Сибирский мост. Первый звонок

Сектор 4: Социальные сети. Визуализация трендов. Хештеги #SiberiaGate, #HyperboreaLies, #BringThemHomeNow ползли вверх, как лавина.

Сектор 5: Тактическая карта Сибири. На ней горели последние, уже безнадёжные метки. Рядом — плотные скопления меток ВОП. Они уже сомкнулись.

Группы «Сокол» молчали уже три часа. Последняя шифровка была обрывком паники: «окружены проходы нет они везде». Потом — тишина.

— Генерал, — тихий голос за спиной заставил его вздрогнуть. Это был полковник Шоу, его начальник штаба. Лицо Шоу было землистым. — Белый дом на линии три. Лично. Алдрич кивнул, сделал глубокий вдох, пытаясь собрать в кулак всю свою выдержку, весь свой сорокалетний опыт. Он подошёл к закреплённому на консоли телефону, нажал кнопку.

— Господин президент, — сказал он, и его голос, к его собственному удивлению, звучал ровно и твёрдо. — Слушаю вас. Голос в трубке был негромким, но каждое слово обжигало, как раскалённая игла. — Том, что, чёрт возьми, происходит? Я смотрю на это это цирковое шоу по всем каналам! Ты мне докладывал о безупречной операции! О минимальных рисках! А теперь у меня весь Капитолийский холм звонит в набат! Объясни. Сейчас. — Господин президент, — начал Алдрич, глядя в стену. — Операция «Гиперборея» столкнулась с непредвиденным уровнем сопротивления. Противник оказался лучше подготовлен. Мы — Непредвиденным? — президент перебил его. — Мне только что служба безопасности принесла запись, где наши с тобой люди, Том, обсуждают «окна» в ПВО и «компенсации семьям»! Это ты называешь непредвиденным? Это выглядит как заранее спланированное самоубийство! И почему, скажи на милость, на этих записях русские говорят о помощи корейцев? Корейцев, Том! В Сибири! Наша разведка давала об этом что-нибудь? У Алдрича похолодело в груди. Значит, утечка была не только внешней. Кто-то вынес материалы из самого святая святых. Из этого зала. — Разведка не располагала данными о развёртывании подразделений КНДР на территории РФ, господин президент. Это новый фактор. — Новый фактор? Это полный провал разведки! И твой провал, генерал! — В голосе президента зазвенела сталь. — Я сейчас выхожу к прессе. Мне нужно что-то сказать. Что ты предлагаешь? Алдрич закрыл глаза. Перед ним вставали все варианты, и каждый был хуже предыдущего. Признать провал? Потерять лицо и дать России и её союзникам триумф. Продолжать настаивать на версии «гуманитарной миссии»? Это уже не купят даже самые лояльные СМИ. Обвинить Россию в агрессии? Это могло спровоцировать полномасштабный конфликт, к которому КСН, как теперь выяснялось, был не готов.

— Господин президент, — медленно произнёс он. — Я предлагаю объявить о приостановке операции для расследования инцидента. Заявить, что мы стали жертвой дезинформации и провокации. И потребовать международного расследования под эгидой ООН. В трубке повисла пауза. — То есть ты предлагаешь отступить. Признать, что мы лажанулись. — Я предлагаю сохранить силы и лицо, господин президент. Ситуация на земле уже необратима. Наша группа уничтожена или захвачена. Продолжать настаивать — значит выглядеть ещё более глупо. А международное расследование его можно затягивать годами. За это время мы перегруппируемся, поймём, с чем имеем дело. — А объект? Этот «Артефакт»? — Он остаётся на территории России. Но если он действительно представляет угрозу, он будет угрожать и Русским в первую очередь. Пусть разбираются сами. А мы будем наблюдать. И готовиться. Ещё одна долгая пауза. — Хорошо, — наконец сказал президент. Звучало это так, будто он проглотил стекло. — Готовьте заявление. Я выхожу через час. Но, Том — голос понизился до опасного шёпота, — твоя отставка уже лежит у меня в столе. Как только этот пожар хоть немного утихнет, ты её подпишешь. Понятно? — Понятно, господин президент. — И найдите эту суку, Рендольф. Найдите и заставьте замолчать. Навсегда. Связь прервалась.

