Полная версия
Сибирский мост. Первый звонок
— Ещё один вопрос, — сказал Громов. — Доктор Космодемьянская. Она... в порядке? Я слышал, она в прямом контакте с объектом была. После чего были проблемы со здоровьем потеря сознания, она пришла в себя?
— Жива, — коротко ответил Михалыч. — Уже в лаборатории. С ней врач из Пекина, лучший нейрофизиолог. Говорят, что-то там нашла в данных. Но подробностей пока не даёт — сама не до конца поняла. Я распорядился её не дёргать, пусть работает.
— Какие данные? — переспросил Президент.
— Пока не знаем, — признался Михалыч. — Но она сказала, что это может изменить всё. Ещё раз. Уже во второй раз за неделю.
В кабинете снова повисла тяжёлая пауза.
— Ладно, — Президент постучал костяшками пальцев по столу. — Значит, так. До особого распоряжения — режим полной секретности. Ничего не выходит за пределы этого кабинета и Ставки ВОП. Чжан Вэй, вы обеспечиваете цифровую блокировку всех утечек. Сергей Михайлович, вы — физическую охрану объекта и учёных. Орлов — внутреннюю чистку. Громов — экономическую мобилизацию. Начинаем работать как единый организм. Все свободны.
Один за другим они покидали кабинет. Последним задержался Михалыч.
— Товарищ Президент, — сказал он тихо. — Вы понимаете, что мы только что подписали себе приговор? Пятьдесят лет тотальной мобилизации. Никаких выборов, никакой оппозиции, никакой свободы слова в привычном понимании. Люди будут ныть, бунтовать, проклинать нас. А мы не сможем им объяснить почему, такая правда вызовет панику.
— Понимаю, — Президент посмотрел ему прямо в глаза. — Но у нас нет выбора. И мы все расскажем, как только сами будем знать столько, что можно сказать этого достаточно.
— Тогда у нас всё получится, — Михалыч кивнул и направился к двери.
— И ещё, — окликнул его Президент. — Передайте доктору Космодемьянской. Если она найдёт способ ускорить процесс — пусть не стесняется в средствах. Любой ценой. Я ее всегда поддержу. Организуйте нам постоянную прямую связь.
— Передам.
Когда Михалыч выходил в пустой, освещённый ночниками коридор, его телефон завибрировал. СМС от Алины: «Михалыч, чёртова железяка наконец-то отдала схему энергоядра. Безопасная (вроде). Запускаем первую фазу «Моста» через 12 часов. Если не взорвёмся — у вас будет своя маленькая звезда в Сибири».
Он усмехнулся, сунул телефон в карман и потянулся к внутренней фляжке. «Маленькая звезда». Неплохо для итога семи суток кромешного ада.
Он вышел на воздух. Ночь была холодной и ясной. Где-то там, над головой, за пределами атмосферы, уже висела невидимая, неумолимая угроза. Но здесь, на земле, только что родилась хрупкая, железная воля, чтобы ей противостоять. Новая, тёмная глава в истории человечества, первая строка которой только что была написана в тишине кремлёвского кабинета.
Михалыч закурил очередную сигарету, глядя на звёзды. Мысленно он уже прокручивал завтрашние задачи: координация с Чжан Вэем. Спать не придётся ещё сутки, но это было привычно. Он привык работать на пределе.
— Эх, — выдохнул он в морозный воздух. — Семь дней, которые потрясли мир. А впереди — десятилетия, которые его перестроят. Если мы, конечно, не облажаемся.
Он бросил окурок в урну, застегнул куртку и зашагал к машине, оставляя за спиной кремлёвские стены, за которыми только что была переписана история человечества. Начиналась новая эра — эра «Жатвы времени». И никто не знал, сколько жатв предстоит собрать, прежде чем настанет час жатвы окончательной.
Часть 2: СТАЯ И МОЛОТ (День 8 — День 30)
Глава 15. Полковник Пак: Занятие рубежаДень 13. 5:03 по местному времени.
Мороз к рассвету усилился, выжег из воздуха последнюю влагу, превратив его в колючую, режущую массу. Полковник Пак Чоль стоял на краю просеки, и этот воздух входил в его лёгкие ровными, экономными порциями. Он не чувствовал холода. Он чувствовал пространство — его геометрию, его складки, его мёртвые зоны и подступы. Перед ним раскинулся участок тайги, обозначенный на картах как «Рубеж Скала, сектор 7-Г». Невысокий холм, поросший смешанным лесом, с двумя просветами-просеками. С тактической точки зрения — не идеально. Слишком открыто с флангов. Но приказ был ясен: занять и превратить в неприступную позицию. Для сдерживания. Они были не мечом. Они были щитом. А щит должен быть неподвижным, глухим и терпеливым.
