Приключения боевого кота Мурзика

— Глупость, — сказал Хрум. Он уже немного успокоился и даже стал важно надувать щёки. — Штурм приведёт к потерям. Крысы маленькие и злые. Они будут кусать за лапы. А у тебя, Барбекю, иголки сверху, а снизу пузо нежное. Один укус — и ты будешь ползать не вперёд, а вбок. Нет, нужен план.

Тут я впервые посмотрел на Хрума не как на трясущегося комка шерсти, а как на военного. Потому что, когда он говорил «план», его щёки перестали трястись, глаза стали холодными, а голос — низким и уверенным.

— Какой план? — спросил я.

— Отвлекающий манёвр, — сказал Хрум. — Крот Шурша прорывает туннель из-под земли прямо к банке. В это время ты, Мурзик, имитируешь атаку с воздуха — прыгаешь с забора и орёшь так громко, что крысы выбегают посмотреть. Барсук Боря в это время копает вторую нору — ложную, чтобы отвлечь королевскую гвардию. А ёж Барбекю с мышью Зиной ждут у выхода и забирают банку.

— А ты? — спросил Боря.

— А я сижу здесь, — сказал Хрум. — И боюсь муравьёв. Потому что на это я годен.

Мы выполнили план. В точности. Всё прошло как по маслу. Шурша прокопал туннель за два часа. Я заорал с забора так, что у соседней собаки уши завяли. Боря вырыл ложную нору и сам в ней застрял (это не входило в план, но отвлекло крыс даже лучше, чем мы думали). Барбекю и Зина вытащили банку.

Вечером мы сидели все вместе и ели испанские шпроты. Шпроты были величиной с мою лапу, оранжевые, и пахли так, что я до сих пор вспоминаю этот запах с дрожью в хвосте.

— Хрум, — сказал я, жуя шпроту. — Ты гений. Как ты всё это придумал?

— Легко, — сказал хомяк, осторожно откусывая от рыбки крошечный кусочек. — Я рисую карту. На карте всё просто. Берёшь врага, сворачиваешь в трубочку, раскладываешь по точкам. Муравьёв на карте нет. А крыс — есть. С муравьями я не могу. А с крысами — могу.

— Почему?

Хрум замолчал. Отложил шпроту. Посмотрел куда-то вдаль.

— Потому что муравьи — маленькие. Их много. Они лезут со всех сторон. От них не убежишь, их не обманешь, их не перекричишь. Они — как моя трусость. Как только я вижу муравья — я вижу себя. Маленького, слабого, который лезет туда, где его раздавят.

Мы молчали. Даже Боря перестал чавкать.

— А крысы, — продолжал Хрум, — они крупные. Их мало. С ними можно договориться. Их можно обойти. Или даже победить. А муравьёв — нельзя.

Я пододвинул лапой к Хруму самую жирную шпроту.

— Ешь, генерал, — сказал я. — Ты заслужил. А завтра, если хочешь, пойдём смотреть на муравейник. С другого конца пустыря. Издалека. Я с тобой.

— Зачем? — удивился Хрум.

— Затем, что даже генералы иногда должны смотреть в глаза своему страху. Не в упор, а с безопасного расстояния. Чтобы знать: враг — он не только снаружи. Он и внутри. Но если ты знаешь, что враг внутри — ты уже на полпути к победе.

Мы так и сделали. На следующий день стояли в кустах и смотрели на муравейник. Хрум дрожал, но не убегал. Я сидел рядом, положил ему лапу на спину и молчал.

Через неделю хомяк уже мог пройти в пяти метрах от муравейника. Через две — рядом. Через месяц — он топнул лапой по земле у самой муравьиной тропы. Муравьи разбежались. А Хрум… Хрум заплакал. Но в этот раз — от радости.

— Так, — сказал Рыжик. — А что с ним потом стало?

— А потом он стал нашим главным стратегом, — ответил я. — Мы выиграли три битвы за помойку, две засады у водосточной трубы и одну войну с блохами. Везде был план Хрума.

— А муравьёв он так и боялся?