Алдрич медленно положил трубку. Рука дрожала. Он повернулся к своему штабу. Десяток офицеров застыли, глядя на него. В их глазах он читал то же самое: страх, растерянность, вопрос «Что теперь?».

— Вы слышали, — хрипло сказал Алдрич. — Готовим заявление о приостановке операции и требование расследования. Все активы в регионе — к отходу. Немедленно. — Генерал, а а группы ЧВК — спросил молодой майор, офицер связи. — Их больше нет, — отрезал Алдрич. — Спишите. В зале воцарилась гробовая тишина.

Алдрич подошёл к консоли, взял свою личную кружку с логотипом морской пехоты, задумался, а затем швырнул её об пол. Фарфор разлетелся на тысячи осколков. — Чёрт! — вырвалось у него. — Чёрт, чёрт, чёрт! Он опустил голову. Провал был тотальным. Они проиграли не потому, что русские были сильнее. Они проиграли потому, что их переиграли. Русские знали об их планах. Значит, была утечка. Или их взломали. Или и то, и другое. А корейцы как они умудрились перебросить целый корпус так быстро и не заметно?

«Мы считали их отсталыми, — с горечью подумал Алдрич. — Мы считали, что наше технологическое превосходство решит всё. А они просто выключили нам свет. И подставили подножку. Как школьникам.»

— Генерал, — снова позвал его Шоу. — Поступили сводки с тихоокеанского флота. Китайские корабли они резко изменили курс. Идут на сближение с нашими группами у Тайваня. И российские бомбардировщики с дозаправкой в воздухе поднялись с аэродромов на Чукотке. Это демонстрация силы. — Ответ на нашу демонстрацию, которую они только что разгромили, — мрачно констатировал Алдрич. — Они показывают, что могут ударить в любом месте. И что они действуют сообща. Всё по классике. Теперь наша очередь отступать, чтобы не спровоцировать эскалацию. Он почувствовал страшную усталость. Всю жизнь он верил в силу Америки, в её исключительность, в её право диктовать правила. А сейчас ему показалось, что он стоит на палубе тонущего корабля, а вокруг — холодные, равнодушные волны нового мира, который его страна больше не контролирует.

— Отдать приказ всем группам, — сказал он, не оборачиваясь. — Отход на исходные позиции. Повысить уровень готовности, но не предпринимать провокационных действий. И подготовьте для меня доклад. Полный анализ. Почему мы проиграли. Какие у них возможности. И что нам теперь делать. — Слушаюсь, генерал.

Алдрич вышел из зала в свой кабинет. Он сел за стол, уставился на фотографию на столе: он молодой лейтенант, только что вернувшийся из первой командировки, полный надежд и уверенности. Казалось, это было в другой жизни.

Он достал из ящика шкафа фляжку с виски, налил в стакан, выпил залпом. Огонь распространился по груди, но не смог прогнать холод.

Его планшет завибрировал. Пришло новое сообщение от Чжан Вэя. Личное, через зашифрованный канал, который они использовали раз в год на закрытых совещаниях по контролю над вооружениями. Сообщение было коротким:

«Генерал Алдрич. Ваши поспешные действия поставили под угрозу стабильность. Объект теперь под нашей совместной защитой. Любые дальнейшие попытки будут стоить дороже. Советуем заняться внутренними проблемами. У вас их, судя по новостям, предостаточно. — Ч.В.»

Алдрич сжал планшет так, что треснуло стекло. Это было не предупреждение. Это было пренебрежение. Холодное, спокойное пренебрежение победителя к поверженному. Китаец даже не угрожал. Он констатировал факт.

