Пока не высохнет земля

Баси улыбнулась ему в ответ и принялась играть одно из произведений Педро Альбениса; дон Себастьян, опершись о рояль и скрестив ноги, смотрел на нее сияющим взглядом. Он не сводил с нее глаз до самого конца, и, едва она убрала руки с клавиш, негромко поаплодировал.

– Видите, вам меня не провести! Вы замечательная исполнительница.

– Вы мне льстите, дон Себастьян.

– Сыграйте еще, – попросил он, – пожалуйста.

Она уступила. Посмотрев на него, она тут же с горечью вспомнила, что сказал дед за ужином несколько недель назад: «Не увлекайся уж слишком этим юношей, внучка. Боюсь, что его семья совсем тебе не подходит». Баси ужасно не понравились слова деда. Он хотел выдать ее за человека из хорошей семьи, но местной, из Оренсе или хотя бы из Виго, и занимающейся рыбным промыслом, вином или крупным рогатым скотом. Она ничего не ответила. Только подняла бровь и бросила на него быстрый взгляд. Баси понимала, что момент для сражения неподходящий. Мать смотрела на нее с улыбкой, лишавшей ультиматум деда прежней силы. Мать была ей главной союзницей, ведь кавалер Баси импонировал и ей. «Дон Себастьян всего лишь оказывает мне знаки внимания и делает это очень учтиво», – подумала она тогда. Несмотря на то, что Баси промолчала, слова деда она восприняла как вызов: он лишил ее всякого шанса на будущее с доном Себастьяном еще до того, как оно могло бы стать явью, и это было решительно невыносимо. Невозможность получить желаемое приводила ее в бешенство. Она не может выбрать мужа без отцовского благословения, а отец никогда не пойдет против деда, это ей было хорошо известно. Потому после того разговора она не могла находиться рядом с доном Себастьяном и не мечтать о свадьбе. «Меня не заботит, что у деда разногласия с доном Исидро. Какая мне разница, что им там нужно что-то уладить, да пусть хоть совсем не разговаривают, мне-то что? – подумала она. – Раз я хочу выйти за дона Себастьяна, то выйду за него. Он обеспечит мне ту жизнь, к которой я стремлюсь». И потом, насколько ей было известно, суд постановил, что дон Исидро не был виной тому оползню и последовавшей за ним трагедии. Вопрос закрыт. Никакие распри не должны встать у нее на пути.

Как только она закончила следующую композицию, дон Себастьян, красуясь, обошел рояль и, на мгновение оказавшись у нее за спиной, наклонился и дерзко шепнул ей на ухо:

– Я вами совершенно очарован, сеньорита Басилиса. – Отходя, он ненароком, а, быть может, и намеренно, легонько коснулся ее плеча и шеи.

Прикосновение было едва заметным, но у Баси все равно мурашки пробежали по коже, а дуэнья Франсиска насторожилась.

– Я счастлив видеть, что вы надели ленту, которую я подарил.

– Она мне нравится, как я и говорила, – ответила она. – А еще я говорила, что вы можете звать меня Баси. Не хотите прогуляться по саду? Уже вечереет, и в этот час все кажется волшебным.

Дон Себастьян снова подал ей руку, и она изящно оперлась о нее. Она поймала взгляд матери, и та кивнула, разрешая им выйти на прогулку, подобно другим парам на приеме. Франсиска шла за ними, всем своим существом осознавая важность порученного ей задания – проследить за каждым их неосмотрительным шагом. Выйдя на террасу, Баси почувствовала легкий ветерок, будто предвестник добрых перемен; как бы сложно ни было выйти замуж за дона Себастьяна, Баси сказала себе, что, если ее план сработает, вскоре она предстанет перед алтарем и получит дом в Мадриде.

* * *

Андре любовался Ирией в платье цвета слоновой кости, с широким вырезом и простой накидкой из лучшего тюля и изящного муслина. Он ждал, когда она подойдет к нему. В корсете, утягивавшем талию, подчеркивавшем небольшую грудь, и пышной юбке с кринолином она вдруг показалась ему мифическим созданием, явившемся из иного мира. Она была величественна. «Господи, как же она прекрасна», – подумал Андре, подавая ей руку, чтобы пройтись. Он так привык видеть ее в повседневной одежде для верховой езды и работы в поле, среди рыжих коров, что с непривычки в глазах стоял туман.

