Приключения боевого кота Мурзика

— Это вам, — сказала она, кланяясь. — За мир и согласие.

Мы ели голубей. Барбекю объелся и заснул. Боря облизывал лапы три часа. Даже Хрум, который обычно не доверял никому, взял кусочек и вежливо кивнул.

— Хорошая лиса, — сказал хомяк. — Порядочная.

— Время покажет, — ответил я.

Алиса стала приходить каждый день. Сначала с гостинцами. Потом с советами. Потом — с «важной информацией из вражеского тыла».

— Там, за трансформаторной будкой, — шептала она однажды утром, — засада. Собаки из соседнего двора. Хотят напасть ночью.

— Откуда знаешь?

— Слышала. У меня слух тонкий. Лучше любого локатора.

Мы готовились к обороне. Хрум начертил карту. Боря закопал «мины» — старые кастрюли, которые при наступлении должны были громыхать и пугать собак. Петрович дежурил у входа. Я сидел в засаде.

Ночь пришла. Темно, хоть глаз выколи. Мы ждали. Ждали. Ждали. Никто не пришёл. Оказалось, что собаки в тот момент спали. И вообще. Они даже не знали о нашем существовании. Алиса нас просто… отвлекла.

— Зачем она это сделала? — спросил Боря, когда мы утром разбирали укрепления.

— Чтобы мы устали, — мрачно сказал я. — Чтобы потратили силы. И не заметили, как она… обнесёт наши запасы.

Запасов у нас было много. Консервы, сухари, грецкие орехи, вяленые яблоки, стратегический запас валерьянки. Всё это хранилось в тайнике под старым шифером. Мы проверили. На месте. Всё на месте.

— Видите? — обрадовалась Алиса. — Я же говорила. Я честная.

Но я уже начал копать. Не шифер, а глубже. Под ним, в земле, Шурша нашёл… пустоту. Туннель. Свежий. Который вёл прямиком к… куче мусора за забором.

— Она грабила нас, — прошептал Шурша. — Маленькими порциями. Каждый день по чуть-чуть. Туннель прорыла ночью. А днём отвлекала нас гостинцами.

— Гостинцы были крадеными? — спросил Боря.

— Гостинцы были нашими. Нашими же сухарями и орехами. Она просто закапывала одно, чтобы мы съели, а другое — утаскивала под землёй.

Я разозлился. Не потому, что жалко еды. А потому, что меня, Мурзика, ветерана, героя, пытались обмануть красивой мордой и сладким голосом.

— Устроим лисью охоту, — сказал я.

Мы с Хрумом разработали план. Не карательный, а воспитательный. На следующий день Алиса пришла как ни в чём не бывало. Принесла «свежие новости».

— Враги! Враги у помойки! Целая стая крыс! — затараторила она.

— Алиса, — сказал я спокойно, — садись.

— Что?

— Садись. Будем разговаривать.

Лиса села. Но хвост её нервно дёргался.

— Мы знаем про туннель, — сказал я. — Знаем про кражу. Про то, как ты нас обманывала. Вопрос: зачем?

Алиса молчала. Потом вдруг заплакала. Не фальшиво — всамделишно, с носовыми всхлипами и дрожащей губой.

— Потому что я… одна, — сказала она. — С детства одна. Меня выгнали из норы, когда я маленькая была. Я не умела ничего, кроме как врать и воровать. Это единственное, чему я научилась в жизни. Вы мне поверили, а я… я не смогла не украсть. Потому что если я не украду — кто я тогда? Просто рыжая пушистая никто.

Я молчал. Потому что понимал: иногда плохие поступки — это не злоба. Это страх. Страх остаться голодной. Одинокой. Ненужной.

— Мы тебя не прогоним, — сказал я. — Но накажем.

— Как?

— Разжалуем, — ответил Хрум, вылезая из-под шифера. — Будешь не подрывницей и не диверсанткой. Будешь… рядовой боец тыла.

— Что я должна делать?

— Мыть миски. Чистить консервные банки после ужина. Следить, чтобы у Барбекю не кололись иголки во сне. И… каждую неделю приносить по кусочку честной еды. Без обмана.