Он бросил планшет на стол, снова налил виски. Телевизор на стене, настроенный на новостной канал, показывал, как президент выходит к микрофонам. Его лицо было собрано, но в глазах читалась пустота.

«Граждане Америки, граждане мира сегодня произошла трагическая ошибка»

Алдрич выключил звук. Он уже знал, что будет дальше. Оправдания. Ссылки на ложные разведданные. Обещания расследования. Отставки. Его отставка.

Он посмотрел в окно. Вашингтон за окном был спокоен. Но Алдрич знал — эта спокойная картинка уже треснула. Видео Майи Рендольф было не просто разоблачением. Это был симптом. Симптом болезни, которая гноила систему изнутри: высокомерие, лжи, веры в свою неуязвимость. А русские, китайцы и корейцы просто дали ей вырваться наружу.

Он допил виски. В голове крутилась только одна мысль, чудовищная и неотвратимая: «А что, если этот объект в Сибири — действительно нечто важное? Что, если мы только что добровольно уступили им ключ к следующему этапу эволюции? И что, если мы уже никогда не сможем его вернуть?»

Генерал Томас Алдрич опустил голову на руки. Впервые за много лет он чувствовал себя не защитником великой державы, а старым, усталым человеком, который проиграл будущее. И это будущее было теперь там, в сибирской тайге, под охраной тех, кого он так недооценил.

Глава 11. Алина: Просветление

Сначала было ничто. Абсолютное, ватное ничто. Потом — свет. Резкий, белый, режущий глаза даже через закрытые веки. И голоса. Глухие, будто из-под воды.

...Кадры сменялись. Алина видела не схемы, а потоки абстрактных символов, сливающихся с фоновым излучением планеты. Она видела, как ИИ «Ковчега-1», как садовник, сажает «семена» — пакеты данных, замаскированные под флуктуации космических лучей или радиовсплески. Каждое «семя» было ключом к фундаментальному закону.

Затем — монтаж человеческой истории. Кадры архивной хроники: Эйнштейн задумчиво смотрит в окно; группа физиков в Лос-Аламосе спорит у доски, полной формул; изобретатель в лаборатории внезапно замирает, уставившись на кристалл германия.

«Метод: индукция через резонанс паттернов мышления. Эффективность: 3,7%. Большинство импринтов утрачено или интерпретировано неверно. Критический пакет данных #7-Г («Принцип гравитационной нестабильности») не подтверждён к получению. Предполагается утрата. Требуется прямой доступ к ядру для полной передачи.»

Алина выдохнула. Вот почему Тунгусский «гость» так важен. Он не просто подтолкнул науку. Он встроил в её ДНК часть чужого знания, но в разорванном, бессвязном виде. Как если бы дать Шекспиру алфавит, но не словарь и не грамматику. Мы получили буквы и складывали их в свои слова, даже не подозревая, что существует готовый, куда более мощный язык.

— Он не дал нам технологий, — прошептала она. — Он дал нам... намёки. А самые важные намёки мы, возможно, так и не поняли. Они до сих пор в нём. В том, первом. Нам нужно его найти. Для восстановления инструкции.

— пульс стабилизировался нейронная активность зашкаливает нужен седативный? — Ни в коем случае. Она должна прийти в себя естественно. Смотрите на энцефалограф — это не судороги, это когнитивная буря.

Алина попыталась пошевелиться. Тело не слушалось, будто её залили свинцом. Она сфокусировалась на голосах. Мужской, с русской, слегка сибирской тягучестью — вероятно, доктор. И женский, чёткий, с едва уловимым пекинским акцентом — китаянка. Значит, её уже доставили куда-то серьёзное. Не в полевой госпиталь.

Она заставила себя открыть глаза. И немедленно пожалела. Свет действительно был ослепительным. Но через несколько секунд зрачки адаптировались, и она увидела белый потолок модуля с вмонтированными светильниками. Повернула голову — больно, но терпимо. Она лежала на койке в небольшом, но высокотехнологичном медицинском отсеке. Вокруг — мониторы, капельница, датчики на её груди и висках. И двое людей в белых халатах поверх военного камуфляжа.

