Доктор Ланской: Тайна озера Корсино

— Уверены?

— Да. Нам нужно отдохнуть. Обоим.

На этом их завтрак закончился. Лидия и Феликс допили чай, распланировали дела на неделю — и разошлись, занявшись каждый своими делами.

***

Ближе к вечеру, когда Феликс, уже привыкнув к своему телу и шву внизу живота, перестал делать резких движений и решил заняться документами, которые до этого разгребала Лидия.

Саму девушку Феликс отослал в магазин, так как уже не мог обходиться без нормального чая, сливок, а также без своего любимого печенья, которого мог сгрызть пачку за вечер, если коротал время за ноутбуком.

Сумерки в Альпах были для Ланского сокровенным временем. Горы окрашивались в сине – розовые тона, шумы ручьев и лесов слышались лучше, что действовало как природный белый шум для разума, а с востока шли грозовые тучи. Слышалось эхо от грозовых раскатов, пахло озоном и влагой, а в комнату через распахнутые двери балкона врывался аромат сирени и свежескошенной травы.

И Феликс, не в силах себе отказать в удовольствии, доделав отчеты и отправив Шефнеру по почту, быстро переоделся, причесался и, затянув на всякий случай туже бинт на животе, спустился с третьего этажа замка в роскошный летний сад.

Сам Маркус Шефнер не горел особой любовью к цветам и прочим природным великолепиям, однако его супруга обожала все, что навевало ей мысли о лесе или цветочных полянах. Поэтому для Феликса было целое раздолье на двадцати сотках земли, где в ряду с роскошными высокими арками с вьющимися розами стояли золотые лилейники, гортензии, мимозы, пионы, седумы и любимые Лидией за необычность гейхеры.

Рвать тут можно было что – либо только строгого разрешения самой госпожи Шефнер, либо же, если человек нашел источник бессмертия и не боится гнева главы клана.

В саду обычно царила тишина, но по выходным, особенно вечером, тут гуляли дети прислуги.

Феликс не особо вникал в дела именно замковых работников, однако знал, что, как минимум, шестеро малышей тут живут: это две дочки их экономки, мадам Шварц, сыновья поваров, а также еще одна девочка, удочеренная гувернанткой Шефнеров после смерти биологической матери три года назад.

Вся ребятня была детсадовского возраста, поэтому им особой работы не было. Их обязанностью было учиться, но летом Шефнер отпускал учителей на каникулы, придерживаясь не европейской или американской системы образования, а русской, в которой, отчасти, и сам вырос.

Феликс не сопротивлялся. Он не видел угрозы для здоровья детям от жизни в таком ритме, а потому для него было абсолютно нормальным услышать визги в северной части сада, где расположился пруд с утками и лотосами.

Но, уже присмотрев себе скамейку в тени осины, Феликс так и не смог сесть и спокойно подышать вечерней прохладой.

Хоть слух у него был не музыкальный, но и он был способен отличить крики «своего» ребенка от чужих. А уж понять интонацию и различить слово «à laide» — и подавно было не сложно в такой роковой тишине сада.

Феликс тут же дернулся, пошел на звук — и в тот момент, когда уже ступил на каменную дорожку, ведущую к прудам, услышал крик. Но такой, от которого у доктора пошли по коже мурашки.

Он ускорился — и вскоре оказался на поляне перед прудом. И вдруг, прямо на его глазах, мальчишка повара толкнул Мишу в тот самый пруд. Утки загоготали, взмахнув крыльями, вода разметалась во все стороны мелкими брызгами, а дети в голос захохотали.

— Ой, смотрите! Упал! Gâteux упал!

— Ща он быстро выздоровеет!

— Чего его вообще притащили в замок?! Он же дурачок!

— Не! Мамка говорит, что он того...

Мальчишка в серой куртке покрутил пальцем у виска, а Феликс, растолкав детей, тут же сошел в пруд, который ему был по пояс, а вот четырехлетнему мальчишке мог бы спокойно стать и водной могилой...

Схватив Михаила за шиворот рубашки и притянув мальчишку к себе, Феликс быстро выволок его на берег и, положив на сухой деревянный помост, с которого можно было наблюдать за водой, со злобой посмотрел на стоявших неподвижно напуганных хулиганов.

Миша быстро откашлялся, однако Феликсу потребовалось как следует ударить его по спине и надавить на живот, чтобы остатки воды вышли и не позволили мальчишке задохнуться.