— Нет, — улыбнулся я. — Муравьёв он перестал бояться. Но уважать — не перестал. Потому что настоящий стратег знает: иногда самый маленький враг — самый опасный. Особенно если этот враг — твой собственный страх.

— И он стал настоящим генералом?

— Он и был настоящим генералом. Просто в очень маленьком тельце. Как и все герои, Рыжик. Герои не бывают большими. Герои бывают теми, кто не боится признать, что боится.

Я зевнул и свернулся клубочком.

— Ладно, на сегодня хватит. Завтра расскажу, как мы брали штаб врага с помощью одной валерьянки и трёх насекомых. А сейчас — спи. И пусть тебе снятся хомяки-генералы. И муравьи, которые убегают.

— А вы правда их победили? — спросил Рыжик сонно.

— Кого, муравьёв? Нет, Рыжик. Муравьёв победить нельзя. Но можно победить свой страх перед ними. И это — самая большая победа на этой войне. А теперь — марш спать!

Глава 5. Белка-снайперка Зина: попадание с двухсот метров грецким орехом

— Сегодня, салага, — я загадочно прищурился и понизил голос до шёпота, — я расскажу тебе про оружие массового поражения. Нет, не про валерьянку. И не про мой фирменный удар хвостом. Я расскажу про белку.

Рыжик, который дремал на старом половике, тут же открыл глаза.

— Белка? Они же орехи собирают и прыгают по веткам. Какое из них оружие?

— Орехи как раз и есть оружие, — назидательно сказал я. — Если эти орехи кидает белка Зина. С двухсот метров. Тебе в голову. Попробуй потом почесать ухо, когда в нём застряла скорлупа.

Это была история о том, как мы чуть не проиграли войну из-за одной пушистой хвостатой диверсантки. И о том, как потом она стала нашим самым страшным союзником.

Всё началось с яблока. Не простого яблока, а дикого. Кислого. Маленького. Которое росло на яблоне за бетонным забором. Яблоко это было стратегическим объектом номер один на протяжении трёх недель. Потому что под той яблоней проходила граница нашей территории и территории Враждебного Лесополосного Союза — банды белок, возглавляемых таинственным лидером по прозвищу Пушистый Ужас.

Мы тогда только-только разведали, что за забором кто-то есть. Барсук Боря, который рыл траншею для усиления обороны, наткнулся на подземный ход.

— Там кто-то живёт, — сказал он, отряхивая землю с усов. — Я слышал цоканье.

— Мыши? — спросил я.

— Нет. Кто-то прыгает. И ругается. На своём, на ...

— Может, просто ветки стучат? — предположил ёж Барбекю.

— Ветки не говорят «ой, ну где этот орех, я его вчера туда положила», — обиделся Боря. — Я, между прочим, разведчик неплохой.

— Ты — сапёр, — напомнил я.

— Сапёр с разведческими наклонностями, — парировал Боря.

Спор прервал звон. Металлический, короткий, резкий. Бум! И что-то просвистело над моим ухом.

— Ложись! — заорал я и прижался к земле.

Рядом что-то щёлкнуло по шиферу. Я поднял голову. Рядом с моей лапой лежал… грецкий орех. Расколотый пополам. С ядром, которое издевательски торчало наружу.

— Это что? — спросил Барбекю, трясясь.

— Это предупреждение, — сказал я мрачно. — Снайпер. Беличий.

— Откуда ты знаешь, что беличий?

— Потому что мыши не умеют кидать орехи на двести метров, а птицы не умеют целиться так точно. Смотри.

Я показал на забор. Там, на самой высокой точке, сидела… белка. Рыжая. Пушистая. С хвостом как оперение ракеты. И в лапах у неё был… ещё один орех. Грецкий. Крупный.

Она прищурилась. Прицелилась. И кинула. Орех пролетел над пустырем. Я чётко видел его траекторию: идеальная дуга, вращение вокруг оси, попадание в цель. Целью была консервная банка, стоявшая на бревне. Орех попал прямо в этикетку. Банка упала. Белка на заборе довольно цокнула.