За его спиной, без единого лишнего звука, происходило чудо дисциплины. Корпус не разворачивался — он прорастал из мёрзлой земли.
Первая линия: Сапёры, двигаясь бесшумными, отработанными движениями, устанавливали не обычные мины. Это были умные, сейсмоакустические «прыгуны» с двойным зарядом. Первый — чтобы подбросить жертву в воздух. Второй — чтобы добить её на высоте. Мины ставились не хаотично, а узорами, создавая смертельные коридоры и направляя любого противника в зоны кинжального огня.
Вторая линия: Пулемётные расчёты не просто копали ячейки. Они встраивали их в естественный рельеф. Каждое гнездо имело не менее трёх запасных позиций для смены сектора обстрела. Стволы обматывались маскировочной сетью с теплорассеивающим покрытием, сшитой по той же технологии, что и их зимний гунбок. Рядом с настоящими расчётами ставились ложные — макеты с тепловыми имитаторами, подключённые к датчикам. Выстрелишь по такому — выдашь свою позицию огневым точкам с фланга.
Третья линия: Миномётные батареи и расчёты ПТРК закапывались глубже, с расчётом на ведение огня по заранее пристрелянным квадратам. Связисты прокладывали продублированные волоконно-оптические линии, защищённые от РЭБ.
Всё это делалось без громких команд. Каждому приказ был отдан в электронном виде через нейронную сеть ВОП. Руки работали, глаза вычисляли, дыхание оставалось ровным. Они были не солдатами в привычном, западном понимании. Они были функцией. Живым, мыслящим продолжением оборонительного комплекса.
Пак прошёл вдоль формирующейся линии. Его взгляд, холодный и методичный, выхватывал детали. У одного молодого солдата лопата лежала на бруствере, создавая демаскирующий блик. Пак не стал его ругать. Он просто остановился, поправил лопату. В глазах солдата вспыхнуло не смущение, а понимание, не говоря ни слова, кивнул обозначив понимание своей ошибки. Ошибка была устранена. Знание передано. Система отлажена.
Он подошёл к командиру роты, капитану Ри. — Капитан. Первая цель — разведка или мелкая группа. Их задача — спровоцировать, найти слабое место. Вы знаете приказ. — Не открывать огонь, товарищ полковник, — чётко отрапортовал Ри. — Позволить им углубиться. Заманить в коридор между минными полями 7-Г-2 и 7-Г-4. Дождаться основной группы. — Верно. Ваша задача — быть скалой. Скала не отвечает на тычки. Она ждёт, пока на неё не налетят всем весом. И тогда она остаётся целой. А тот, кто налетел — разбивается, — закончил капитан.
Пак кивнул и двинулся дальше, к командному пункту. Внутри утеплённого модуля на экранах уже горели метки — их собственные подразделения, обозначенные зелёным, и синие квадраты русских мобильных групп, занимавших позиции восточнее. Их собственные дроны-разведчики, невидимые для радаров противника, уже висели в небе, передавая панораму местности.
Связь с русским командованием сектора, полковником Громовым («Буран-2»), была установлена накануне. Канал был чистым, без помех. — «Скала-1», здесь «Буран-2». Ваши позиции отображаются. Готовы к координации, — раздался в наушниках спокойный, слегка хрипловатый голос. — «Буран-2», «Скала-1». Рубеж «Скала» будет готов через сорок минут. Жду данных о возможных подходах противника, — ответил Пак. — Передаю. По нашим данным, группа «Омега» противника, численностью до тридцати человек, движется с северо-запада. Расчётное время выходана ваш рубеж — два часа. Они попытаются пробить слабое место. Мы позволим им подойти. — Понял. Мои люди будут ждать. — Ваши люди — сталь, — после небольшой паузы сказал Громов. В его голосе не было лести. Была констатация факта. — Мои — молот. Вы держите. А мы будем бить. — Согласовано, — коротко ответил Пак. Диалог был исчерпан. Всё необходимое было сказано. Остальное зависело от исполнения.
Пак отключил микрофон и вышел из модуля снова. Рассвет уже разливал по небу холодное, свинцовое сияние. Он обошёл позицию ещё раз, теперь уже видя не отдельных солдат, а единый организм. Организм, который не атакует. Не маневрирует. Он вгрызаясь в землю, сливается с лесом, затаивает дыхание и ждёт. Его сила — не в броске, а в неподвижности. Не в ярости, а в терпении.