— А если я не смогу честно?

— Тогда ты уйдёшь, — просто сказал я. — Но мы дадим тебе шанс. Один. Потому что каждый заслуживает шанс. Даже лиса.

Алиса осталась. Первую неделю она мыла миски и ворчала. Вторую — начала чистить банки сама, без напоминаний. Третью — принесла настоящую, честную курицу. Не краденую, а найденную в помойке за магазином, куда её выбросили просроченную.

— Я старалась, — сказала она, опуская глаза.

— Молодец, — кивнул я.

— А можно теперь обратно в разведку?

— Нет, — улыбнулся я. — Пока нет. Сначала заслужи. Честностью. А не хитростью.

— Так, — сказал Рыжик, когда я закончил. — А она правда исправилась?

— Исправилась, — кивнул я. — Алиса потом стала нашим лучшим тыловиком. Она знала все помойки в округе. Все тайники. Все запасы. Она снабжала нас едой лучше любой воровки.

— Но вы её так и не простили?

— Простил, — вздохнул я. — Но не забыл. Потому что прощать — это легко. А помнить — трудно. И важно. Помнить, что красивые слова часто скрывают грязные дела. А грязные дела иногда — просто крик о помощи.

— И вы с ней дружите до сих пор?

— До сих пор, — кивнул я. — Она даже крёстная мать моих племянников. Приходит по воскресеньям, приносит пирожки. Ну, или то, что похоже на пирожки. Из помойки.

— А пирожки вкусные?

— Вкусные, — усмехнулся я. — Особенно когда знаешь, что они честные. Даже если немного черствые.

— А вы бы её сейчас приняли в отряд, если б она снова пришла?

— Принял бы, — твёрдо сказал я. — Но сначала заставил бы вымыть все миски. Два раза. Для профилактики. Потому что лиса — она и есть лиса. Хвост пушистый, а норов хитрый. Но если этот норов направить в мирное русло — получится не диверсант, а клад. Ценный, рыжий, с запахом честности.

— А вы не боитесь, что она опять обманет?

— Боюсь, — честно признался я. — Но страх — это не повод отказываться от дружбы. Это повод быть внимательным. И иногда — давать второй шанс. Даже если шансов больше нет. Особенно если их нет.

Рыжик зевнул.

— А я когда-нибудь стану таким же мудрым, как вы?

— Нет, — сказал я. — Потому что я единственный Мурзик. А ты — это ты. И у тебя будет своя мудрость. Может быть, даже лучше моей. А пока — запомни: не всякая рыжая пушистая — тебе друг. Бывает, что рыжая пушистая — это враг. Но и врага иногда можно превратить в друга. Если у тебя хватит смелости не убить, а поговорить.

— И если хватит тушёнки, — добавил Рыжик сонно.

— И если хватит тушёнки, — согласился я. — Тоже важный аргумент.

Глава 8. Слон Сеня в тельняшке: как мы бразильские джунгли брали

— Салага, — я многозначительно помолчал, выдержал паузу и прищурился, — ты думаешь, что война бывает только в твоём дворе? Что подвиги совершаются только у помойки или под старым дубом? А вот и нет. Я, Мурзик, воевал в настоящих джунглях. В Бразилии. Со слоном.

Рыжик поперхнулся сухариком.

— С каким слоном?! Вы же кот! Как вы до Бразилии добрались?!

— На попутном корабле, — небрежно бросил я. — Долгая история. Но если ты меня ещё хоть раз перебьёшь, я расскажу тебе про нашего кота-моряка, который укачался и блевал три недели. А история про слона интереснее. Так что слушай и молчи.

Это было давно. Ещё до того, как я стал ветераном и героем. Я был молодым, наглым, рыжим и, как сейчас бы сказали, искал приключений на свой пушистый хвост.

Однажды я забрёл в порт. Не в наш, городской, а в настоящий морской порт. Там пахло рыбой, соляркой и приключениями. Я шёл на запах рыбы и вдруг услышал странный звук: «Ту-ту-туууу». Не пароход. Не машина. Кто-то играл на трубе. Плохо, но душевно.

