Доктор Ланской: Тайна озера Корсино

Доктор попытался ее спросить, но Ильинская, приложив ладонь к груди, кивнула. Это был их давний знак перехода с голосового сообщения на жесты. И Феликс, даже с температурой помня это, указал на свою грудь и провел пальцем сначала вправо, потом влево, а затем указал на свое ухо и кивнул.

— Да, я слушала вашу грудную клетку, — сразу ответила Лида. — У вас что – то с бронхами. Мокрота, скорее всего. О пневмонии я пока думать не хочу.

— Бронхит, — спокойно констатировал Феликс, еле повышая голос. — Не криминал…

И в этот момент он зашелся таикм кашлем, что Киприан, вскочив на очередной кочке вагона и стукнувшись о верхнюю полку, тихо прошипел проклятье, а потом, посмотрев на доктора, вдруг спросил:

— Принести чая горячего?

Феликс помотал головой. Ни есть, ни пить ему не хотелось. Только полежать в тишине.

И спать… очень хотелось спать…

Однако и спокойного сна он был лишен. Его постоянно мучили кратковременные галлюцинации, не дававшие нормально подремать: то какое – то озеро в тумане, то деревня, то скачущие черные лошади, несущие куда – то старую дряхлую карету, то редкие вскрики где – то за кромкой леса…

Но один бред Феликс запомнил очень хорошо.

Озеро, туман, закатные сумерки, черные деревья вокруг, ледяной ветер, дующий в мокрую от испарины спину, и он, сидящий на берегу в высокой осоке и смотрящий на Германа, который по пояс уже стоит в воде.

— Гера… Гера!..

— Не ходи, — попросил брат, — не ходи… больно будет…

— Гера, скажи нормально! — Феликс с трудом, но встал на ноги. — Гера…

— Киприан, — вдруг выдал призрак, уходя в глубину озера, — он поможет… держись его…

— Герман! Гера! Стой! Гера!..

Но брат уже растворился в прозрачной воде, а Феликс, оказавшись по колено в озере, вдруг посмотрел вниз — и увидел белоснежную маску из слоновой кости, как на венецианских карнавалах. Потянувшись рукой, чтобы дотронуться до изделия, Феликс внезапно ощутил острую боль в груди, коленках и ступнях.

Его словно подкосили, отчего доктору пришлось упасть в ледяную воду, а после — почувствовать вновь ту удавку, которую он уже имел удовольствие испытать на своей шее в прошлом видении…

— Держись Киприана… он поможет…

Глава 7

Доктор очень редко куда – то выезжал в Швейцарии. Зачастую, потому что не было времени, а порой просто не хотелось никуда ни идти, ни ехать. Он предпочитал тишину родных покоев, в которых ему было комфортно и спокойно, но, как только в его жизни появилась ассистентка, не знающая Земного мира, доктору волей – неволей пришлось начать покидать свой миниатюрный бастион.

Лидия долго обосновывалась, однако вскорости выбрала для себя такое же место, как и Феликс в свое время, выбравший самую дальнюю комнату на третьем этаже восточного крыла замка.

Небольшой клочок леса с берегом и озерцом.

Феликс знал об этом месте — Маркус Шефнер нередко звал его посидеть именно сюда или назначал приватные диалоги, — однако редко посещал его сам. Ланского не тяготили каменные стены, ему не нужна была природа, так как он ее насмотрелся на уроках биологии в университетах, пока препарировал лягушек.

Но ради Лиды ему пришлось купить себе плотные джинсы, высокие носки и даже кроссовки, чтобы выбираться на природу не в лакированных туфлях и черных дорогих брюках, которые ему шили в одном из салонов Цюриха.

Однако, впоследствии, оно того стоило.

Феликс и Лидия стали часто выбираться на озеро, гуляли вдоль берега и обсуждали многие вопросы, забывая на пару часов о своем положении, о ролях, о своем прошлом. Им было просто комфортно в обществе друг друга…

Но в этот раз что – то было не так.

Он очутился один посередине берега, песок под лакированными туфлями был мокрым, а у самой кромки воды… нет, не воды… а скорее…

— Что за…

Феликс еле сдержался, чтобы не закричать, когда понял, что вода отражает не закатное небо над головой, а является настоящей ванной из крови. А среди ее красных вод толпой стоят несколько рядов девушек. Каждая — как отдельный вид прекрасного.