— Миша, Миша, — Феликс слегка потряс мальчика, чтобы тот поднял на него взгляд и посмотрел своими зареванными глазами в лицо доктору. — Все хорошо, все закончилось болит где – то?

— Н – нет...

И вдруг вечно тихий и спокойный Михаил, которого Феликс видел лишь иногда сидящим около камина с книгой, зарыдал. Мальчик закрыл лицо грязными руками, на которых доктор сразу увидел царапины и свежие ранки, и в ту же секунду у Шелохова – младшего как заменили душу.

Он сжался в комок, начал мямлить что – то неразборчивое на корявом французском, отчего у стоявших рядом детей округлились глаза. А Феликс, наконец – то осмотрев квартет бездельников, стянул свою легкую джинсовую куртку, закутал в нее мальчика и встал.

Стоять перед малышней в мокрых джинсах и рубашке было некомфортно, но у Феликса в голове была только одна мысль: за что?

— Это доктор...

— Доктор?..

— Доктор Ланской он строгий...

— А это что, его?..

— Да не было же, вроде, у него детей...

— Мамка вообще говорила, он бесплодный...

— Замолчали, — приказал Феликс на начавшийся шепот в группке детишек.

Мальчишки закрыли рты, а девочки и так стояли бледные, как снежные бабы зимой. Спеси и смелости поубавилось, а вот гонора, казалось бы, такого безграничного, и вовсе не осталось.

Феликс приметил в кучке детей того самого пацаненка в серой куртке, осмотрел его красное от веснушек лицо, после чего схватил ребенка за ухо и, выудив из толпы, подвел к себе.

— За что?

— Пустите! Пустите! Больно!

— За что, я спрашиваю, — продолжал спокойно Феликс, указывая на Мишу.

— Да он первый! Он первый начал! Пустите! Доктор!

— Мне кажется, тебе стоит прочистить ушки, — елейно заметил Феликс. — Я не спрашиваю, что сделал Михаил. Я уточняю, за что ты его столкнул в воду.

Но в ответ лишь мычание от боли и шепотки со стороны испуганной своры. И Феликс сразу понял, что не ошибся. Он тягал за ухо главаря, а не шестерку. Поэтому, тряхнув и услышав писк от мальчишки, Ланской подвел Ганса, вроде бы так его звали, насколько помнил доктор, к Михаилу и, поставив перед Шелоховым на коленки, приказал:

— Извинись.

— Чего?!

— Извинись перед Михаилом.

— Да он первый назвал нас «communis amoebas»!

— Михаил, — Феликс посмотрел на подопечного, и мальчишка поднял снова на него взгляд. — Зачем ты их так назвал?

— Они они они заставили меня отдать тетрадку. Вон ту.

Миша ткнул пальцем на лежавшую около липы разорванную тетрадку в кожаной обложке, которую ему отдал Феликс в конце апреля для того, что мальчик изучал латынь. Ланской самолично в нее писал интересные факты, основные бактерии и растения, которые нужны были для поступления, и сердце доктора тут же сжалось.

— Зачем вам нужна была тетрадка? — спросил Феликс у Ганса, вновь схватив того за красное ухо. — Ну?!

— Да не нужна она нам!

— Тогда какого trait chauve ты толкнул его в воду?!

— Ай!

— Ганс!

В этот момент из – за кустов гейхеры выбежала знакомая Феликсу повариха. Она как была в переднике, так и выбежала с кухни, судя по всему, а вот Ланской не вовремя заметил, что один из участников банды исчез. А появился как раз в высокой осоке с той стороны, откуда прибежала кухарка.

Не успел Феликс рта раскрыть, как получил по щеке мощную оплеуху. Ганс тут же ретировался к матери, схватил ее за юбку, а кухарка, вставив руки в бока, отчего стала похожа на самовар, посмотрела на Ланского с нескрываемой злобой.

— Как это понимать, доктор?!

— Очень просто, — потирая щеку, заметил Феликс, заслонив собой Мишу. — Ваш сын толкнул моего подопечного в пруд!

— Значит, были основания! Это же ребенок!

— Это не дает ему права творить все, что он хочет.

— А вы прямо видели!

— Видел, — сурово сказал Феликс. — И слава богу, что увидел лично.

— Ах так! Ну и что вы, готовы убить моего сына?!

— Нет, но советовал бы вам пересмотреть методы его воспитания.