Ирии, в свою очередь, пришлось сделать усилие, чтобы оторвать взгляд от лица Андре, пока они прогуливались по саду. Он казался ей греческим Адонисом. Его аккуратно очерченная бородка, приталенный фрак с длинными фалдами поверх двубортного белого жилета, подогнанного по фигуре, его неизменное спокойствие, черный галстук, повязанный поверх воротника его накрахмаленной рубашки, – Ирия чувствовала особый аромат его обнаженной шеи. «Ночь еще сильнее подчеркивает его красоту», – подумала она, продолжая разглядывать его: белоснежные перчатки, узорчатые пуговицы, бледно-желтая трость, зачесанные набок волосы.

– Ты прекрасно выглядишь.

– Ай, мой король, это ты сегодня сияешь, – ответила она.

Андре снова взглянул на нее. Ирия смотрела на него блестящими глазами, полными безграничной и непостижимой тоски, и на мгновение он узнал прежнюю Ирию, ту, что исчезла после обвала. Он тихонько вздохнул; она заметила это, но случившаяся с нею перемена сохранилась. Ему пришлось перебороть себя, чтобы не заговорить с ней тут же, но он сказал себе, что лучше сперва дойти до условленного места. Не говоря ни слова, они шли по хорошо знакомой им обоим каштановой аллее в направлении фонтана Минервы.

С тех пор как шесть месяцев назад провидение вернуло ему Ирию, Андре старался не расставаться с нею. Господь будто дал ему время взаймы, и Андре не знал, когда оно истечет. Первобытный страх утраты, пережитый им, когда она была в ловушке под землей, поселился где-то внутри и месяцами терзал его кошмарами, напоминая, что он мог потерять ее. Со временем Андре сроднился с этим страхом, ставшим неотъемлемой частью его привязанности к Ирии. Однако судьба подготовила ему другой кошмар, еще более страшный: каменная лавина не просто погребла под собой телесную оболочку Ирии, что-то изменилось в ней самой. Хотя они казались все так же близки друг другу, между ними будто разверзлась мертвая, бесплодная пустошь. Их смех теперь резко обрывался и казался натужным, а игры уступили место палящей пустыне без капли воды, без намека на оазис. Он не мог понять, что случилось с цветущим садом, некогда полным нежности и взаимопонимания. Скорбь по их прежней близости стала настолько невыносима, что он утратил аппетит, силы и сон. Он был изнурен, подобно бездомному скитальцу: когда она рядом – между ними пропасть и непонятно, что делать, вдали же от нее он и вовсе не находил себе места. Встречи с ней отзывались в нем такой острой болью, что он невольно искал убежища в одиночестве и предпочитал теперь избегать ее, несмотря на отчаянную тоску. На какое-то время ему удалось забыться в тяжбе с доном Исидро, ведь тогда он редко ее видел. Но обнаружить, что его отсутствие ее не печалит, было для него ужасно. Затем вынесли постановление, и дед не захотел продолжать судиться, а Андре, занятый одной только бюрократической стороной управления владениями, ударился в безумие с новой силой. Когда по какой-то причине вдруг появлялась прежняя Ирия, его сияющая, веселая подруга, у Андре душа разрывалась на части. Поначалу эти внезапные проявления любви позволяли ему предаваться самообману. Он убеждал себя, что возникшая между ними отчужденность, затягивающая его в бездну, была лишь плодом его воображения. Но это продолжалось недолго. «Нельзя вечно лгать себе, или сойдешь с ума», – решил он. Поэтому утром в день приема он подошел к Ирии и сказал, что вечером хочет с ней поговорить. Она только кивнула. Слова были излишни.

Для Ирии все было по-другому: раскинувшаяся между ними пустынная степь помогала ей любить его издалека. Она знала, что, поддайся она хоть на миг, на обоих обрушатся и гнев богов, и проклятия троглодитов. Она не хотела для себя такой судьбы, для него не хотела тем паче. Каждый день, видя, как ее отчужденность ранит Андре, как он любит ее, отстранившуюся, она терзалась болью на сердце и по ночам плакала в подушку. А когда, дав слабину, она приближалась к нему, как это бывало прежде, ей оставалось только снова отступить. Но какой мукой для нее было лицезреть его страдания! Она твердила, что это все ради Андре, ради его же блага, разумеется, ради его доброго имени, исключительно ради его будущего, потому что вместе у них будущего быть не может.

Они вышли к бронзовой статуе Минервы, покрытой бирюзовой патиной. Она встретила их мелодичным журчанием воды, лившейся из кувшина в большую морскую раковину в середине фонтана. Оттуда вода стекала в окружавший богиню пруд.

– Такая прекрасная ночь, – сказала Ирия, взглянув на первые звезды, появившиеся на небе.

– Ты меня разлюбила, – вдруг ответил Андре, застыв перед ней. – Ты не любишь меня так, как прежде… до обвала.