Блондинка в красном платье с жемчужным ожерельем на шее, брюнетки в зеленых и желтых платьях, шатенки, рыженькие — всех мастей, всех благородных и дворовых пород… Феликсу даже показалось на пару секунд, что у него в глазах двоится, пока он не увидел у многих стоявших по колено в воде рваные раны на телах.

У кого – то были порезаны живот и бока, у кого – то ноги, у двоих Феликс обнаружил раны на шеях и груди, а у одной и вовсе — разглядел продолговатые порезы на запястьях и локтях.

— Святая дева Мария… что это?..

Феликс сделал два шага назад, но в этот момент услышал у себя за спиной странный хруст, который бы не спутал ни с чем.

С дрожащими руками и клокочущим в груди сердцем, Ланской обернулся — и тут же рухнул в алую воду, заорав.

У его левой ноги лежал старый скелет, одно из ребер коего доктор так небрежно осквернил каблуком своей туфли. Феликс начал рефлекторно отползать назад, и в этот момент ощутил, как его схватили ледяные руки — и потащили в воду.

Доктор закричал, начал вырываться, вскочил на ноги, начав пытаться бежать по мокрому песку, но в этот момент перед его взором возникли три силуэта в черных плащах. Лиц не было видно из – за длинных капюшонов, а руки неизвестных были скрыты кожаными перчатками, но то, что объединяло всех, покоилось у каждого в зажатых пальцах: это острые клинки, выкованные по одной и той же масти.

Феликс замешкался, смотря на троицу, и не успел понять, когда его схватили уже несколько десятков рук — и потащили в глубины озера, не давая врачу ни шанса на спасение.

Девушки не кричали, не шипели и даже не пытались как – то взаимодействовать с доктором. Они его просто тащили, смотря своими остекленевшими глазами мертвецов в пустоту. Их ледяные белые пальцы с силой сжимали рубашку и брюки врача, а ноги, не путаясь в платьях, ступали безошибочно по илистому дну.

— Нет… нет… пожалуйста… нет…

Феликс вдруг осознал — он тонет!

Он тонет, в его рот попадает горная вода, ему холодно, он промок до нитки, его мозг охватывает паника. Сердце и легкие работают на пределе, заставляя весь организм бороться, но в какой – то момент Ланской уходит с головой под воду.

Крик вырывается в тишину, в легкие попадает вода — и Феликс, начиная барахтаться еще сильнее, ощущает, как по телу начинает разливаться страшное тепло. Ноги отказывают, переставая двигаться, как и руки, а над головой пропадает свет от расплывчатого кружка солнца.

Накатывает усталость, глаза сами собой закрываются от накатившей усталости, и Феликс, осознавая свою участь, уже свыкается с мыслью о погружении навеки в ил озера, как вдруг — луч яркого света!

Боль в груди, которую пронзает золотой свет, потом холод во всем теле, судороги рук и ног, странный дискомфорт в животе, как от колик, а потом — такое тяжелое, но воистину самое нужное в этот миг пробуждение…

— Гера…

— Не отдам… рано… уводи… уводи их… огонь… у вас… у вас будет огонь…

***

—Да что же за погодка! Ей – богу, как назло!

Киприан запалил вновь керосиновую лампу, оставив ее на столике, после чего потянулся за своим дорожным плазом и, набросив капюшон на голову, кивнул Лидии и сказал строже:

— Я пойду узнаю у машинистов, в чем дело. А вы побудьте тут.

— Господин Драгоновский…

— Не бойтесь. Все хорошо, скорее всего, что – то с мостом, — успокоил парень, закрыв дверь купе.

Лидия осталась сидеть рядом с Феликсом, но, как только дверь купе скрипнула и закрылась, доктор, приоткрыв глаза и посмотрев в пустоту перед собой, повернул голову с испуганной Ильинской и сказал:

— Собирайся.

— Что?!

— Собирайся. Быстро.

Еле соображая, не чувствуя никаких сил, Феликс медленно поднялся, сел, вдохнул спертый воздух купе и, выключив керосиновую лампу, встал.

Спустив два чемодана с верхней полки, доктор наскоро оделся, натянул на Лидию ее шляпку с лентами, вытолкал ассистентку из купе и, бросив ей ее сумочку, вытащил еще и вещи Драгоновского. Благо, у канцелярского главы было не так много.

— Господин Феликс, что с вами?!