— Доброе утро, доктор Космодемьянская, — сказала женщина-врач, подходя ближе. — А если точнее — добрый вечер. Вы в бессознательном состоянии пробыли восемнадцать часов. — Восем блядь, — голос Алины прозвучал как скрип ржавой двери. — Что что со мной? — Кратковременный когнитивный шок от перегрузки нейроинтерфейса, — ответил мужчина, изучая графики на планшете. — Ваш мозг получил ну, как если бы попытаться влить океан в чайную чашку. Чашка, к счастью, не треснула. Но переполнилась изрядно. — «Океан» — Алина приподнялась на локтях, игнорируя протестующее головокружение. В памяти всплывали обрывки: луч света, взрыв образов, схем, карт и тот сломанный тетраэдр во льду. — Второй Он сказал, что он второй. Первый был в Тунгуске. Они связаны. Врачи переглянулись. — Она уже говорит об этом, — заметил мужчина. — Говорит, — кивнула китаянка. — И, судя по предварительному сканированию её имплантов, у неё в голове сейчас находится примерно полтерабайта структурированной, но абсолютно чуждой информации. Как она умудрилась её считать — Потому что я не дура! — огрызнулась Алина, с трудом садясь. — Я десятилетия готовила нейросеть к приёму нестандартных данных! Просто не думала, что они будут такими объёмными. Где я? — Подземный исследовательский комплекс «Обсерватория», — ответила женщина. — В двух километрах от объекта «Подарок». Вас доставили сюда, как только стабилизировали. Приказ лично министра Стрелецкого. — Михалыч — Алина хмыкнула. — Значит, испугался, что его главная учёная ведьма померла. Где мои вещи? Мой шлем? Сканер? — Всё здесь, — указал мужчина на стол в углу. — Но, доктор, вам нужен отдых. Ваши мозговые волны — Мои мозговые волны — моё личное дело! — Алина сорвала с себя датчики, игнорируя писк мониторов. — У меня в голове инструкция по сборке гравитационного движка, а вы мне про волны! Давайте мои вещи. Сейчас.

Врачи, видя, что аргументы бессмысленны, уступили. Через пять минут Алина, всё ещё шатаясь, сидела за столом, подключив свой потрёпанный нейрошлем к мощной рабочей станции «Обсерватории». Её пальцы летали по клавиатуре, вытаскивая из кэша имплантов фрагменты данных, сброшенные ей «Ковчегом-2».

На огромном экране перед ней загорались странные, неевклидовы схемы, уравнения, написанные на языке, который был похож на математику, но со странными операторами. И голограммы. Много голограмм.

— Что это? — спросила китаянка-врач, которая, похоже, тоже была не прочь посмотреть. Её звали доктор Ли, как выяснилось. — Это библиотека, — прошептала Алина, увеличивая один из образов. — Техническая библиотека. Принципы манипуляции локальным пространством-временем. Материалы о боже, они не создают материалы. Они программируют материю на квантовом уровне, задавая ей свойства. Это как как если бы у тебя был конструктор, где ты можешь собрать что угодно — от ложки до звездолёта — из одних и тех же атомов, просто меняя их «код». — Возможно ли это? — усомнился русский врач, Игорь. — Для них — возможно. Для нас — Алина запустила симуляцию одного из уравнений. Компьютер «Обсерватории», один из мощнейших в России, застонал, пытаясь просчитать. — Для нас это как объяснять теорию относительности неандертальцу. Но у нас есть преимущество. — Какое? — У нас есть первый Ковчег. Тот, что в Тунгуске. Он пытался нас «подтянуть». Сто лет подталкивал нашу науку в нужном направлении. Без него мы бы сейчас смотрели на эти схемы, как обезьяна на интегралы. А так так у нас есть база. Плохая, кривая, но база. Мы можем понять. По крайней мере, я могу.