Глаза Ирии заблестели, она открыла было рот, но Андре остановил ее жестом руки и усталым вздохом.

– Не отрицай, я лишусь рассудка, если ты будешь утверждать, что твою отчужденность я себе придумал.

Ирия погладила его по щеке.

– Ты путаешь мою отчужденность с моими чувствами к тебе, – ответила она. – Нет в мире такой силы, которая бы заставила меня разлюбить тебя.

Андре покачал головой, не понимая, что она хочет сказать этими чеканно-стальными словами.

– Тогда почему ты отдалилась от меня, откуда эта холодность? Неужели ты не видишь, что я не живу, не ем, не сплю, не…

Ирия прижала палец к его губам.

Андре попытался объять взглядом ее лицо, но это оказалось невозможно: Ирия, которую он видел перед собой – каждая ее черта, губы, щеки, свет зеленых очей с выступившей на них сверкающей росой, – непостижима. Он был безоружен пред ее красотой, раздавлен их общей историей, обрекшей их на этот обманчивый миг. Ирия скользнула пальцами по его подбородку. Вот уже полгода как она силится укротить жар в своей груди и свои сбивчивые мысли. Не в силах более бороться с собой, она позволила слезам разбить лед ее глаз.

– Не заставляй меня произносить это вслух, мой король, неужели ты правда не понимаешь, что стоит за моей холодностью?

Андре, бабочкой нанизанный на ее взгляд, вздохнул, бережно скользнув ладонью по ее шее, и наконец уяснил, что все ее отчуждение было лишь началом пытки, к которой слова Ирии приговорили его душу. Поверженные своей любовью, оказавшейся для них неподъемной ношей, они словно на миг остановили время и стали вглядываться друг в друга, без прикрас, без помех, без неуклюжих слов. Одного лишь дыхания было достаточно, чтобы понять: они дышат друг для друга. В едином порыве, будто всю жизнь ждали этой ночи, они устремились прочь от фонтана Минервы, от Диких садов, от оков этой земли, осознавая, что его жизнь заключена в ней, а ее – в нем. Андре осторожно, словно боясь обронить лепестки с нежного бутона, склонился к губам Ирии, она же распалила огонь, разомкнув губы и увлекая его в поцелуй.

– Ирия, дорогая!

Голос принадлежал Кристине, позвавшей ее из зарослей. Ирия резко оторвалась от Андре, разбив чары волшебства и избегая его взгляда. Он, сбитый с толку, потянулся к ней, чтобы поймать, сбежать с ней в другое место.

– Нет, нет, нет, – прошептала Ирия. – Этого не может быть, Андре. Я не хочу для тебя такой судьбы.

И, сказав это, она утерла слезы и бросилась прочь, оставив его одного у журчащего фонтана под бронзовым взором Минервы.

Глава 7

Доситеу неторопливо шел вдоль увеличенной физической карты Галисии, так удачно подаренной ему доном Доминго Фонтаном много лет назад. Она висела в рамке в библиотеке, и ему нравилось прохаживаться туда-сюда, заложив руку в карман, и представлять себе отмеченные на ней деревни, города, рисовать в воображении различные образы. «В этом вся прелесть карт: они переносят тебя туда, где ты когда-то бывал, без необходимости совершать путешествие», – говорил он себе.

Позади него, рядом с высоким, в человеческий рост, камином, в низком резном кресле, выполненном из благородной древесины, устроился дон Исидро. Делец закурил сигару, изучая обстановку. Доситеу, никогда сам не любивший книг, но понимавший, что они нужны для обучения наследников, библиотекой гордился. Содержание ее было самое разнообразное: здесь можно было найти как произведения Натаниэля Готорна, Эдгара Аллана По и Уитмена, так и труды соотечественников – Мариано Хосе де Ларры, Бретона де лос Эррероса, Фернан Кабальеро, Месонеро Романоса и Эспронседы. Наконец Доситеу повернулся к дону Исидро, подошел и медленно опустился в кресло с подлокотниками, обитое толстой гладкой кожей.

– Как вам карта?

– Превосходная работа, несомненно, – откликнулся предприниматель, затянувшись и выдохнув дым. – Ее вы хотели мне показать?

Доситеу пристально посмотрел на каменное лицо дона Исидро. Тот, будучи неплохим стратегом, терпеливо ждал.

– Нет, – ответил Доситеу, не дрогнув ни единой ресницей. – Я хотел показать вам другое.

Доситеу выдвинул ящичек мраморного чайного столика, стоявшего между ними. Оттуда он извлек почерневший камешек. Дон Исидро поднял бровь и взял его, чтобы рассмотреть поближе.