— Быстро, из вагона! — приказал строго Феликс, чуть ли не шипя на ассистентку.

В полумраке длинного коридора вагона, сквозь редкие шепотки в других купе и под тяжелое кряхтение паровых тормозов, доктор смог вытолкать на улицу Лидию, отдать ей вещи, а после — спустился сам на перрон и, увидев, что они стоят на каком – то мелком полустанке, быстро нашел взглядом в толпе Киприана.

Сказать, что Драгоновский удивился, значит, нагло соврать.

Он замер, увидев доктора и Лидию с вещами, однако потом быстро подошел и, заметив все вещи, которые были в купе, приподнял в недоумении бровь, но Феликс сказал первым:

— Господин Драгоновский, сколько нам еще ехать?

— Да в целом…

— Мы модем этот путь кончить на лошадях?

— Да, тут можно взять извозчика… но доктор, объяснитесь!

Феликс уже раскрыл рот, чтобы ответить, как вдруг призрак Германа, появившийся за спиной Киприана, указал рукой влево — в противоположную от состава и, кивнув, сделал жест, словно кому – то давал команду к действию.

— Отходите!

Ланской схватил и Киприана, и Лидию за руки, потащил за собой в сторону от вагона — и в следующую секунду, не успел Феликс выдохнуть, как его спину пронзил огненный воздух, а слух оглушил ор Лидии и матерное выражение от Киприана, упавшего на пятую точку.

Сам Феликс, рухнув на бетонную основу полустанка и упершись руками в ледяной камень, попытался привести мысли в кучу. Здание маленькой станции уже окрасилось в оранжево – желтый из – за всполохов огня сзади, а шум листвы леса и пение ночных сверчков перекрыли крики и вой людей…

— Доктор… доктор…

— Нет, — выдохнул Феликс, словно ему задали вопрос. — Нет…

— Доктор! Придите в себя! Быстро!

Киприан поднял лицо Ланского, пару раз ударил парня по щекам и, заставив Ланского прийти в какое – никакое чувство, посмотрел доктору в глаза.

После чего медленно перевел взгляд за спину Ланского, и Феликс, уже представляя, что увидит, тоже обернулся.

Невольно схватившись за Киприана, а также почувствовав у себя на плечах руки Лидии, которая прижалась к Феликсу и спрятала лицо со слезами в складках его пиджака, Ланской закусил до крови губу, чтобы не закричать вместе с теми, кто успел выйти ночью покурить, но чьи близкие и друзья остались внутри огненного ада…

Сердце приказывало бежать к горящим вагонам, чтобы вытащить кого – то, но мозг останавливал: взрывы прогремели одновременно, усилив друг друга. Огонь выбил все окна, вырвал с корнями двери, вывернул наизнанку каждое купе, обрушив верхние полки в каждом — в такой огненной мясорубке выжить невозможно.

В какой – то момент, сквозь треск огня и металла, плач людей и вопль женщин, доктор услышал у себя за спиной знакомый текст молитвы. И только потом доктор понял: это Лидия по привычке начала читать какую – то молитву, благодаря Бога за спасение.

Очередной взрыв настиг состав неожиданно.

Разлетелся на куски паровоз, подняв в воздух небольшой ало – белый дымчатый гриб. В разные стороны полетели металлические части паровоза, послышались новые крики людей, а затем вдали раздался вой сирены.

Это подъехала цистерна с пожарными, которых, судя по всему, вызвали сотрудники станции…

Феликс не помнил, сколько прошло времени.

После первой волны шока, который обуял доктора, когда он увидел и оценил масштаб катастрофы, его сердце, казалось, на мгновение остановилось. Он помнил войну, помнил подрывы, но такого в его памяти никогда не отпечатывалось.

Искореженные части состава, которые пожарные пытались потушить до полудня следующего дня, люди в состоянии оцепенения и истерики, медики, вызванные из ближайшего города и доставленные на машинах и повозках, а также его собственные руки, которые оказывали первую помощь пострадавшим, обрабатывали раны и перетягивали бинтами кровоточащие куски плоти — вот и все, что осталось в сознании Феликса до того, как он вновь пришел в себя.

Это уже было в какой – то гостинице, куда его доставили после пятой операции за утро. Ланской даже и не помнил, кого и как оперировал… а обычно он плюс – минус запоминал каждую операцию в течение недели. Более того, когда его экстренно вызвали в Петербург во время теракта в метро и попросили помочь в оперировании хирургам, он еще несколько лет помнил каждого пострадавшего в лицо и хорошо запечатлел в памяти его диагноз.