— Она издевается, — прошептал Боря.

— Она тренируется, — поправил я. — И готовится к войне.

Мы объявили сбор штаба. Пришли все: Хомяк Хрум (на всякий случай надевший каску из половинки теннисного мячика), мышь Зина, крот Шурша (который сначала упирался, что ему не хочется, потом приполз), Барбекю и Боря.

— Итак, — сказал я. — Обстановка. За забором — неизвестный беличий отряд. Лидер — рыжая самка с высоким уровнем агрессии. Вооружение — орехи. Твёрдые. Тяжёлые. Дальность — до двухсот метров. Точность — снайперская.

— Может, договориться? — робко предложил Хрум. — Я могу составить карту переговоров.

— С кем договариваться? — возразила Зина-мышь. — Белки — они гордые. Они лучше умрут, но орех не отдадут.

— А нам от них что нужно? — спросил Шурша из-под земли (он всегда говорил оттуда, чтобы его не заметили). — У нас своя территория. Пусть живут за забором.

— Яблоко, — сказал я.

Все замолчали.

— Какое яблоко? — переспросил Боря.

— Дикое. Кислое. Которое висит на ветке у самой границы. Если мы его возьмём — это будет символ. Знак, что граница наша. Если не возьмём — белки почувствуют слабину и пойдут дальше.

— И что, война из-за яблока? — удивилась мышь Зина.

— А ты думала, из-за чего бывают войны, Зина? — вздохнул я. — Из-за еды. Из-за территории. И иногда — из-за гордости. А яблоко здесь — просто повод.

План Хрума был прост, как мышиная нора: ночью, когда белки спят, Боря роет подкоп под забором, я подкрадываюсь к яблоне, срываю его и бегу обратно.

— А что там — за забором? — спросил Боря с сомнением.

— Там враг, — ответил Хрум. — Но он спит. Или не спит. Вот карта. Нарисовал примерно.

— Примерно?

— Ночью плохо видно, — честно признался хомяк. — Но орехов там много. Примерно.

Подкоп занял три часа. Боря копал, я таскал землю. Шурша помогал снизу. К утру мы были у самой яблони. Ветка с яблоком свисала прямо над нами. Я потянулся… и тут услышал цоканье.

Не одно. Много. Цок-цок-цок-цок-цок.

Я поднял голову. На ветках сидели… белки. Десять. Пятнадцать. А может, двадцать. В темноте их глаза светились, как маленькие фонарики. И у каждой в лапах было по ореху.

— Попались, — сказала та самая рыжая белка с забора. — А мы не спим. Мы вас ждали. Потому что мы — ночные белки. Есть такие.

— Не бывает ночных белок, — прошептал Боря.

— А вот и бывают, — ответила белка. — Мы особое подразделение. Спецназ Пушистого Хвоста.

— Вы что, армия?

— А ты думал, одни коты воюют? — белка усмехнулась. — Я — Зина. Старший снайпер. А это моя команда. И сейчас вы получите орехами по лбу. Если, конечно, не согласитесь на перемирие.

— Какое перемирие?

— Очень простое. Вы не лезете за забор — мы не кидаем орехи. Делим территорию по яблоне. Вам — ваш пустырь. Нам — наши деревья.

— А яблоко? — спросил я, косясь на кислый плод.

— А яблоко, — сказала Зина, — мы поделим. Пополам. Одну половину — вам. Вторую — нам. И заключим союз.

Я задумался. С одной стороны, капитуляция. С другой — орехи по лбу. С третьей — союз со снайперами — это вам не шутка.

— Хорошо, — сказал я. — Договорились. Но у меня есть условие.

— Какое?

— Ты, Зина, будешь тренировать наших бойцов. Метанию орехов. Мы должны быть готовы к любым войнам.

Белка удивилась. Потом улыбнулась. Потом кинула орех — но не в меня, а в банку. Попала.

— Договорились, — сказала она. — Но учтите. Я строгая. И если кто-то пропустит тренировку — получит орехом. По лбу.