Я выглянул из-за ящика. На причале, под пальмой (да, у нас были пальмы? Не помню, но пусть будут — для антуража), сидел… слон. Огромный, серый, с маленькими весёлыми глазами. И в хоботе он держал… тельняшку. Не полосатую, как у меня. А с синими полосками. Морскую. Настоящую.

— Привет, — сказал я.

— О, земляк! — слон опустил тельняшку. — Ты откуда?

— Местный, — соврал я. — А ты?

— Я-то? Я Сеня. Из Бразилии плыл. Нас, слонов, там много. Но мне стало скучно. Вот и поплыл куда глаза глядят. А тут этот порт. Пахнет рыбой. Решил отдохнуть.

— А тельняшка?

— А тельняшка — это мечта, — вздохнул Сеня. — Я всегда хотел быть моряком. Или десантником. Но слонов в десант не берут — слишком заметные. Представляешь? Я бы парашют раскрыл — и полнеба закрыл. Кому такое надо? Вот и плаваю. Так, на вольных хлебах.

Сеня мне понравился. С первого вздоха. Потому что он был грустный, большой и уютный. Как гора, на которой можно спать. И при этом он играл на трубе. Плохо, но душевно.

— А что ты здесь делаешь, рыжий? — спросил он.

— Ищу, чем поживиться, — честно признался я. — И, может быть, приключений.

— Приключений? — Сеня оживился. — А давай вместе. Я сильный. Ты хитрый. Мы такая команда будем! Как в кино.

— В каком кино?

— В бразильском. Там все такие — один слон, один кот. И они спасают мир.

— А мир в Бразилии какой?

— Джунгли, — мечтательно сказал Сеня. — Шумят, зелёные, полные обезьян и попугаев. И все друг друга хотят съесть. Красота!

И мы отправились. Не в Бразилию (потому что я не знал, где это), а в сторону больших складов у реки. Там, по слухам, водились самые жирные крысы и самые вкусные консервы.

Джунгли мы нашли быстро. Это был старый заброшенный парк за речным портом. Деревья росли так густо, что солнце не пробивалось. Ветви свисали, как змеи. В кустах кто-то шуршал, шипел и иногда ругался на непонятном языке.

— Это обезьяны, — сказал Сеня. — Они любят бросаться кокосами. И оскорблять.

— Ты их понимаешь?

— Я слон. Я всех понимаю. Особенно когда бросаются кокосами.

Мы вошли в джунгли. Сначала было тихо. Потом раздался крик: «А-а-а-а! Чужаки! Бей их!» Сверху посыпались кокосы. Твёрдые, зелёные, тяжёлые. Один попал мне по голове. Я устоял. Второй — по спине. Я пригнулся. Третий — по уху. Я рявкнул:

— Прекратить! Я кот! Я полиция!

— Какая полиция? — заверещала обезьяна на ветке. — Это наши джунгли! Уходите!

— А кто сказал, что ваши? — спросил Сеня спокойно.

— Мы сказали! Мы здесь живём сто лет! Наши предки жили!

— А наши предки, — сказал Сеня, — жили в Африке и Индии. И что теперь? Воевать из-за кокосов?

Обезьяны задумались. Они были маленькие, юркие, с хвостами-рулями и наглыми глазами.

— Да, — сказала главная обезьяна. — Будем воевать. Если вы не уйдёте. А вы не уйдёте?

— Не уйдём, — сказал я. — Мы ищем приключения. И консервы.

— Консервов здесь нет, — фыркнула обезьяна. — Есть кокосы, бананы и иногда протухшие апельсины. Но вам их не дадим.

— А если я буду играть на трубе? — предложил Сеня. — Вы будете плясать, а я буду играть. И поделим всё пополам.

— А ты умеешь играть?

— Нет, — честно признался Слон. — Но могу научиться.

Обезьяны заржали. Но не зло, а весело. Оказалось, они тоже любят музыку. Особенно когда на трубе играет слон. Потому что это смешно и не страшно.