Она углубилась в данные, отключив всё внешнее. Время перестало существовать. Она выцеживала из памяти фрагменты, сопоставляла, строила гипотезы. Доктора Ли и Игорь сначала наблюдали, потом стали помогать — приносили кофе (который она выпивала залпом), еду (которую она игнорировала), подключали дополнительные вычислительные мощности.

Через несколько часов в модуль вошёл сам Сергей Михайлович. Он выглядел усталым, но собранным. Увидев Алину за мониторами, с горящими лихорадочным блеском глазами и торчащими во все стороны волосами, он хмыкнул.

— Ну что, барышня, ожили? Не собираетесь нас тут в кварк-глюонную плазму разобрать? — Сергей Михайловичь! — Алина обернулась, не отрываясь от экрана. — Вы как раз вовремя. Я кое-что нашла. Вернее, не «что», а «зачем». — Зачем он прилетел? — Нет. Зачем они его послали, — Алина переключила экран. На нём появилась звездная карта. Одна точка мигала жёлтым — Солнечная система. От неё тянулся пунктир к другой точке, далёкой-далёкой. А оттуда к третьей, помеченной кроваво-красным символом, похожим на раскрытую пасть, шёл сплошной, расширяющийся клин. — Это что, маршрут? — спросил Стрелецкий, подходя ближе. — Это история, — сказала Алина. Её голос вдруг потерял всю свою привычную истеричность и стал холодным, как космический вакуум. — «Ковчег-2» был не просто исследовательским зондом. Он был последним курьером. От цивилизации, которую мы бы назвали «Создателями». Они их мир был здесь, — она ткнула пальцем в дальнюю точку, откуда шёл пунктир. — Они столкнулись с этим, — палец переместился на красный символ. — Они проиграли. Но перед тем как их поглотили, они запустили тысячи таких «Ковчегов». С одним сообщением и одним инструментом. — Каким сообщением? — «Бегите. Или готовьтесь. У вас мало времени». В модуле воцарилась тишина. Даже гул вентиляции казался громким. — Что это за красная штука? — тихо спросил Михалыч. — Архив называет их «Пожиратели». Цивилизация-экспандер. Они не ведут переговоров. Они находят обитаемые миры, оценивают уровень угрозы, и если он превышает некий порог они уничтожают. Чтобы очистить место. «Подарок» — это не подарок. Это тест. И оружие. Чтобы те, кто его найдёт, смогли дать отпор. Или убежать. — И сколько у нас времени? — голос Стрелецкого был ровным, но Алина заметила, как побелели его костяшки на руках, сжимавших спинку стула. Алина вызвала на экран ещё один фрагмент — строку странных символов и рядом её собственную, грубую расшифровку. — «Ковчег-2» вылетел давно. «Пожиратели» двигаются медленнее, но они уже в пути. Судя по расчётам скорости и дистанции — она обернулась, глядя ему прямо в глаза, — у нас есть от сорока до пятидесяти лет. Максимум.

Стрелецкий не дрогнул. Он просто стоял, впитывая информацию. Его лицо стало похоже на маску из того же гранита, что и его прозвище. — Пятьдесят лет, — повторил он. — На подготовку к войне со всей галактикой. — Не со всей, — поправила Алина. — С одной, конкретной, очень голодной галактической саранчой. Которая, судя по тактическим записям в архиве, уже сожрала «Создателей» и ещё с десяток миров. И идёт дальше. — Отлично. Просто отлично, — Михалыч провёл рукой по лицу. — Ну что ж Значит, воевать будем. Доктор Космодемьянская, вы только что стали самым ценным человеком на планете. Вы и то, что у вас в голове. Ваша задача — вытащить оттуда всё. Каждый чих, каждую запятую. И найти, как это можно превратить в оружие. В щит. Во что угодно. Вы поняли? — Поняла, — кивнула Алина. В её глазах снова вспыхнул тот же огонь, что был при контакте с объектом. — Но мне нужны люди. Лучшие физики, программисты, инженеры. Со всего ВОП. И доступ к «Ковчегу-1». К тунгусскому. Там могут быть ключи, которых нет здесь. — Будет сделано. Доктор Ли, — он повернулся к китаянке, — вы отвечаете за её здоровье. Она должна работать. Но если увидите, что она падает в обморок — колете снотворное и тащите в койку. Понятно? — Так точно, — кивнула доктор Ли.