Так белка Зина стала нашим снайпером и инструктором по метанию твёрдых предметов. Через месяц ёж Барбекю попадал орехом по консервной банке с пятнадцати метров. А Барсук Боря — с тридцати.

— А яблоко? — спросил Рыжик. — Вы его съели?

— Съели, — вздохнул я. — Кислое оказалось. Ужасно кислое. Зина потом призналась: они его специально не трогали, потому что оно невкусное. Просто приманка для глупых котов.

— А вы не обиделись?

— Я — обиделся? — фыркнул я. — Я, Мурзик, обиделся на кислое яблоко? Нет, Рыжик. Я сделал из этой кислятины стратегический вывод.

— Какой?

— Самые опасные войны случаются из-за того, что не стоит и выеденного ореха. А самые крепкие союзы — из-за того, на что всем наплевать. Главное — не забывать: даже если враг кидает в тебя орехами, у него может быть причина. И иногда эта причина — просто страх. Что ты отнимешь его дерево. Или его дом.

— А белка Зина? — спросил Рыжик. — Она до сих пор с вами?

— Она теперь на пенсии. Сидит на сосне, кидает орехи в особо наглых ворон. Говорит, это полезно для меткости. А раз в неделю приходит к нам на чай с сухарями. И всегда приносит горсть свежих орехов. На всякий случай.

— Для стрельбы?

— Для дружбы, — улыбнулся я. — Для дружбы, Рыжик. Орехи — они ведь не только оружие. Они ещё и еда. И повод помириться.

— А что, если бы вы отказались от перемирия? — спросил котёнок.

— Тогда сейчас бы у тебя на голове была шишка, — ответил я, зевая. — И не одна. Белки — они мстительные. И меткие. А я — хитрый. Поэтому мы и договорились. Потому что война — это последнее дело. А дружба — первое. Даже если друг кидается орехами. Особенно если кидается — значит, у него есть характер. А с характерными всегда интереснее.

— И она правда научила вас кидать орехи? — спросил Рыжик.

— Правда, — усмехнулся я. — Хочешь, завтра покажу? У нас во дворе есть старая банка. И грецкий орех в заначке. Главное — не попади в Борю. У него и так голова после копания болит.

— А если попаду?

— Тогда будешь чистить ему шкурку от ореха. Лапками. Садись, завтра с утра и начнём. А сейчас — спать. Завтра много дел.

Рыжик свернулся калачиком. Я вздохнул, посмотрел на забор. Там, в темноте, блестели два огонька. Может, звезда. Может, глаза белки. А может, новый враг. Или друг. Война не кончается. Она просто превращается в историю. Которую рассказывают маленьким рыжим котятам, чтобы те знали: орех может быть страшнее пули. Если белка злая. Но если белка добрая — то орех просто орех. И даже вкусный.

Глава 6. Про кабана Петровича: таран, фугас и бочку с тушёнкой

— Сегодня, салага, — я облизнулся от воспоминаний, — будет история о том, как мы едва не погибли от собственного аппетита. И о том, что даже самая большая бочка с тушёнкой — не повод терять голову.

Рыжик подскочил как ошпаренный.

— Тушёнка?! Настоящая? Большая бочка?!

— Заткнись и слушай, — строго сказал я. — А то разболтаешь тут, прибегут бездомные псы, и нам ничего не останется. Даже банки.

Это была история о кабане. Не о том кабане, который в лесу живёт и жёлуди жуёт. О другом. О Петровиче. Он служил в соседнем дворе охранником. Он был огромный, чёрный, с клыками, которые торчали из пасти как два кривых кинжала. Ходил важно, землю копал только для дела, а если на кого рычал — у того поджилки тряслись так, что хвост отваливался.

Мы его боялись. Не то чтобы трусили, но уважали. Потому что Петрович однажды одним ударом головы выломал калитку, за которой пряталась свора бродячих псов. После этого псы убрались за три квартала и больше не возвращались.

Кабан был один. Гордый. Справедливый, но жуткий.

— И что, вы с ним подружились? — спросил Рыжик.

— Не сразу, — ответил я. — Очень не сразу. И повод для дружбы был… необычный. Смертельно вкусный.