Так началась наша дружба. Сеня дудел в трубу. Обезьяны плясали. Я сидел на спине у Сени и командовал: «Громче! Тише! Не туда!». Кокосы мы поделили. Бананы тоже. А протухшие апельсины отдали крысам — им нравится.

— А как же война? — спросил Рыжик. — Вы же должны были воевать!

— А мы и воевали, — улыбнулся я. — Со скукой. С одиночеством. С мыслью, что ты один и никому не нужен. Обезьяны были злые, потому что их боялись. А мы их не боялись. Мы играли на трубе. И они стали добрыми.

— А что было потом?

— А потом мы нашли консервы. Целый ящик. С этикетками на португальском. «Сардины в томате». Сеня открыл хоботом, мы съели. Обезьянам дали попробовать — им не понравилось, они любят бананы.

— И вы вернулись домой?

— Сначала поплавали ещё немного, — вздохнул я. — Сеня хотел уплыть в Африку. Но я отговорил. У нас тут, во дворе, тоже джунгли. Просто маленькие. И обезьян нет. Но зато есть белки, ежи и барсуки. Тоже боевые.

— И Сеня остался?

— Нет, Сеня уплыл. Дальше. Он хотел увидеть мир. Я его понимал. Слон в одном дворе не поместится. Но он обещал вернуться. И однажды вернулся.

— Правда?

— Правда. Через три года. К тому моменту у нас уже воевал Петрович-кабан. Они встретились. Слон и кабан. Думаешь, подрались?

— Наверное?

— Нет, — рассмеялся я. — Они сели пить чай. Сеня рассказал, как плавал в Индию. Петрович — как гонял собак. Потом Сеня поиграл на трубе. Петрович похрюкивал в такт. А я спал на спине у слона. Как в старые добрые времена.

— А где теперь Сеня?

— Уплыл опять. В Австралию. Говорит, там кенгуру. Хочет подружиться. Я ему дал с собой тельняшку. Запасную, — я вздохнул. — Моряки, они такие. Вечно в пути. Но дружат — навсегда. Даже через океан.

— А вы скучаете?

— Иногда, — признался я. — Особенно когда идёт дождь. Сеня любил стоять под дождём и подставлять хобот. Говорил, что это его йога. А я прятался у него под ухом. Там было тепло и сухо. Как в норе. Только больше.

— А если бы вы воевали по-настоящему? С кем-то злым и большим?

— Тогда я бы позвал Сеню. Он бы приплыл. Ударом хобота — и нет врага. Но Сеня не любит драться. Он любит играть на трубе. И есть бананы. И это его оружие. Труба и доброта.

— Доброта — это оружие? — удивился Рыжик.

— Самое сильное, — кивнул я. — Попробуй быть добрым с тем, кто зол. У него крыша поедет. Он не поймёт. Или поймёт — и станет добрее. Я таких историй знаю сотню. Сеня — одна из них.

Рыжик зевнул.

— А вы научите меня играть на трубе?

— Нет, — усмехнулся я. — У меня лапы короткие. А у Сени — хобот. Но я могу научить тебя другому. Мурлыкать военную песню. Это сложно. Но если стараться — получается.

Я замурлыкал. Рыжик подхватил. Мы сидели у забора, мурлыкали и смотрели на облака. Одно облако было похоже на слона. С хоботом и бивнями. Оно уплывало на запад, туда, где океан, где джунгли, где приключения.

— Ты веришь, что я был в Бразилии? — спросил я.

— Нет, — честно сказал Рыжик. — Но история красивая.

— Ну и ладно, — вздохнул я. — Красивое важнее правды. Потому что правда — она разная. А красота — одна. Как дружба со слоном. Даже если слона придумал ты сам. Он всё равно остаётся с тобой. Пока ты в него веришь.

— Я верю, — сказал Рыжик.

— И правильно. Потому что вера — это парашют, у которого нет строп. Но он всё равно держит. И выносит. Даже если ты всего лишь рыжий кот, который сидит на заборе и смотрит на облака.