«Война — это не движение, — думал он, глядя, как последний расчёт маскирует ствол миномёта ветками. — Это терпение. Соревнование воли. Побеждает не тот, кто быстрее бежит или громче кричит. Побеждает тот, кто может ждать дольше всех, не теряя остроты. Кто не дрогнет, когда в ста метрах от его окопа будут кричать чужие голоса. Кто не выстрелит, когда цель сама просится на мушку. Кто сэкономит патрон, силу, нерв — для того единственного, решающего момента, когда терпение должно смениться действием. И тогда это действие будет коротким, точным и необратимым».
Он вернулся на КП. На экране синие квадраты начали медленное, едва заметное перемещение, заходя во фланг к предполагаемому маршруту противника. Зелёные метки его людей оставались неподвижными. Алая метка группы «Омега» ползла по карте, словно слепой жук, направляясь прямиком в расставленную, молчаливую пасть.
Пак сел, выпрямил спину, сложил руки на столе. Он не волновался. Он проверял расчёты. Его люди были сталью. Скоро начнётся привычный, суровый процесс ковки. Исход был предопределён. Всё, что требовалось от него, — это обеспечить неподвижность и терпение. Самые тяжёлые добродетели солдата. И самые победоносные.
Он приказал принести чаю. Час ожидания только начался.
ГЛАВА 16. ПОСЛЕДНИЙ АККОРД«ГИПЕРБОРЕИ»
ДЕНЬ 8. 04:17 ПО МОСКВЕ.
Локация: Временный командный пункт «Буран-1», 5 км от объекта.
Мороз к утру усилился до минус сорока. Воздух звенел, как натянутая струна, и этот звон резал слух чаще, чем редкие, уже формальные выстрелы вдалеке. Война в Сибири не закончилась. Она выдохлась.
На экране Сергея Михайловича последние красные точки — разрозненные группы «Одиссея», отрезанные от связи, брошенные своими, — гасли одна за другой. Не от артобстрелов. От холода, отчаяния и методичных, неумолимых прочёсок.
«Вепрь» и корейские «Тени» так прозвали их военнопленные наемники. Работали в унисон. Русские — выгоняя дичь. Корейцы — как тиски, сжимая пространство. Как лесники, очищающие тайгу от опасного, больного зверья.
Молодой солдат КНА, его дыхание стелется облаком, осторожно снимает с замшевшего ствола кедра миниатюрный маячок «Одиссея». Он рассматривает изящную технологию, пожимает плечами и аккуратно, словно мусор, кладёт его в мешок для вещдоков. Враг, на который потратили миллиарды, превращался в хлам.
ДЕНЬ 10. 11:00.
Локация: Полевой госпиталь, сектор для военнопленных.
Джейсон Фокс сидел на скрипучей койке, закутавшись в серое одеяло. Раны болели тупо, приглушённо, как и всё внутри. Перед ним на табурете сидел не следователь, а русский военный психолог — немолодая женщина с усталыми, умными глазами. Она не допрашивала. Она констатировала.
— Ваше правительство, — говорила она спокойно, на чистом английском, — заявило, что операция «Гиперборея» была несанкционированной авантюрой частной военной компании. Все документы подписаны людьми, которые уже подали в отставку. Вам и вашим людям предлагают статус жертв корпоративной халатности. При условии полного сотрудничества.
Фокс молчал. Он смотрел в стену. Он всё понял ещё в лесу, когда услышал панику в эфире. Их не просто предали. Их стерли. Из героев тайной войны превратили в неудачливых наёмников, которых кинули плохие начальники. Удобно. Чисто.
— А если не согласимся? — хрипло спросил он, впервые заговорив за день.
Психолог пожала плечами. — Тогда вы — военные преступники, действовавшие по указке дискредитированного режима. Судить будет международный трибунал, который — она позволила себе лёгкую, ледяную улыбку, — будет сформирован по инициативе Восточного Оборонительного Пакта. Шансов на оправдание — ноль. Выбор, мистер Фокс, между быть жертвой и быть козлом отпущения. Рекомендую первое.
Она оставила ему папку с документами. «Лис» не стал её открывать. Он смотрел в маленькое, мутное оконце, на заснеженный лес. Его яхта, «Ускользающая», казалась теперь не символом успеха, а глупой, детской мечтой. Он проиграл. Его мир проиграл. И самое страшное — победители были правы. Они были эффективнее, хладнокровнее, целостнее. Они выиграли, потому что были сильнее. И в этой новой, жестокой правде не было места ни ему, ни его боевым контрактам, ни его вере в то, что профессионализм можно купить.