Всё началось с грузовика. Однажды утром во двор заехала огромная машина. С неё скинули две бочки. Железные. Блестящие. Ржавые с одного бока. И на каждой была нарисована свинья. Не просто свинья, а свинья в фартуке и с ложкой.

— Тушёнка, — прошептал Барсук Боря, когда мы выглядывали из-за куста. — Военная. Настоящая. Я чую за три метра.

— Я чую за десять, — сказал я. — И не просто тушёнка. Это особый вид. «Свиная с гречкой». Деликатес. Стратегический запас.

Бочки стояли у стены сарая. Никто их не охранял. Никого вокруг — ни людей, ни собак. Только ветер дул и листья шуршали.

— И что, — спросил ёж Барбекю, выглядывая из-под другого куста. — Мы их… того?

— Мы их берём, — твёрдо сказал я. — Это наша территория. Раз бочки привезли — значит, для нас. Кто первый — того и тушёнка.

Мы начали разрабатывать план. Хрум начертил схему на песке. Зина-белка вызвалась быть наблюдателем. Шурша обещал подкопаться снизу. Боря — оттащить бочку в укрытие.

— Учтите, — сказал Хрум, постукивая лапкой по карте. — Бочки тяжёлые. Каждая по десять котов весом. Если не справитесь — выдохнетесь и станете лёгкой добычей для… ну, для тех, кто захочет вас съесть.

— Кто нас захочет съесть? — спросил Барбекю с ужасом.

В ответ раздался хруст. Громкий. Мерный. За сараем кто-то жевал. Я выглянул. За углом, привалясь спиной к стене, сидел Петрович. Кабан. Он жевал капустный лист и смотрел на бочки. Точнее, на одну бочку. Ту, что поближе.

— Ох, — сказал я. — Вот это проблема.

— Какая? — не понял Боря.

— Он нас опередил, — прошептал я. — Петрович тоже хочет тушёнку.

— А почему он не берёт?

— Ждёт. Наверное, думает, что бочки с сюрпризом.

Так оно и было. Петрович был старый, мудрый и подозрительный. Он видел много войн: с людьми, с собаками, с тракторами. Он знал, что если бочка с тушёнкой просто так стоит у стены — значит, в ней либо мыши, либо отрава, либо ловушка.

И он ждал. А ждать он умел. Мог сидеть сутками. Не шевелиться. Только жевать капусту и изредка похрюкивать.

— У нас нет суток, — сказал я отряду. — Бочки могут увезти. Или испортиться. Или их съедят другие.

— Кто другие? — спросила мышь Зина.

— Мы, например, — хмуро ответил я. — Если решимся.

Я вышел из куста. Не крадучись, а спокойно, как командир на переговоры. Подошёл к Петровичу. Сел напротив. Посмотрел ему в глаза. Кабан был огромный. Его тень закрывала полсарая.

— Здрасьте, — сказал я.

— Здорово, рыжий, — пробасил Петрович, не переставая жевать. — Чего надо?

— Бочку, — честно ответил я. — Одну. Вторую вам оставим.

— С чего бы?

— Мы десантники. Нам нужна еда для боевого духа. А вам, я смотрю, и капуста неплохо идёт.

Петрович усмехнулся. Клыки сверкнули на солнце.

— Капуста — это трава, — сказал он. — А тушёнка — это мясо. Мясо я люблю. И не отдам. Ни одну. Идите отсюда, пока я вас не размазал по забору.

Я не ушёл. Потому что я Мурзик. И если кто мне говорит «иди отсюда», я сначала иду, но потом возвращаюсь. С планом.

План родился у Хрума через час. Он был сумасшедший. Он был опасный. Он мог нас убить. Но он был единственным.

— Ты хочешь, — сказал я, когда Хрум закончил, — чтобы Петрович сам открыл бочку?

— Да, — кивнул хомяк. — Он большой. Он сильный. Он откроет без проблем. А когда откроет — мы отвлекаем его, и Боря с Шуршей вытаскивают тушёнку.

— Чем отвлекаем?