— Да вы в своём уме?! — кухарка осмотрела красное ухо сына, а Ганс, посмотрев на Феликса, лишь ухмыльнулся, как чертенок. — Ребенку причинить боль! Вот родите своих, тогда и таскайте хоть за язык! А моего ребенка, коли еще раз тронете

— Если ваш тронет моего, — перебил сурово Феликс, и женщина вдруг замолчала, — предупреждаю один раз — если Миша пожалуется м не или придет с синяком от вашего раздолбая — я пишу докладную главе клана!

— Да кем вы себя возомнили!

— Что тут творится?!

Голос Лиды возник в пространстве, накаленном до предела, настолько неожиданно, что даже сам Ланской удивился. Он повернул голову — и увидел, как ассистентка, оставив пакет из магазина около липы, подбежала к Мише и, осмотрев его, посмотрела на кухарку.

Но вместо напора сжалась.

Феликс сразу увидел, как Ильинская, вжав голову в плечи, приобняла Мишу, а потом услышала в свой адрес от кухарки:

— А – а! Так вот, че сие отребье! Что, дорогуша, нагуляла – таки тут приплод с кем – то?!

— Немедленно закройте рот, — приказал Феликс. — Помните, что говорите с моей ассистенткой. А за клевету в этой стране

— Да какая тут клевета, доктор? — издевательски продолжала женщина. — Вы ее все жалеете – жалеете, а толку? Вон! Нагуляла с кем – то ребетенка, да, видать, скрывала! А?! Да?! Или это неужто ваш? — вдруг изумилась женщина.

— Мой! — рявкнул вдруг Феликс, но тут же прикусил язык.

— Вот как?! — у кухарки голос стал настолько тонким, что Феликсу он показался ультразвуком. — А я – то все думала, чего вы ее держите подле себя?! А тут, оказывается, еще и бастрючонок живет!

— Пошла вон, — прорычал Феликс. — Вон!

— Ганс, детки! Быстро по комнатам! — скомандовала повариха. И ретировалась вместе с ними к замку.

Над озером воцарилась такая тишина, что даже гогот уток, вернувшихся на водную гладь, не смог прорезать звенящей неловкости между Феликсом и Лидой. Девушка обнимала плачущего Мишу и смотрела на доктора, а он в ответ лишь тяжело дышал. Сердце колотилось в груди, как бешеный двигатель, работающий на полную мощность, а дыхание сбивалось.

Прохладный ветер пронизывал тело, а усугубляла ситуацию мокрая одежда. И Лидия, заметив испачканную в грязи рубашку и прилипшие к ногам доктора брюки, а также обратив внимание на отданную промокшему до нитки Мише куртку, предложила:

— Пойдемте в дом? Вы оба заболеете.

***

Вечер выдался относительно спокойным.

Шефнер отклонил жалобу кухарки, а Мишу Феликс взял к себе на пару часов, чтобы проверить, как мальчик выучил то, что ему было задано три дня назад, а также показать новые книги по биологии. Волею судьбы Михаил рос достаточно смышлёным и любознательным, любил картинки с животными и интересовался азами ветеринарии.

И Феликс ловил себя каждый раз на мысли: чем больше он занимался с ребенком, тем больше отдачи видел. Миша к нему шел, даже бежал, называл по имени, а не по званию, а также часто просил ему почитать что – то, что связано с зоологией.

Но Ланской, хоть и владел азами педагогики, все же считал, что читать учебники на ночь ребенку — это не совсем верно для формирования личности малыша. А потому, попросив Лидию купить что – то «около» детское, но с тематикой животных, заполучил из библиотеки Шефнеров книги Киплинга и Жюля Верна, а из магазинов — новые справочники по видам млекопитающих, птиц и рыб.

Обычно, после прочитанного, Миша засыпал — и Лидия или Феликс, смотря кто дежурил в этот день, шли спать. Но на сей раз Ланскй сразу увидел: дело плохо. Мальчик не задавал о прочитанном вопросы, не просил доктора ему рассказать о чем – то, а также все время лежал неподвижно на правом боку, пока Феликс дочитывал главу из книги о «Маугли».

— Миша...

— Почему они меня били?

— Потому что они дураки, — вырвалось у Феликса, закрывшего книгу. — Ты мне о всех ранах и синяках сказал?

— Угу.

— Тогда сейчас поспи, а завтра я принесу мазь и...