ДЕНЬ 12. Засекреченный канал связи ВОП.
На экранах у Михалыча, Чжана Вэя и Пака (последний — с полевого терминала) не было боевых карт. Были диаграммы и потоки данных.
Чжан Вэй (голос бесстрастный, как синтезатор): — Политический капитал операции исчерпан. Биржи КСН продолжают падение, но адаптируются. Их медиа переключаются на внутренние скандалы. Ожидаемая фаза агрессивного отрицания завершается. Начинается фаза зализывания ран и поиска виноватых. Наше окно для следующего шага — 14-20 дней.
Михалыч (потирая переносицу): — Наши потери? Пак (чётко, без эмоций): — Потери: три человека погибли, семь ранены. Готовы к новой задаче. Михалыч (кивает, но в глазах — тяжесть. Его потери больше): — Хорошо. Значит, тактическая цель достигнута. «Одиссей» ликвидирован. Граница закрыта. Теперь... главная цель. Что с артефактом?
Чжан Вэй: — Доктор Космодемьянская и совместная научная группа работают в режиме нон-стоп. Предварительные данные... тревожные. Они запрашивают экстренное совещание уровня «Альфа». Говорят, что-то нашли нужно обсудить на высшем уровне.
В эфире повисла пауза. Даже невозмутимый Пак замер.
Михалыч (тихо): — Сколько у нас времени до этого совещания? Чжан Вэй: — Шесть часов. Этого достаточно, чтобы принять принципиальное решение, Сергей Михайлович. Что мы скажем нашим народам? И... что мы предложим тем, — он кивнул в сторону, где мысленно находился Запад, — кто только что попытался нас убить? Информировать их — значит делиться стратегическим преимуществом. Молчать — значит позволить им и дальше булькать в своей агонии, тратя ресурсы, которые могут понадобиться всем нам.
Михалыч встал, отошёл от экрана, к заварному чайнику, расписанному под гжель, налил себе крепчайшего чаю. Он смотрел на пар, поднимающийся от кружки, покрутил ее в руках рассматривая такой же узор из голубых завитков. — Мы скажем им всё, — произнёс он наконец. — Всю, чёртову, безразмерную правду. Потому что если то, что нашли Алина и её ребята, — правда, то это уже не наша война. Это диагноз. И лечить придётся всю планету. А больных, которые мешают лечить себя, — либо усмиряют, либо... изолируют. Готовьте каналы. Через шесть часов мы начинаем новую игру. И ставка в ней — вообще всё. Идем на обострение.
ГЛАВА 17. ТРИ УРОВНЯ БЕЗУСЛОВНОСТИ
День 13. Три локации. Одно время.
УРОВЕНЬ ПЕРВЫЙ: ГЛУБИНАЮжно-Китайское море, 120 км к юго-востоку от острова Хайнань. Глубина: 280 метров.
Капитан 2-го ранга Ли Цзянь из Подводных сил НОАК не любил слово «война». Он предпочитал термин «принуждение к соблюдению протокола». Его атомная подводная лодка типа «Цзинь», «Хуньдунь», лежала на грунте, как гигантский скат, её корпус, покрытый акустическими панелями, сливался с илистым дном. Она была невидима. Не просто скрыта — стёрта из акустической картины океана.
На центральном посту царила тишина, нарушаемая лишь тихими щелчками сонаров и ровным гулом реактора. На главном экране светилась тактическая карта. Двадцать семь торговых судов под флагами Либерии, Панамы и Маршалловых островов образовывали конвой. Их официальный груз — «промышленное оборудование». Реальный — контейнеры с высокоточными станками, микросхемами и запчастями для авионики, следовавшие на Аляску для нужд «восстановления» группировки КСН.
— Дистанция? — тихо спросил Ли Цзянь. — Двенадцать километров. Идут со скоростью шестнадцать узлов. Курс постоянный, — ответил старпом. — Акустический фон? — Высокий. Шум винтов, работа генераторов. Они даже не пытаются скрыться.
Капитан кивнул. Гордость. Всегда гордость. Они считали, что океан — их дорога. Что старые правила защиты торгового судоходства по-прежнему работают. Они не поняли, что с падением «Подарка» старые правила сгорели. Теперь работали правила сада. И сорняки подлежали прополке.