Стрелецкий вышел, оставив в модуле тяжёлую, звенящую тишину. Алина снова обернулась к экрану. К красной метке «Пожирателей». Пятьдесят лет. По меркам Вселенной — мгновение. По меркам человечества — срок, за который можно либо подняться к звёздам, либо кануть в небытие.

— Ну что ж, — прошептала она, её пальцы снова залетали по клавиатуре. — Приступим. Сначала разберёмся с этой вашей гравитационной «рябью». Потом придумаем, как ей этой саранче по зубам дать.

Доктор Ли молча принесла ей ещё одну чашку кофе. На этот раз очень крепкого. Бой только начинался. Но теперь он шёл не за клочок сибирской тайги. Он шёл за право человечества на существование.

Глава 12. Запредельная частота

день 6

Сторожка у ручья Чёрного.

Сторожка была не домом. Она была укрытием. С гнилыми досками, пропахшими мышами, смолой и столетним холодом. И двумя едва живыми людьми внутри.

Раненый в ногу, лежал на самодельных носилках, сдвинутых с нар. Его звали Карло. Итальянец, бывший карабинер, потом — солдат удачи в Ливии, Сирии, Судане. Теперь — кусок мяса с трясущимися от боли и лихорадки руками. Его товарищ, Маркус — немец, сухопарый, с лицом, высеченным из гранита, — сидел у крошечного оконца, в которое вместо стекла была вставлена потрескавшаяся полиэтиленовая плёнка. В руках он сжимал свой пистолет — «Глок-19». Последний магазин. Двенадцать патронов.

Их спальный мешок, растянутый на обоих, не спасал от промозглой сырости, пробиравшейся сквозь щели. Печка, сложенная из камней, дымила жалко, сжигая последние щепки, что Маркус наскрёб под стеной. Еды почти не осталось — пачка сухарей, полкотелка замерзшей тушёнки, найденную здесь же. Воды — растопленный снег.

— Кончается, — хрипло проговорил Карло, не открывая глаз. — Контракт. Жизнь. Всё. Просто... кончается.

— Заткнись, — беззлобно бросил Маркус. Он смотрел в серую мглу за окном. Лес стоял неподвижный, безмолвный, подавляющий. Тишина была не природной, а наведённой. Как после бомбёжки. — Старик дал карту. Сказал, тут можно отсидеться.

— Старик... метеоролог, — Карло выдавил кривую усмешку. — А мы... элита. Лучшие из лучших. И нас спасает старик с потрёпанной картой. Ирония, блядь.

Маркус молчал. Он думал не об иронии. Он думал о звуках. Вернее, об их отсутствии. Ни птиц, ни ветра. Только этот далёкий, подземный гул, что начался прошлой ночью и с тех пор не стихал. Как работа гигантского сердца где-то глубоко под землёй. Объект. Он был где-то рядом. И он делал что-то. И от этого чего-то по коже ползли мурашки.

— Слышишь? — внезапно сел Карло, вцепившись в край носилок. Маркус насторожился. Не гул. Другой звук. Еле слышный, приглушённый снегом. Хруст. Один. Потом другой. Методичный. Не звериный. Человеческий.

Он рванулся к окну, прильнул к плёнке. Сначала ничего. Белое на белом. Снег, деревья. Потом — движение. Тень между стволами. Ещё одна. Тёмно-зелёные, почти чёрные силуэты. Двигались не спеша, с интервалами, прикрывая друг друга. Профессионально.