— Валерьянкой, — сказал Хрум. — У Зины-белки есть запас. Важный, стратегический. Наденем на палку тряпку, нальём валерьянки, помашем перед кабаном. Он, конечно, не кот, но говорят, кабаны тоже на этот запах ведутся.

— Кто говорит?

— Сорока на заборе. Она всё про всех знает.

Мы сделали, как велел Хрум. Бека Зина притащила пузырёк. Боря размочил тряпку. Шурша прокопал ход к бочке. Барбекю сидел в засаде с грецкими орехами (на всякий случай — отвлекать собак). А я пошёл к Петровичу.

— Слышь, Петрович, — сказал я, держа палку с тряпкой за спиной. — А ты слышал про валерьянку?

— Не, — кабан насторожился. — Это что?

— Трава такая. Успокаивает. От нервов. У тебя, я смотрю, ус дёргается. Нервничаешь, наверное. Из-за бочки.

— Не нервничаю, — буркнул Петрович, но ус дёрнулся сильнее.

Я вытащил палку. Тряпка пахла так, что у меня самого голова закружилась. Кабан потянул носом. Глаза его стали задумчивыми.

— Понюхай, — сказал я. — Это лучше чем тушёнка. Это покой. Это сон. Это — ничегонеделание в чистом виде.

Петрович понюхал. Ещё раз. Ещё. Его веки отяжелели. Кабан покачнулся. Потом встал на колени. Потом лёг и… захрапел.

— Сработало! — заорал я. — Боря, Шурша — вперёд!

Барсук и крот бросились к бочке. Я кинулся к другой — той, что была ближе. Мы катили их, толкали, подпирали головами, пихали лапами. Бочки были тяжёлыми, как бабушкины чемоданы.

— Не допрём! — закричал Боря, когда мы застряли в трёх метрах от кустов.

— Допрём, — прохрипел я. — Ещё рывок!

В этот момент Петрович открыл глаза. Он посмотрел на нас. Посмотрел на бочки. Посмотрел на пузырёк с валерьянкой. Потом медленно поднялся. Пошатываясь. Злой.

— Вы, — сказал он, — меня… отравили?

— Это не отрава, — быстро ответил я. — Это лекарство. Вы просто поспали.

— Я не хотел спать. Я хотел — бочку!

Петрович разбежался. Не на нас — на бочку. Ту, что была у стены. Он ударил в неё головой. Раз, другой, третий. Крышка подскочила. Из бочки вывалилась… не тушёнка. Оттуда вывалилась куча старых тряпок. И дохлая крыса.

Мы замерли.

— Это не та бочка, — прошептал Шурша.

— А какая — та? — спросил Боря.

— Другая, — сказал я. — Которая у нас.

Мы подкатили нашу бочку. Петрович, хрипя от злости, подошёл. Ударил. Крышка не поддалась. Ещё раз. Ещё. Наконец железо прогнулось. И оттуда пахнуло… запахом настоящей, военной, свиной с гречкой тушёнки.

— Это она, — выдохнул Петрович. — Это — настоящая.

Он засунул рыло в бочку. И замер. Потом вытащил голову. В зубах у него был кусок мяса. Он жевал. И плакал.

— Что с вами? — спросил я.

— Это… это как в детстве, — всхлипнул кабан. — Когда я ещё поросёнком был, нам давали такую тушёнку. Мама грела. С картошкой. А потом война пришла, маму… ну, не важно. Важно, что я нашёл. Я думал, такое уже не едят.

Мы сидели вокруг бочки. Все: я, Боря, Шурша, Зина-белка, Барбекю, даже Хрум вылез из норы. Петрович разделил тушёнку поровну. Всем по куску. Себе взял чуть больше — потому что большой.

— А как же бочка с тряпками? — спросил Рыжик, когда я замолчал.

— А бочка с тряпками оказалась приманкой. Для глупых зверей. Хозяин двора специально поставил две бочки: одна — настоящая, вторая — фальшивая, чтобы воры мучились. Но Петрович был умный. Он ждал. А мы были наглые. Мы полезли первыми.