— Отдать приказ «Циньлин-2». Атаку номер три, — сказал Ли Цзянь.
«Циньлин-2» была не торпедой. Это был подводный беспилотный аппарат-диверсант, похожий на металлическую щуку. Он вышел из торпедного аппарата «Хуньдуня» беззвучно и поплыл к конвою, оставляя за собой лишь минимальные возмущения воды.
Его цель — не потопление. Диверсия. Он подплыл к корпусу головного судна, сухогруза «Атлантик Дрим», и выпустил из передней части тонкую, гибкую «иглу» — волоконно-оптический кабель с индукционным интерфейсом. За считанные секунды «Циньлин-2» взломал бортовую сеть через незащищённый порт системы управления балластом. Не разрушая. Не взрывая. Внедряя вирус.
На мостике «Атлантик Дрима» все показания приборов внезапно замерли, а затем стали меняться с пугающей быстротой. Датчики крена начали врать. Система автоматического управления балластными цистернами получила команду на заполнение носовых отсеков. Незаметно, без тревог, огромный сухогруз начал крениться на нос.
— Что происходит? — закричал капитан судна, хватаясь за приборную панель. — Сбой! Везде сбой!
Через пять минут «Атлантик Дрим» встал мёртвым в воде с опасным дифферентом на нос, блокируя фарватер для всего конвоя. Сигналы бедствия уходили в эфир, но ответа не было. Спутниковая связь в этом квадрате внезапно «испытывала плановые помехи».
На «Хуньдуне» капитан Ли Цзянь наблюдал за хаосом на экране. — Цель достигнута. Конвой обездвижен. Сообщаем в центр: операция «Тихий путь» завершена. Ожидаем инструкций по задержанию и досмотру «гуманитарного груза». Его работа была сделана. Без единого выстрела. Только чистая, холодная кибернетика и понимание слабых мест системы. Логистическая артерия КСН была перерезана скальпелем, а не топором.
УРОВЕНЬ ВТОРОЙ: ЛАБОРАТОРИЯПекин. Национальная лаборатория квантовых материалов. Сектор «Лотос».
Доктор Чэнь Лин, ведущий физик-материаловед КНР, смотрела не на образец, а на поток сырых данных, поступавших напрямую из «Академград-7» от Алины Космодемьянской. Это были не формулы, а архитектурные чертежи материи на субатомном уровне. Тот самый «код», о котором кричала русская учёная.
Её команда из двадцати человек работала в режиме нон-стоп. Одни строили квантовые симуляции поведения материала обшивки «Ковчега» под разными нагрузками. Другие пытались расшифровать принцип «гравитационной вышивки» — как заставить атомы удерживать структуру не химическими связями, а локальным искривлением пространства-времени.
— Доктор Чэнь, симуляция 447, — доложил молодой аспирант, его лицо было бледным от усталости и восторга. — Мы воспроизвели фрагмент матрицы. Принцип он похож на квантовую запутанность, но в макромасштабе. Каждая ячейка материала «знает» о состоянии соседней через гравитационное поле. Удар по одной точке распределяется по всей структуре. Это это как броня, сплетённая самого из пространства.
— Прочность? — спросила Чэнь Лин, её пальцы уже стучали по клавиатуре, внося коррективы в алгоритм синтеза. — Предварительные расчёты: на три порядка выше лучших наших керамических композитов. При вдвое меньшей плотности. — Время на создание опытного образца? — При текущих мощностях годы. Но если перепрофилировать установки в Шэньчжэне и Ухани под новый метод осаждения — Сделайте предложение, — отрезала Чэнь Лин. — Я направлю запрос товарищу Чжану Вэю. Если он утвердит, у вас будет доступ к двум заводам и военному реактору для энергоснабжения через сорок восемь часов.
Она откинулась в кресле, смотря на виртуальную модель материала, вращающуюся в воздухе. Это была не просто технология. Это был новый язык физики. И Китай, с его гигантской промышленной базой и дисциплинированными кадрами, был идеальным местом, чтобы этот язык не только выучить, но и начать на нём говорить. Пока Запад тонул в политических дрязгах, они готовились штамповать звёздную броню. Их война была войной титановых печей, кристаллических ростков и абсолютной концентрации.
УРОВЕНЬ ТРЕТИЙ: БЕЛЫЕ ХАЛАТЫПолевой госпиталь ВОП «Узел-7», в 40 км от зоны конфликта.