— Я говорил с мамой, — вдруг сказал мальчик, — она смотрела со мной тетрадку вашу. А они взяли... начали меня... обзывать... говорить, что я тупой... и глупый...

— Михаил, послушай, в этом мире есть дети, которые, говоря на других плохо, сами таковыми и являются. Они так прячут свою ущербность, — пояснил Феликс. — У тебя есть дар, тобой занимаются, ты хочешь быть в будущем кем?

— Врачом, как вы.

— Вот, а они не хотят никем стать. Вот и стараются, чтобы никто не стал. Им же надо быть в обществе таких же ограниченных людей, как и они. Вот и стараются с малолетства.

Но Мише это объяснение не понравилось.

Наоборот — он отвернулся к стенке, чтобы Феликс не увидел его слез, но у доктора отчего – то сжалась душа. Ему вдруг стало жаль этого мальчика, который, мало того, что оказался вдали от дома, так еще и испытал такие унижения всего спустя четыре месяца после переезда в Швейцарию.

А ведь Ланской ему обещал, что дядя — это было самое плохое, что ему пришлось испытать на себе

Отложив книгу Киплинга, Феликс подсел ближе к мальчонке и, тронув того за плечо, вдруг сам не заметил, как стал трепать его по волосам, тем самым жалея, как отец сына. Некогда и его также гладили по волосам и приемный отец, и старший брат Герман, который единственный был не против приемыша в семье

— Простите меня, — немного успокоившись, пискнул Миша.

— За что? — удивился Феликс, искренне не понимая, за что в такой ситуации может просить прощение мальчишка.

— Они испачкали вашу тетрадку а вы писали сами старались.

— О боги, — выдохнул Ланской, закатив глаза к потолку.

Но после этого, развернув мальчика к себе, достал платок и, утирая слезы ребенка, самолично включил купленный Мише ночник в форме грибочка, после чего посмотрел на спроецированные на потолок желтые звезды от лампы.

Такой роскоши у него не было в детстве, но доктор посчитал, что четырехлетнему малышу такая диковинка понравится. Да и в комнате сразу становилось уютнее.

— Я напишу еще одну такую тетрадь. Это не страшно, — он улыбнулся и вздернул Мише нос. — Спи. А завтра мы пойдем в сад и...

— Доктор!!!

В комнату Миши ворвались так резко, что Феликс и сам вздрогнул. Мальчик тут же вскочил и, прижавшись к Ланскому, увидел двух служанок, на которых не было лиц. Обе бледные, словно увидели дьявола, а самая низкая и полная, которая служила клану больше пятидесяти лет, кинулась к Феликсу и чуть ли не в ноги упала.

— Доктор! Помогите! Наша мисс Лидия упала! В обморок! Мы и водой ее, и воздухом А она лежит, словно мертва!

Оставив ребенка на двух служанок, которым поручил уложить Мишу, Феликс ринулся за мадам Келлер.

Она привела его не в комнату Лидии, нет... Их путь оказался куда длиннее.

В гостиной на втором этаже, где Ильинская обычно по вечерам читала книги или что – то заносила в свои тетрадки перьевой ручкой, уже собрались и дворецкие, и слуги, и даже работники кухни.

Лидия лежала на полу в расслабленной позе, ее голова оказалась повернута на бок, на губах застыли частики пены, а пульс в венах прослушивался так слабо, что Феликс, кинувшись к ассистентке, не сразу его смог нащупать.

— Лида Лида, прошу Воду! Срочно! И молоко! Быстро! Принесите мой кейс из лаборатории! Немедленно! — рявкнул Феликс, хлопая девушку по щекам. — Давай, девочка моя, дыши... дыши, пожалуйста...

Феликс перевернул ее на бок, но не почувствовал никакой реакции. Пульс слабый, дыхание тяжелое, словно девушка болела пневмонией.

Когда слуги все принесли, Феликс схватил со стола чайную ложку — ему повезло, что Лида что – то пила перед своим обмороком, — и надавил девушке на корень языка. Реакции не было.

Старшие дворецкие принесли из кабинета кейс, который был всегда готов к экстренной помощи, поэтому Феликс, сразу предположив, что это может быть, так как услышал аромат изо рта Лидии, начал использовать зонд.

Служанки тут же отвернули головы, кто – то выбежал из гостиной, но им на смену прибежал Шефнер.

Услышав суету и расспросив служанок супруги, что случилось, он тут же ринулся в гостиную, где без лишних вопросов помог Ланскому.