— И что, вы поделили тушёнку и разошлись?

— Почти, — усмехнулся я. — Петрович сказал: «Мурзик, ты мне солгал с валерьянкой. Но ты честно лез за едой. Не за моей, а за своей. За это уважаю». И стал нашим союзником. Все войны, которые шли потом — с собаками, с чужими котами, с бомжами — Петрович был с нами. Он таранил врагов. Он копал укрепления. Однажды даже фугас обезвредил — бочку с краской, которую хотели взорвать злобные вороны.

— Он был героем?

— Он был другом, — сказал я. — Что важнее геройства. Потому что герой может быть один. А друг — он всегда с тобой. Даже если у него клыки до земли и он храпит как трактор.

— А тушёнка? — мечтательно спросил Рыжик.

— Тушёнку мы съели. Всю. Полбочки. Остальное Петрович утащил к себе в закуток и ел неделю. Говорил, что вспоминает маму. Мы не мешали. Иногда прошлое — это единственное, что делает нас сильными. Даже если это прошлое — просто кусок мяса в железной банке.

Рыжик вздохнул.

— А мне никогда не давали тушёнки, — грустно сказал он.

— Будешь хорошо служить, — пообещал я. — Дадим. С гречкой. Или без. Главное — не бояться больших кабанов. Иногда они самые добрые. Просто их никто не понимает, пока не поделят с ними бочку тушёнки.

— А если бочка окажется с тряпками?

— Тогда, — я зевнул, — тогда ты поймёшь, что такое настоящая солдатская обида. Но это уже другая история. Для другого раза.

Глава 7. Лиса Алиса — подрывница из вражеского тыла (и как я её разжаловал)

— Сегодня, салага, — я понизил голос до таинственного шёпота, — я расскажу тебе про предательство. Про красивое предательство, с рыжим хвостом и сладкими речами. Про лису, которая чуть не уничтожила наш отряд.

Рыжик напрягся. Его собственный хвост, ещё куцый и подростковый, нервно дёрнулся.

— Лиса? Это та, которая кур крадёт и сказки рассказывает?

— Именно, — кивнул я. — Только в наших краях лисы не кур крадут. Они крадут доверие. А это, поверь, гораздо ценнее любой курицы.

Это случилось после той самой истории с кабаном Петровичем. Мы были на коне. Сытые, довольные, уверенные в себе. У нас был стратег Хрум, снайпер Зина-белка, сапёр Боря, связист Шурша, таран Петрович… Казалось, что ни одна сила в мире не сможет нас победить.

И тут появилась она. Рыжая. Пушистая. С глазами, как два янтаря. И голосом — мягким, как весенняя трава. Лиса. Я впервые увидел её у водопроводной трубы. Она пила воду, наклонив красивую голову, и каждые несколько секунд поднимала взгляд на меня — не испуганный, а весёлый, с хитринкой.

— Привет, вояка, — сказала она, стряхивая капли с морды. — Давно за тобой наблюдаю. Красиво воюешь.

— Я не воюю, — насторожился я. — Я защищаю территорию.

— Ой, да какая разница, — лиса грациозно подошла поближе. — Война, защита — всё это суета. Я, знаешь ли, пацифистка. Не люблю насилие. Люблю мир, дружбу и… ну, может, иногда курочку. Но редко. По большим праздникам.

— Как тебя зовут?

— Алиса. А тебя я знаю — Мурзик. Легендарный рыжий десантник. О тебе даже вороны на помойке поют.

— Вороны не поют. Они каркают.

Алиса засмеялась. Серебристым таким смехом, будто колокольчик разбили.

— Ты мне нравишься, Мурзик. Ты умный. А умные коты понимают: война ни к чему хорошему не приводит. Давай дружить?

Я не повёлся. Ну, то есть не сразу. Потому что я, знаете ли, видал виды. И чутьё у меня на красивых проходимцев — ой какое. Но когда Алиса пришла в штаб и принесла с собой… трёх жирных голубей. Зажаренных. С картошкой. Прямо с помойки с ресторана. Я засомневался.