А тут… менее суток… и такое…

Ланской еле открыл глаза, которые слипались от песка и недосыпа, осторожно пошевелил сначала пальцами на руках, потом провернул по кругу свою кисть, услышал щелчок сустава — и поморщился от скользнувшего по его лицу луча солнца.

Поворочавшись около десяти минут, доктор аккуратно привстал и, опершись на ладони, смог принять сидячее положение. Из горла тут же вырвался кашель, но Феликс, потерев шею и прочистив горло, понял, что просто сели связки, оттого позвать кого – то было крайне сложно.

Но почему? Что с горлом?.. Орал вчера? Да вроде нет…

Свесив ноги с кровати и ощутил босыми ступнями холодный паркет, Феликс поежился и, обхватив себя руками, посмотрел вперед.

Перед ним была обычная комната какой – то сельской гостиницы, с двумя окнами, зелеными занавесками и двумя кроватями, стоявшими друг против друга. И на соседней как раз лежала его Лида…

Феликс уже потянулся, чтобы разбудить ее, но в последний момент остановился. Он увидел на руках девушки бинты, на которых выступили розовые пятна крови, на щеке у Лидии была свежая ссадина, а на носу красовался пластырь.

Не думая о приличиях и прочих условностях, Феликс тихо подошел к кровати ассистентки, слегка отодвинул одеяло и, увидев, что девушка уснула в своей плотной черной пижаме, деликатно тронул ее запястье.

— Господин Феликс…

Он дернулся, но Лидия, лишь улыбнувшись, приоткрыла глаза и, посмотрев на доктора, не смогла сдержаться от вопроса:

— Вам легче?

— Да, — просипел Феликс. — Как ты?

— Хорошо… все хорошо, — поправилась зачем – то девушка, но потом, слегка повернувшись, чтобы быть в анфас перед Феликсом, согнула ноги в коленках, дав тем самым Феликсу больше пространства для того, чтобы сидеть на ее кровати. — Как вы, самое главное? Пять операций… и все такие тяжелые… я еле дошла до номера, а вас… вас буквально тащили на руках…

— На руках? — удивился Ланской. — Лида… что… с людьми? — доктор быстро прокашлялся и потер горло. — Они…

— Много погибших. Их сейчас опознают на станции.

— На станции?

— Моргов тут нет, это обычная сельская станция. Морг тут в шести километрах. А трупов очень много, — Лидия с каждым словом мрачнела настолько, что к концу рассказа уже стала как японская гейша: белая и печальная. — Доктор… вас хотели вчера видеть губернаторы двух ближайших городов… но господин Драгоновский их отогнал.

— Зачем?..

— Потому что вы упали после пятой операции без сознания.

— Зачем… хотели видеть?..

— Потому что вы — вновь герой.

Феликс и Лидия одновременно подпрыгнули на месте, когда услышали голос Киприана со стороны.

Канцелярский глава же, наконец – то выйдя из тени комнаты, оказался рядом с ними, посмотрел сначала на лежащую Лидию, потом окинул взглядом Феликса и, странно поведя пальцами правой руки, прикоснулся ими к лбу доктора.

— Ай! — крикнул Феликс, когда почувствовал боль в лобной доле.

Ощущение было как от небольшого удара током, однако вместе с ним Ланскому показалось, что во время белой вспышки перед глазами промелькнуло еще что – то, что и вызвало столь болезненные ощущения.

— Извините, — тихо сказал Драгоновский, убирая руку. — Но мне надо было проверить кое – что.

— Что именно? — раздраженно уточнил доктор, потирая лоб. — Отключатся ли мои нейронные связи от тока?

— Нет. Просто у вас случился эмоциональный скачок после взрыва. Вы плохо реагировали на слова, — пояснил спокойно Киприан. — До вас никто не мог докричаться. Вы были как кукла…

И в этот момент душа Ланского рухнула в желудок, начав перевариваться в его кислоте.

Перед глазами сразу же возникли кадры из его прошлого: трупы людей, много частей от роботов, которые привезли с Земли и из Герштадта, его руки в перчатках, покрытых красным, а также сияющие острые инструменты, которые были как медицинскими, так и механическими.

