, протянул руку и молча взял мой кинжал. Повертел в толстых пальцах, проверяя заточку.

— Твоё имя, малец? И откуда ты в моём Парке?

— Инженер Мел, — я выпрямился. — Прибыл из Дома Чёрного Пламени в обмен на арбалеты.

— Значит, арбалеты были уплачены не зря, — Интендант хмыкнул, пробуя ногтем остроту кромки. — Хорошая сталь. Настоящая, адская.

В этот момент из тени вышел Ург. Интендант кивнул ему, не сводя глаз с моего ножа.

— Ург, твой ученик? Как он в деле? Готов к самостоятельной работе?

— Готов, — коротко бросил ветеран, глядя на меня с какой-то новой, тяжёлой гордостью. — Рука твёрдая. Мозги на месте.

Интендант медленно перевёл взгляд на Хромого. Тот стоял на коленях, судорожно глотая воздух и размазывая кровь по шее. Позорище, а не легионер.

— Ты доставляешь слишком много проблем, — холодно произнёс Интендант, обращаясь к нему. — Сначала рука, теперь это... Ты бракованная деталь, а я не люблю мусор в своём обозе.

Держа мой кинжал, Интендант резким движением схватил Хромого за загривок и одним коротким взмахом перерезал ему горло. Всё произошло так быстро, что Хромой даже не успел выставить руки. Он рухнул в пыль, заливая её чёрной густой кровью.

Интендант брезгливо вытер лезвие о край плаща убитого и протянул нож мне рукоятью вперёд.

— Теперь ты заменишь его. Ты теперь командуешь расчётом первой катапульты. Ург, проследи за приёмом техники.

— Слушаюсь, господин Интендант.

Я принял нож. Он был горячим и тяжёлым, словно впитал в себя не только кровь Хромого, но и саму суть этого момента. Интендант уже отвернулся, раздавая приказы, а я медленно пошёл к платформе, с которой спрыгнул несколько минут назад.

Внутри что-то свербило. Не из-за убийства — к этому в Легионе привыкаешь раньше, чем к запаху палёного мяса. Я чувствовал пустоту там, где за пазухой обычно колола кожу сухая щепа.

Я потянулся рукой к груди — пусто. Видимо, в суматохе схватки, когда я рванулся с телеги, она выскользнула.

Все уже потянулись к выходу, обсуждая кровавую развязку, а я немного задержался, делая вид, что проверяю стопорное кольцо на оси. Нашёл её быстро — она валялась в пыли под самой платформой, прямо в тени массивного колеса. Когда падала, развалилась: голова отлетела в сторону, а туловище треснуло пополам.

Я поднял обломки, собираясь выбросить их в сточный жёлоб, но замер. Внутри полого туловища что-то блеснуло. Это оказался обсидиановый амулет в серебряной оправе. Камень был размером с ноготь, иссиня-чёрный, идеально гладкий, он казался каплей застывшей ночи. На нём едва заметно мерцала вязь рун — таких мелких, что их можно было принять за случайные царапины.

Значит, эта копеечная игрушка, найденная в мусоре у портала, была лишь футляром. Скорее всего, кто-то из тех бесчисленных рабов, которых тысячами перегоняли через портал в Гнилой Омут, спрятал в дереве то, что было для него дороже жизни. Какую-то последнюю ценность, которую нельзя было оставить надсмотрщикам, но и пронести открыто было невозможно. Этот человек, должно быть, сдох где-то в шахтах или на алтарях, а его «лошадка» годами ждала в куче хлама того, кто сумеет её разглядеть.

Я быстро зажал амулет в кулаке. Он был обжигающе холодным, даже сквозь мозоли на ладони я почувствовал, как этот холод проникает под кожу, отзываясь странным звоном в зубах. Обломки лошадки я безжалостно швырнул под колёса — старая оболочка больше не имела значения. Теперь у меня был этот камень, и я кожей чувствовал: он не просто так «нашёл» меня в той куче хлама. Я спрятал камень глубоко в карман. Холод от обсидиана постепенно ушёл, сменившись тяжёлым, тягучим ощущением веса, будто я положил в карман не камешек, а пушечное ядро.

В столовой Осадного парка сегодня было непривычно шумно. Запах густого мясного рагу и свежего хлеба забивал привычную гарь. Гыс, гремя черпаком, щедро плеснул мне в миску двойную порцию. Я ел молча, слушая лязг ложек. Все поглядывали на меня — кто с опаской, кто с кривой усмешкой. Слух о том, что малец «закрыл вопрос» с Хромым, облетел ангары быстрее, чем Интендант успел дописать отчёт. Еда была отличной, но вкус мяса казался мне странным, словно я жевал ту самую адскую сталь моего кинжала.

После ужина казарма встретила нас общим сбором. Сержант стоял в центре, широко расставив ноги. Его взгляд сверлил молодняк.