Облако-слон уплывало. Я мурлыкал. Рыжик засыпал. Где-то там, в Бразилии, может быть, и правда жил слон Сеня. Или не жил. Но это уже не важно. Важно, что мы вместе спели песню. И что завтра будет новая история.

Глава 9. Ворона Кассиопея: разведка боем на помойке

— Сегодня, салага, — я почесал за ухом и многозначительно посмотрел на забор, — я расскажу тебе про самую хитрую, самую наглую и самую полезную ворону на всём белом свете. Про мою бывшую врагиню, а ныне боевую подругу — Кассиопею.

Рыжик вытянул шею.

— Это та, которая в вас жёлудем кидала? Из гнезда?

— Она самая, — кивнул я. — Только тогда мы были врагами. А война — она такая: сегодня ты дерешься за фантики, а завтра вместе идёшь в разведку и спасаешь друг другу хвосты. Точнее, у неё хвост, у меня — хвост и усы. Не суть.

Рыжик приготовился слушать. А я приготовился вспоминать.

Итак, после той самой истории с дубом мы с Кассиопеей не разговаривали три недели. Она сидела на своей высоте и каркала обиженно. Я ходил внизу и делал вид, что мне плевать. Но на самом деле мне было не плевать. Потому что ворона — она не просто птица. Она — глаза и уши любого пустыря. А без глаз и ушей любой десантник — как кот без усов: вроде бы есть, а толку ноль.

Всё изменила помойка.

Не та, которая за гаражами, а та, которая за бетонным забором, у самого шоссе. Туда сбрасывали объедки из ресторана. Туда же ходили разведчики со всего района: крысы, вороны, бродячие псы и даже один наглый голубь, который думал, что он орёл.

Однажды утром я пришёл на разведку и увидел картину: Кассиопея сидит на баке, а вокруг неё кружат двое воронов. Чёрных, здоровенных, с клювами как кинжалы.

— Отдай кусок, старая, — шипел один.

— Это моя территория, — каркала Кассиопея, но в её голосе я услышал страх. — Я здесь раньше вас села.

— А мы раньше тебя убьём, — сказал второй ворон и клюнул её в крыло.

Кассиопея взвизгнула. Перья полетели в разные стороны.

Я замер. С одной стороны — Кассиопея была врагом. Она кидалась желудями. Она украла мой любимый фантик от конфеты «Коровка». Она смеялась надо мной, когда я летел с дуба. С другой стороны…

— Эй! — заорал я, выскакивая из-за угла. — Вы кто такие? Это моя помойка!

Вороны уставились на меня. Потом переглянулись.

— Ты кто, рыжий червяк? — спросил один.

— Я — Мурзик. Десантник. Герой. И сейчас я тебе объясню, почему к воронам на моей территории нужно обращаться уважительно. А ну брысь отсюда!

Вороны засмеялись. Но смеялись недолго. Потому что я разбежался, прыгнул на бак и заорал так громко, как никогда в жизни не орал. Это не было «мяу». Это был боевой клич хвостатого спецназа. От него у собак уши сворачиваются в трубочку, а у птиц — перья дыбом.

Вороны шарахнулись. Один улетел сразу. Второй покружил, каркнул что-то невнятное и тоже скрылся за крышами.

— Держись, — сказал я, поворачиваясь к Кассиопее.

Она сидела, растрёпанная, с окровавленным крылом, и смотрела на меня круглыми глазами.

— Зачем ты это сделал? — спросила она тихо. — Я же твой враг.

— Ты — моя соседка, — ответил я. — А соседей в беде не бросают. Даже если они кидаются жёлудями и воруют фантики.

— Фантик я верну, — сказала Кассиопея и вдруг заплакала. По-вороньи, но похоже на человеческие слёзы.

Так началась наша странная дружба.

Я перевязал ей крыло травинкой (плохо, но хоть как-то). Она рассказала, почему вороны её ненавидят. Оказывается, Кассиопея когда-то была лидером вороньей стаи. Но потом пришли молодые, наглые, выгнали её. И теперь она живёт одна. И все враги — и те двое, и другие — считают её лёгкой добычей.