Тело покрылось мурашками, так как в помещении стало так резко холодно, что Феликс застучал зубами, обхватил себя руками и, согнувшись, как от боли при кишечных спазмах, стал смотреть на темные паркетные доски.

— Доктор…

Но Ланской отказывался слушать.

Его пронзило что – то невидимое. Нечто, что он ощутил лишь на душевном уровне. Словно невидимый клинок, который не разрывал кожу, не ранил мышцы, не дробил кости, но бил так больно, что дыхания не хватало как при астматическом приступе.

— Доктор!

Феликс поднял голову — и вдруг не смог усидеть на месте…

Он вскочил с места, когда понял, что вокруг него уже полыхает пламя.

Вновь этот обгоревший сарай, трещащие над головой балки, вспыхивающие один за другим холмы соломы, взрывающиеся мешки с кукурузой и мукой, сыплющиеся с потолка ошметки сухой глины — все, что в тот роковой час смогло напугать пятнадцатилетнего Феликса вновь материализовалось в реальности.

Снаружи были радостные крики его одногодок и ребят постарше:

— Ура! Уродец сгорит!

— Наконец – то! Дере6вня очистится!

— Он моему деду отсчитал три дня!

— Да он чокнутый просто был!

Феликс это все слышал, но смех ребят перекрывал его собственный, перемешанный со слезами. Его ладони обгорели, кожа на пальцах слезла до мяса, ресницы и брови также практически исчезли, на щеках и лбу остались красные пятна от прикосновений огненных языков, а одежда, еще недавно сшитая отцом на заказ у местного портного превратилась в черные обугленные тряпки, которые почти не прикрывали худые ноги и астенические руки.

Мальчик уже не кричал…

Голос сел, да и угарный газ забивался в легкие быстрее, чем мог подумать маленький Герченев. Он еще тогда не знал, как можно было спасаться из пожара, а потому продолжал до последнего бить руками по деревянным дверям, которые с другой стороны заколотили досками и гвоздями.

А огонь все приближался и приближался.

Три балки рухнули настолько неожиданно справа от Феликса, что мальчик, сам не зная как, заорал.

Он навалился на двери и, не думая об ожогах, не замечая, что его правая штанина горит, пытался из последних сил выломать двери. Он орал имя отца, кричал на помощь братьев — хотя и видел среди заперших его младшего Герченева, — а потом вдруг услышал странное шипение.

Феликс вздрогнул — и в этот момент сквозь щели дверей сарая просочилось что – то холодное и мокрое.

Еще две балки упали одновременно с открывшимися дверями.

Мальчик рухнул в горячие руки, покрытые морщинами и шершавыми линиями шрамов. Его оттащили от жара огня, потом начали хлопать по щекам, развязали нашейный платок и ослабили рубаху у горла, а затем вылили на горячее тело мальчика ледяной воды.

— Феликс! Феликс, мальчик мой! Феликс! Прошу тебя, — Герченев легонько похлопал приемыша по щеке и увидел дрогнувшие ресницы. — Прошу тебя, мальчик мой, прошу… Пошли вон! — рявкнул вдруг Герченев.

И дети, кто от страха, кто от осознания своей винры, ринулись врассыпную. Они уже поняли, что кары не избежать, но инстинкт самосохранения все равно заставил ноги унести больные головы подальше.

И лишь один остался стоять, схваченный отцом за длинные рыжеватые волосы.

— Гаденыш, — Аристарх сжал в кулаке копну волосы с такой силой, что побелели костяшки пальцев, — на колени!

Гордей, самый младший его сын, самый долгожданный и любимый, в котором ни мать, ни отец, ни два старших брата души не чаяли, совершил то, за что впоследствии, как помнил Феликс, не мог расплатиться до самого отъезда будущего хирурга главного корпуса Столицы в университет.

Аристарх кинул сына рядом со стогом сена, на который уложил горячего Феликса. Мальчик уже начинал приходить в себя, откашливался, глотал ртом воздух и, сжимая пальцы в кулаки, только бездумно смотрел в голубое небо над ним.

И Герченева – старшего поразило, что Феликс, который никогда, даже в младенчестве, не рыдал, не мог сдержать катившиеся сами собой тихие, кристально чистые, слезы.

— Па… па…

— Потерпи, дорогой, потерпи, — чуть ли не шепотом, попросил Аристарх, кинув к стогу сена Гордея.