— Кто? — прошипел Карло, пытаясь приподняться. — Не наши, — коротко бросил Маркус. Сердце у него ушло в пятки. Это были не русские. Форма другая. Корейцы. Наверное корейцы, в эфире говорили перед тем, как связь умерла.

Их было пятеро. Они вышли на опушку перед сторожкой и замерли, рассредоточившись. Один, похожий на командира, поднял руку. Все застыли. Он что-то сказал в рацию, но Маркус не разобрал слов.

Потом командир сделал два шага вперёд, к самой сторожке. Он не кричал. Он говорил ровным, без акцента, но чуждым английским:

— Люди в сторожке. Вы окружены. Ваше сопротивление бессмысленно. Бросьте оружие. Выходите с поднятыми руками. Вам будет оказана медицинская помощь. Это последнее предложение.

Голос был лишён угрозы. Он был лишён вообще всего. Как голос автоинформатора.

Маркус перевел дух. Он посмотрел на Карло. Тот смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них не было страха. Была пустота. И понимание.

— Они... они не возьмут нас в плен, Марк, — прошептал итальянец. — Ты слышал, что они делали с другими?

— У нас есть выбор? — хрипло спросил Маркус. — У нас никогда не было выбора, — покачал головой Карло. — Мы его продали, когда подписали контракт. А теперь платим. Натурой.

Снаружи повторили предложение. Тот же голос. Тот же тон.

Маркус взвесил «Глок» в руке. Двенадцать патронов. Против пятерых профессионалов, у которых наверняка автоматы, гранаты, связь. Шансов — ноль. Но сдаться... сдаться этой машине...

Он вспомнил лицо того русского старика, метеоролога. Усталое, спокойное. Человеческое. Тот дал им шанс. Жалкий, ничтожный, но шанс. Эти... эти не давали шанса.

— Нет, — тихо сказал он. Не Карло. Самому себе.

Он встал во весь рост, отойдя от окна, и крикнул в закрытую дверь, на ломаном, но громком русском, вспоминая обрывки из прошлых командировок: — Идите на хуй! Поняли?! На хуй!

Тишина снаружи. Потом — короткая, чёткая команда на корейском. И всё завертелось.

Первый выстрел был не из сторожки. Он пришёл сбоку. Снайпер. Пуля прошила гнилую стену в сантиметре от головы Маркуса и вырвала клок пакли с противоположной стороны. Маркус отпрыгнул, упал на пол, сделал два беспорядочных выстрела в сторону окна. Стекло (вернее, плёнка) взорвалось. Ответный огонь пришёл сразу с двух сторон. Короткими очередями, контролируемыми очередями по два-три выстрела. Пули впивались в стены, выбивая куски трухлявой древесины. Сторожка превратилась в решето за секунды.

Карло, стиснув зубы от боли, приподнялся и из своего «Беретты» выпустил весь магазин в дверь. Дерево раскололось. На мгновение стрельба стихла.

Эту паузу использовали. Не для прорыва. Они просто сменили позицию. Маркус услышал лёгкий шипящий звук и увидел, как в проломленную дверь вкатился небольшой цилиндр. Граната. Но не осколочная. Светошумовая.

Он зажмурился, отвернулся, но было поздно. Ослепительная вспышка и оглушительный хлопок вышибли из него всё сознание. Он на секунду погрузился в белый, звенящий вакуум.

Когда зрение вернулось, он увидел, как дверь отлетает от сильного удара, и в проёме появляется первый темный силует. Низкий, собранный, в шлеме с опущенным забралом. Его автомат (Маркус смутно узнал конструкцию — что-то на базе АК, но модернизированное) был направлен прямо на него.

Маркус попытался вскинуть уже пустой «Глок». Его рука двигалась мучительно медленно, как в тяжёлом сне. Кореец не стал ждать. Одна короткая очередь. Три пули в грудь.