— Ты теперь не одна, — сказал я. — Будешь нашей разведчицей.

— Зачем вам разведчица?

— Затем, что ты видишь сверху то, чего мы не видим снизу. Ты знаешь, где лежат консервы, где засада, где новые враги. А мы будем защищать тебя от воронов и прочих бандитов. Идёт?

— Идёт, — кивнула Кассиопея.

И мы пошли. Вместе.

Первое совместное задание было — разведка боем на той самой помойке. Вороны могли вернуться. И не одни. Нам нужно было выяснить, кто там хозяйничает по ночам.

— Я полечу сверху, — сказала Кассиопея. — Ты — снизу. Увижу врага — каркну три раза. Это значит — засада.

— А если два?

— Если два — значит, консервы.

— А если один?

— Если один — значит, я нашла червяка и буду есть. Не мешай.

Я усмехнулся. Учения у неё были строгие, дельные. Я такого даже в отряде не видел.

Ночью мы пошли. Я крался среди баков. Кассиопея бесшумно планировала в темноте. Вдруг — карк! Карк! Карк! Три раза.

Я замер. Из-за мусорного контейнера вышли… крысы. Много. Не меньше двадцати. С ножами? Нет, ножей у них не было. Но глаза горели голодным огнём. Вожак — огромный, с рваным ухом и шрамом через нос — стоял впереди.

— Кот, — сказал он. — Рыжий. Один. Сегодня у нас праздник.

— Не один, — сказал я. — Сейчас моя подруга сверху начнёт кидать в вас орехами.

— Вороны не кидают орехами, — усмехнулся вожак.

— Эта кидает.

Карк! Карк! — раздалось сверху. И в вожака прилетел… камень. Небольшой, но увесистый. Крыса охнула и отступила.

— Ещё? — крикнула Кассиопея.

Крысы переглянулись. Одна, вторая, третья начали разбегаться. Через минуту нас остались двое: я и вожак.

— Ты заплатишь за это, кот, — прошипел он.

— Запиши в очередь, — ответил я. — У меня сейчас много врагов. Но, знаешь, все они почему-то быстро становятся друзьями. Хочешь тоже?

Крыса не захотела. Убежала. Но потом, через неделю, пришла сама. С предложением: не делить помойку, а использовать по очереди. Мы составили график. Кассиопея подписалась своим клювом. Крыса — следом, хвостом. С тех пор никаких драк на мусорных баках не было. Только редкие споры из-за особо вкусных огрызков. Но они решались миром. Обычно в мою пользу.

— Так, — сказал Рыжик, отвлёкшись от сухаря. — А что стало с теми двумя воронами, которые Кассиопею обидели?

— А они, — я усмехнулся, — они потом пришли извиняться. Потому что узнали, что Кассиопея теперь под защитой отряда. И что я — Мурзик — могу попросить Петровича-кабана и слона Сеню (если он в городе) сделать из них бифштекс с перьями.

— И вы их простили?

— Не сразу. Кассиопея сначала заставила их месяц таскать ей червяков с утра до вечера. Потом — чистить её гнездо от мусора. А потом она сказала: «Хватит. Пусть работают разведчиками в отдалённых районах. За шоссе. Чтобы я их не видела».

— А вы?

— А я? Я не прощал и не наказывал. Это была её война. Её обида. Её великодушие. Я только сидел рядом и мурлыкал.

— Мурлыканье помогает?

— Всегда, — сказал я. — Даже воронам. Особенно воронам. Потому что у них нет возможности мурлыкать самим. Они могут только каркать. А карканье — оно громкое, но одинокое. А когда рядом кто-то мурлычет — мир становится добрее. И перья растут быстрее.

— А вы до сих пор дружите с Кассиопеей?

— До сих пор, — кивнул я. — Она теперь бабушка. У неё внуки. Маленькие воронята. Они приходят к нам на территорию играть. Барсук Боря строит им песочницы из земли. Зина-белка учит их кидать орехи. А Петрович рассказывает им страшные сказки на ночь.