— Вольно, псы! — рявкнул он, и гул мгновенно стих. — Сегодня вы видели, как дохнут ветераны. Хромой забыл первое правило: раб — это не деталь, это затаившаяся тварь. Он подставил Легион, он стоил нам двух сотен рабочих рук перед самым походом. Его смерть — это не трагедия, это списание брака. Усвойте это. Спиной не поворачиваться, в глаза не смотреть. Кнут — ваш единственный язык с этим мясом.

Он сделал паузу, проходясь вдоль строя.

— Завтра начинаем грузить основной боезапас. Мир Йору — это не прогулка в Омуте. Там железный лес, там пауки, которые плетут сети из хитина. Для них вы — просто корм в консервной банке доспеха. Легиону нужны ресурсы этого мира, и мы их возьмём. Огонь и сталь — вот что они понимают.

Сержант остановился прямо напротив меня.

— Мел. Ты сегодня не зассал и сработал на опережение. Командование не любит долгих раздумий. Завтра утром Маг нанесёт тебе клеймо. Ты заслужил право называться воином Восьмого Легиона досрочно.

Ветераны зашумели, Ург коротко хлопнул меня по плечу — это было весомее любой медали.

— Может, помянем Хромого? — подал я голос, проверяя реакцию.

— Много чести, — промурчал Ол со своей нары. — Сдох как дурак, подведя всех нас. Забудь его.

В эту ночь я впервые лёг на койку в крыле ветеранов. Ург уже храпел рядом. Достав обсидиановый камешек, я продел сквозь отверстие в оправе камня тонкую кожаную жилу и повесил на шею. Он сразу прилип к груди, став ледяным. Завтра будет клеймо. Завтра я окончательно стану частью этого железного зверя под названием Легион.

Второй день сборов. В Парке стоял рабочий гул: рабы под присмотром десятников затаскивали на платформы разобранные станины, укладывали короба с коваными болтами и крепили бочки с дёгтем. Все механизмы были в идеальном порядке — недавние стрельбища это подтвердили. Оставалось только распределить груз.

Маг-артефактор нашёл меня, когда я сверял клейма на деталях своей первой катапульты. Сухой, высокий старик в робе, пропахшей пылью, подошёл без предупреждения. Сержант, стоявший неподалёку, просто кивнул в мою сторону.

— Мел. Плечо, — бросил маг.

Ург, проверявший укладку рычагов на соседней платформе, на секунду замер. Маг коснулся костяным жезлом моей левой руки. Холод прошил мышцы. Ткань робы задымилась, и прямо на ней проступил тёмный знак — змея, свернувшаяся восьмёркой. Запахло озоном. Маг коротко выдохнул, фиксируя печать.

— Принят, — сказал он и пошёл дальше вдоль платформ.

Клеймо на плече стало тяжёлым, превратившись в глубокий, ровный шрам. Теперь я был не просто инженером, а частью системы Легиона.

Весь остаток дня и следующий мы провели, забивая платформы под завязку. Плечо ныло, но я не обращал внимания. Парк был готов к прыжку.

Вечером в казарме было непривычно тихо. Ветераны сидели на нарах, проверяя личное оружие. Ург молча точил свой тесак.

— В землях Йору деревья из металла, — сказал он, не поднимая глаз. — А пауки нападают только сверху. Смотри в кроны, Мел. Там всё затянуто паутиной. Если она дрожит — значит, за тобой пришли.

Крик сержанта разорвал предрассветную тишину, вырывая нас из тяжёлого сна. В Парке уже вовсю гремели цепи и раздавались резкие приказы надсмотрщиков.

— Мел, шевелись! — прошипел Ург, толкая меня в плечо. — Если зазеваешься, ветераны разберут всех рабов, а тебе останутся одни задохлики и калеки. С ними ты свою платформу и до портала сам тащить будешь.

Я вскочил, на ходу затягивая ремни амуниции. Снаружи, под тусклыми магическими фонарями, уже выстроилась серая масса рабов. Надсмотрщик лениво щёлкнул кнутом в воздухе, указывая на толпу.

— Выбирай свой десяток, малец. Да порезче!

Вокруг уже вовсю шла суета. Ветераны деловито прохаживались вдоль строя, заглядывая рабам в зубы и оценивая ширину плеч. Я бросился в гущу.

— Ты, ты и вон тот! — я тыкал пальцем в самых крепких.

Один из выбранных оказался действительно здоровяком — его шея была толщиной с бревно. Но когда я перешёл к середине строя, мой взгляд наткнулся на него. Мальчишка. Мой ровесник, может, чуть младше. Его умоляющий взгляд — испуганный, но с проблеском надежды — ударил по мне сильнее кнута. Месяц назад я сам стоял вот так, надеясь, что меня не отправят в расход.