— Ну давай же... давай...

— Операционная нужна? — уточнил Маркус.

— Пока нет, — сухо отрезал Феликс.

И вдруг пошла реакция.

Сработало молоко, которое принесли слуги из холодильников кухни.

Не успел Феликс убрать зонд и подставить тазик, как Лидия, скорчившись от боли, привстала, чтобы не захлебнуться собственными рвотными массами, и с помощью Маркуса наклонила голову как раз к тазику.

— Молодец, давай, — поддержал ее Феликс, доставая уже шприц и ампулу с антидотом. — Ваше сиятельство, положите ее на спину.

Но в этот момент Лиду снова выгнуло — и она смогла выплюнуть еще до конца непереваренный кусочек знакомого Феликсу кекса. Он приказывал кухаркам не готовить эту дрянь, так как знал: Лидия любит сие лакомство, но потом он самолично подбирает ей мази от высыпаний на лице и шее.

— Ах ты ж дрянь...

— Феликс, — укоризненно протянул Маркус.

— Я не на Лидию, — отрезал сурово доктор. — Спасибо за помощь, ваше сиятельство. Дальше я сам.

— Точно не надо запускать стационар?

— Нет. Поберегите электричество. Это обычное отравление. Сейчас сорбентов дам — и все будет хорошо.

Феликс сложил инструменты и, отдав мусор слугам, поднял Лидию на руки — и отнес не к ней, а к себе в комнату. Да, мера крайне неприятная, но вынужденная.

В покоях девушки не было второго спального места, а в комнате доктора давно стоял удобный раскладной диван и два таких же кресла у камина. И это не считая гигантской кровати, на которой моли бы расположить трое, а если попытаться — то и квартет.

Уложив девушку на подушки и укрыл ее пледом, Феликс приготовил чистую воду, перчатки и несколько ампул с уколами, чтобы помочь Лиде скорее восстановиться.

На всякий случай проверив лимфоузлы, потом осмотрев слизистые девушки и ее глаза, доктор вновь убедился. Изо рта ассистентки шел странный химический запах, который ему очень сильно напоминал...

— Потерпи, — попросил Ланской, вкалывая иглу в вену девушки и вводя антидот. — Сейчас будет полегче.

Пока Феликс подготавливал будущие лекарства, чтобы выхаживать Лидию, девушка спала. Ее сознание начало проясняться только к глубокой ночи, когда тело отреагировало ознобом, а к горлу подступил рвотный комок. Феликс подтащи из ванной комнаты тазик и поставил около кровати, но Лидия, как и было предписано ее глупыми законами Троелунья, не могла ударить в грязь лицом.

Поэтому, сколько могла, терпела. Но физиология брала свое, а Феликс, гладя девушку по спине при очередном приступе рвоты, еле сдерживался, чтобы не сорваться и не пойти на кухню выяснять отношения с поварами.

Почему? Потому что этим занялся Шефнер.

Раз отравилась ассистентка, значит, его семью миловал бог. И для дальнейшей работы кухни требовалось проверить все полуфабрикаты, заготовки, десерты в морозилке и даже уже блюда, которые начали готовить к утру.

— Гос... по... дин... Фе... ликс...

— Я тут, все хорошо, — Ланской склонился к Лиде, положил ей на лоб холодный компресс и взял горячую руку. — Все хорошо, скоро полегчает. Главное — не молчи, если станет хуже. Живот болит?

— Да, — Лидия еле повернула голову к врачу, но Феликс опустил взгляд. — Гос...

— Просто Феликс, — строго оборвал доктор. — Тебе же проще будет так, пока.

— Да... болит... тут...

Она положила бледную ладонь на живот в области желудка, и Феликс, растворив в оде сорбент, приподнял девушку и придержал под спину, чтобы Ильинская выпила лекарство. Лидия не сопротивлялась. Она молча выполняла приказы врача, а потом, вновь оказавшись на подушках, внезапно сжала пальцы Феликса сильнее и тем самым привлекла его внимание.

— Что такое?

— Это она...

— Что?

— Это она... она госпожа... как ее?.. кухарка... которая... вас... сегодня... кричала на вас...

— Лида, ты о чем? Это же подсудное дело, — вырвалось у Феликс, но в глубине души он был согласен с ассистенткой. — Да и зачем ей это? Вылететь с такой работы ради, прости конечно, своего щенка?