— Слона Сеню они видели?

— Нет, — улыбнулся я. — Но Кассиопея им рассказывает. Про то, как мы в Бразилии воевали. Вместе. Кот, ворона и слон.

— А это правда была?

— Не важно, — сказал я. — Важно, что внуки верят. И однажды, когда они вырастут, они тоже совершат подвиги. Потому что у них есть мечта. А мечта, Рыжик, это самый главный парашют. Даже если ты птица.

Рыжик зевнул и свернулся калачиком.

— А у меня будет мечта? — спросил он сонно.

— Уже есть, — сказал я. — Ты мечтаешь стать большим и сильным котом. Как я. И это хорошая мечта. Только помни: быть как я — это мало. Нужно быть лучше. И сильнее. И добрее. И тогда, может быть, когда ты вырастешь, какая-нибудь ворона сложит про тебя песню. И ты услышишь её сверху. И поймёшь, что жизнь прожита не зря.

— Вы сложили про меня песню?

— Нет, — сказал я. — Но я могу научить тебя мурлыкать. А песню ты сложишь сам. Когда придёт время.

И мы замурлыкали. Вдвоём. В темноте. Где-то над нами, на дубе, спала ворона Кассиопея. И ей снились фантики, грецкие орехи и рыжие коты, которые спасают помойки и вороньи души.

Глава 10. Крыса Модест: предатель и восстановление справедливости

— Салага, — я тяжело вздохнул и положил лапу на лапу, — сегодня будет невесёлая история. Сегодня я расскажу тебе про предательство. Настоящее, грязное, когда друг продаёт тебя за кусок сыра. И про то, что даже у предательства иногда бывает… не оправдание, но объяснение.

Рыжик притих. Он уже научился понимать, когда я шучу, а когда говорю серьёзно. Сейчас я не шутил.

Случилось это в ту пору, когда наш отряд уже был знаменит на три двора. Мы воевали и мирились, делили консервы и фантики, строили штабы и ходы. У нас были друзья, союзники и даже почётные члены отряда вроде Кассиопеи и белки Зины.

И был у нас один скромный, тихий зверёк. Крыса. Не простая крыса, а интеллигентная. В очках, которые он носил на кончике носа. В чистой серой шубке. С вежливым «пожалуйста» и «извините». Его звали Модест.

Он прибился к нам случайно. Барсук Боря нашёл его под старым шифером, где Модест собирал фантики и читал выброшенные газеты. Да-да, он умел читать. Не все слова, но самые важные — «хлеб», «сыр», «опасность» — разбирал без труда.

— Оставьте его, — сказал я тогда. — Крыса как крыса. Пусть живёт. Порядки знает. Не шкодит.

Модест был полезен. Он знал все ходы в подвалах. Он мог найти три пути к любой помойке. Он рассказывал нам, где люди выбросили свежие продукты, а где — отраву. Мы ему верили. Я верил.

И зря.

Всё началось с сыра. В один прекрасный день мы получили сигнал: в подвале заброшенного дома за гаражами оставили целую головку сыра. Не испорченного, не старого, а свежего, жёлтого, с дырочками. Кто-то из людей забыл, кто-то выронил, кто-то просто пожалел — неважно. Важно то, что эта головка пахла на весь квартал.

В отряде было решено: идём все. Сыр поделим по справедливости: большие куски — большим зверям, маленькие — маленьким, один кусок в общий котёл на чёрный день.

Модест вызвался вести. Он знал подвал лучше всех.

— Идите за мной, — сказал он, поправляя очки. — Только тихо. Там могут быть крысы с соседней территории.

— Ты же крыса, — удивился ёж Барбекю. — Ты как с ними договоришься?

— А я с ними не договариваюсь, — тихо сказал Модест. — У нас разные взгляды на жизнь. Они — бандиты. А я — эстет.

Мы пошли. Через трубы, через щели, через подвальные лазы. В темноте, прижимаясь к мокрым стенам. Модест шёл впереди, уверенно и быстро.