Доктор Ли Сяохуэй, та самая женщина, что наблюдала за Алиной, стояла перед палаткой сортировки. Воздух был густ от запаха антисептика, крови и холода. Сюда поступали все: русские десантники, корейские пехотинцы, раненые наёмники из «Одиссея» и «Тритона». Разные языки, разные униформы, разная степень ненависти в глазах. Но для неё и её команды они были единым потоком — патологией.
Её принцип был взят из древнего трактата: «Лечи болезнь, а не больного». В данном случае болезнью была война. А симптомы — огнестрельные ранения, обморожения, шок.
— Этот? — она кивнула на молодого парня в чёрном, обгоревшем камуфляже «Тритона». У него была сложная травма ноги. — Американец. Рядовой. Пулевое с осколочным, повреждение малой берцовой и мягких тканей, — доложила медсестра. — Палата три. Стандартная процедура. Обезболивание, хирургическая чистка, фиксация. «Никаких отличий от наших», —сказала Ли Сяохуэй. В её голосе не было ни жалости, ни злорадства. Была профессиональная отстранённость. Этот человек пытался убить её союзников. Теперь он был биоматериалом, требующим ремонта. Его вылечат, допросят, а дальше — он станет либо разменной монетой, либо источником данных. Его личная трагедия не имела значения в общей статистике выживаемости.
Она прошла дальше, в палату, где лежали двое корейских солдат с контузиями. Один что-то бормотал, его глаза бегали. Посттравматический синдром. Доктор Ли остановилась, положила руку ему на лоб. Холодную, сухую руку. — Ты в безопасности. Задание выполнено. Теперь твоё задание — отдых и восстановление, — сказала она на ломанном, но понятном корейском, которому научилась за последнюю неделю. Солдат замер, его взгляд сфокусировался на ней. В её глазах он не видел утешения. Видел приказ. И этот приказ успокоил его больше, чем любые слова. Он был солдатом. Он понимал приказы.
Она вышла на холод, сделала глубокий вдох. Её война не была войной стратегов или учёных. Это была война против энтропии. Против распада плоти и духа под давлением насилия. Каждый спасённый, даже враг, был маленькой победой над хаосом. А в грядущей буре, о которой все теперь шептались, такие победы могли оказаться важнее любых технологий. Потому что даже идеальную броню должен носить человек. И этого человека нужно было сохранить — физически и ментально.
На её планшет пришло сообщение от Чжана Вэя: «Доктор Ли. Подготовьте отчёт о психологической устойчивости личного состава после применения новых видов оружия. Требуется прогноз на предмет массовых неврозов в условиях длительной тотальной мобилизации. Срок — 24 часа.»
Она прочла и кивнула. Новый фронт. Фронт сознания. Она вернулась в палатку, где уже ждал новый поток «симптомов». Глубокая ночь в Сибири, полдень в Пекине, вечная тьма на дне океана — всё это было теперь единым полем сражения. И Китай вёл свою войну на всех трёх уровнях: тихой блокадой, титаническим знанием и безмолвным милосердием расчёта.
ГЛАВА18. Протокол 889
ДЕНЬ 12. «Академград-7», Главный ситуационный зал.
Глубинный холод «Обсерватории» просачивался сквозь стены, через вентиляцию, въедался в кости. Это был не сибирский мороз, с которым можно бороться чаем и обогревателем. Это был технологический холод — стерильный, безжизненный, густой, как жидкость. Он глушил звуки, заставляя голоса звучать приглушённо, будто из-под воды.
Алина Космодемьянская стояла в центре зала, спиной к экрану. — Я вижу много новых лиц, допущенных к информации. Тогда я повторю все данные, которые нам известны. Чтобы избежать путаницы и недосказанности. Тем более большинство из уже ранее опубликованных отчетов получили корректировку.
На гигантской голограмме перед ней пульсировал чёрный тетраэдр «Ковчега-2». Не корабль. Не артефакт. Саркофаг с данными. Её собственные руки, замотанные в грязные бинты (она не помнила, когда и как порезалась), перебирали данные ленты данных на информационной панели, вытягивая из недр объекта последние, самые важные слои информации. От стимуляторов сердце колотилось, как бешенная птица в клетке рёбер, а в висках стучал молот. Но её разум был ясен до болезненности. Она была на краю. На краю понимания. За здоровье Алины волновались другие лучшие специалисты которые имелись в России и Китае круглосуточно присматривали за ее состоянием.
— Вскрыла ядро, — её голос прозвучал непривычно тихо, хрипло. Он резал густую тишину, как стекло. — Это не библиотека. Это предсмертная записка с наследством.