И в следующую секунду, словно одурманенный словами некоего черта, Герченев вдруг снял с пояса свой револьвер и, сняв предохранитель, нацелил дуло прямо на беспомощного и потирающего голову младшего сына.

— Папа! Ты что! Нет! Не надо! Нет! — завизжал Гордей, отползая в сторону.

— А как ты хотел платить за убийство?

— Та кон живой! Вон! Дышит! Смотри! Он же живой! Феликс! — вдруг рявкнул злобно Гордей, вскочил на ноги и подбежал к приемному брату, — Ну же! Скажи что – то! Ты же живой! Хватит смотреть на небо! Хватит! Скажи, что ты жив!

Но сколько бы он ни тряс Феликса, тому было все равно. Приемыш смотрел лишь в чистое голубое небо. Огня вокруг не было. В поселении стало так тихо, что Феликс услышал, как колышется листва леса вдали, как на озере стрекочут стрекозы, а также вдруг уловил обонянием аромат выпечки.

Кто – то что – то где – то пек…

Не веря, что выжил, Феликс вдруг зажмурился, прогоняя из слезных мешочков накопившиеся слезы, стиснул от боли в груди зубы и, закрыв лицо руками, зарыдал.

— Феликс, — Аристарх уже бросил револьвер, забыв о нерадивом сынке, и присел на стог рядом с приемышем. — Феликс, пожалуйста… Феликс, пошли домой… Я тебе обещаю, что все будет хорошо…

— Рубашка…

— Что? — не понял отец, осторожно притронувшись к огненному плечу Феликса. — Ты о чем, дорогой? Какая рубашка?

— Рубашка… твоя… ты заказал… мне шили ее…

— О боже, Феликс! — Герченев заставил сына сесть и, прижав к себе, обнял. — Это ерунда! Я тебе закажу еще три таких же! И будут они еще красивее! И ты поедешь в свой корпус таким красавцем, что все девчонки твоими будут! Ну! Все, успокаивайся… пошли… Идти больно?

— Н – нет… только руки…

— Это я дома обработаю тебе. Пошли. Давай, вставай…

— Давай, Феликс, просыпайся… Феликс!

— Доктор! Доктор! Прошу вас, услышьте меня! Доктор!

— Феликс!

В этот момент мир вновь стал для него прежним, понятным.

Рядом с ним сидела Лидия, держа за руку и легонько хлопая по щекам, а напротив, как оппонент в споре, стоял Киприан и смотрел в глаза доктору.

Феликс вновь опустил голову, посмотрел на свои белоснежные руки с мелкими ранками, после чего снова поднял взгляд на Драоновского — и вдруг ощутил, как горячие руки канцелярского главы коснулись его ледяных пальцев.

— Доктор… простите меня…

— Что с вами, господин Феликс? — обеспокоенно спросила ассистентка, уже держа стакан с водой около Ланского.

— Вчерашний взрыв в поезде пробудил в докторе старые болевые точки, — коротко пояснил Киприан, не сводя взгляда с неподвижного Феликса. — Сейчас я увидел причину. Мисс Лидия, скажите, вы были в курсе, что у доктора есть страх огня?

Ильинская вздрогнула и, обернувшись к канцелярскому главе, сначала испуганно на него посмотрела, но затем — кивнула. Да, она все прекрасно знала. Еще на войне Феликс долго себя перебарывал, боясь идти в бои за ранеными солдатами, пока не стихали колоннады и выстрелы из орудий. Но потом это как – то нивелировалось, и Ланской не обращал внимания на хлопки и огонь на поле боя.

Но в бытовой жизни она видела, что Феликс так и не преодолел страх. Он редко подходил близко к каминам, при этом спокойно их растапливал, понимая, что это необходимо для жизни. Он также без стресса зажигал лампы, если они гуляли ночью в саду Шефнеров или без особых усилий подпаливал фитильки свечей.

— Господин Ланской, вы слышите меня? Готовы понимать? — строго спросил Киприан, но при этом в его тоне не было той требовательности, которую применяют сами доктора.

И Феликс, словно это тоже почувствовав, кивнул.

Лидия попыталась вложить в руку Ланского стакан с водой, но вместо этого увидела отказывающийся жест рукой. Доктор просто посмотрел на Киприана и заморозил в своём взгляде немой вопрос: что всем им было от него сейчас надо?