— Я потом... потом... пошла... к ней... мы ругались...

— Когда?! — изумился Феликс.

— Когда вы ужинали я ушла, чтобы ай!

Лида скрючилась от боли в животе, и Феликс, у которого уже, как показалось самому медику, сорвало последние тормоза, включились приоритеты. Разорвать эту ненавистную ему кухарку он успеет, а вот за Лидой нужно было смотреть.

Шов на животе заболел, но Феликс, быстро продышав спазм, встал — но тут же осел на колени. Он схватился за нижнюю часть живота, потом прощупал рубашку — и с ужасом понял, что чувствует что – то липкое. Посмотрев на ладонь, которую он поднял к свету, Феликс задохнулся от страха: швы разошлись

— Черт...

С трудом поднявшись и добравшись до телефона на тумбе, Феликс взял смартфон в руки, нашел быстро в контактах номер Шефнера и, как только гудки сменились сигналом принятия вызова, Ланской крикнул:

— Мои покои! Помощь!..

После этого, выронив смартфон от сильной схватки внизу живота, Феликс замычал, сжавшись на темном паркете в позу эмбриона. Так было не очень больно, при этом крови вытекало меньше...

Глава 3

(спустя 2 дня)

Феликс не любил ждать, чтобы отомстить, но в данном случае план был готов, однако на последние приготовления требовалось время. Доктор мог бы просто выпроводить кухарку из замка, но тогда бы все стали считать, что таким образом Феликс расправился с неугодным приемышу мальчиком — и травля бы продолжилась с новой силой.

Поэтому доктор, оставшись на пару дней с Лидой в своих покоях, чтобы и успокоиться, и подумать, начал разрабатывать собственный план. Хотя Шефнер и так приказал обыскать всех работников кухни, все – таки это тоже время. Да и не докажешь, сколько моющего взяли в тот или иной вечер, когда мыли посуду. Не по граммовке же его расходовали...

— Господин Феликс, — Лидия подошла к нему со спины и положила свои горячие ладони на его предплечья. — Вы сами не свой причем, второй день. И ходите, словно...

— Лида, пожалуйста, не мешай, — Феликс убрал ее руки, после чего обернулся и увидел, как глаза девушки сияют ярче звезд в ночном небосводе.

Два глубоких изумруда, которые были похожи на драгоценные стекла, а не обычные радужки. Обычно розовые от румян щеки побледнели, черные ресницы странным образом закрутились, а под глазами залегли тени.

Лидия и до отравления не дышала жизненной энергией, однако сейчас исхудала до критического уровня. Уже даже для выделения скул не требовалось косметики. Волосы, которые девушка распускала, когда была в замке, не помогали: черные кудряшки лишь подчёркивали белизну кожи, а серые губы не перекрывались ни одной помадой.

В этот момент Феликс понял, что наглупил. Лидия была еще слаба, она желала помочь так, как была в состоянии, а он ее чуть не оттолкнул. Осторожно взяв Лидию за руку, Феликс массажным движением перебрал ее тонкие пальцы и, подняв на девушку взгляд, увидел ее обеспокоенные глаза, в которых сияли искры страха. Ильинская знала его слишком хорошо, чтобы спустить угрозы на приступ ярости. Она понимала, что доктору неймется, оттого его естество требует какого – то выплеска.

— Я вас молю, — вдруг попросила девушка, — хоть на колени встану, но прошу вас: не дурите. Не вяжитесь вы с челядью.

— Я сам буду решать, с кем мне связываться, — строго сказал Феликс, но сделал нужный акцент.

Вдруг, словно под действием какого – то препарата, доктор, взяв двумя пальцами подбородок Лидии и заставив ее смотреть на себя, тихо прошептал:

— Я редко это говорю. Но ты и так прекрасно знаешь: когда трогают меня — я стерплю. Но один удар по тебе — и виновника постигнет самая страшная смерть. А как не оставить следов на теле я знаю лучше, чем кто – либо.

— Господин Феликс...

— Я потерял жену, но по своей вине. Но расставаться с тобой по чьей – то прихоти — уволь. Я не за тем заключал с тобой договор, чтобы похоронить до окончания его действия.

И в следующую секунду, сам не понимая зачем и для чего, он осторожно притронулся своими ледяными губами к ее горячему лбу.

Что с ним? Любовь нагрянула в летнее обострение, запоздав на весенние гормональные всплески? Нет. Тут что – то другое.