– В этом камешке нет никакой ценности, – заметил он с улыбкой.

– Это не так, дон Исидро: в нем ценность человеческой жизни, хотя для вас это мало значит.

– Сожалею, что суд принял мою сторону, дон Доситеу, но…

– Но мы оба знаем, что в отвалах, вызвавших оползень, были не только угольные отходы.

Они молча смотрели друг на друга, пытаясь угадать в собеседнике слабость. Доситеу скрестил ноги и еще немного подождал. Наконец дон Исидро пожал плечами и снова затянулся.

– Не представляю, что вы хотите от меня услышать, дон Доситеу. Я сожалею, что дожди привели к такому несчастью, и тем более сожалею о потере ваших людей и нанесенном ущербе, однако… я заплатил, сколько требовалось, – сказал он таким ледяным тоном, что мог бы заморозить и преисподнюю. – Поверьте, я всегда делал и продолжаю делать все возможное, чтобы укрепить узы нашей дружбы.

– Нам с вами никогда не бывать друзьями, сеньор, – ответил Доситеу. – Но в любом случае я позвал вас, чтобы сказать: я намереваюсь выяснить, чем вы там занимаетесь. Рано или поздно я узнаю, почему ваши терриконы были переполнены втрое и погребли под собой долину, лишив жизни трех хороших человек.

Между ними снова вскинулись горы, и сами они словно обратились в две гранитные скалы. Мгновение спустя дон Исидро кивнул, затянулся сигарой и с улыбкой поднялся на ноги. Доситеу огладил усы, даже не вставая, хотя этого требовал этикет, и продолжил изучать его взглядом. Что-то в глазах дельца подсказывало ему: тот нервничает. Быть может, он осознал, что полученное им приглашение, да и весь прием были лишь постановкой, частью тайного замысла.

Но дон Исидро снова явил присущую ему выдержку и продолжил улыбаться.

– Расследуйте сколько душе угодно, – сказал он. – Боюсь, в горах вы найдете только разочарование.

С этими словами дон Исидро затянулся дымом и, без тени сарказма, попрощался с Доситеу кивком головы.

Он развернулся спиной к Доситеу, по-прежнему сидящему в кресле, и вышел, закрыв за собой дверь. Исидро, пытаясь не выдать своей взволнованности, намеревался снова затеряться среди гостей. Приветственно кивая и натянуто улыбаясь знакомым, он вошел в зал и спешным жестом привлек внимание дона Орасио Сальватерры, который наслаждался пуншем и пересказывал богатым монфортским вдовушкам историю какого-то сражения. Исидро мысленно обозвал себя дураком: слишком поздно он распознал маневр галисийца. Целью приема было отвлечь его внимание. Дон Орасио, высокий и прямой, как свечка, приблизился к нему, нахмурив лоб.

– Что случилось?

– В шахтах сейчас кто-то есть? – вместо ответа спросил Исидро.

– Боюсь, что нет. Сегодня воскресенье, и мы все здесь.

– Дон Доситеу нас обыграл. – Исидро снова затянулся. – Я убежден, что кто-то из его людей сейчас рыщет в моих шахтах.

* * *

Амиль шел в направлении А-Руа; сердце его колотилось в груди. Он чувствовал себя влюбленным юнцом, только что выяснившим, что возлюбленная отвечает ему взаимностью. Вместе с четырьмя людьми, в число которых входили шахтеры Франсиско и Карлитос из Вильямартина, он спустился в глубокую шахту Наседейро. Следуя плану деда, они сперва неделями изучали окрестности и составили план шахты при помощи парочки подкупленных шахтеров, а теперь воспользовались тем, что было воскресенье и дон Исидро со своим человеком, доном Орасио Сальватеррой, отправились на прием в Ас-Айрас. Проскользнув мимо двух охранников, скорее спящих, чем бодрствующих, они взломали висевший на двери в шахту замок и начали продвигаться вглубь, действуя с крайней осторожностью. Тесные коридоры, вырубленные с потом и кровью, казались липкими, затхлыми. По мере спуска он представлял, как, борясь с удушьем, работают здесь почерневшие, взмокшие люди. В свете ламп, которые они захватили с собой, Амиль различал следы от ударов киркой и бурения на стенах, подпорки, держащие потолок, взвесь угольной пыли в воздухе. Он подумал, что ему всегда достаются самые неприятные задания и ему совершенно не нравится снова находиться под землей. «Что-то не видать здесь моего братца-белоручки, и он не копается в угле, чтобы выяснить черт знает что, – ворчал про себя Амиль. – Деду совершенно наплевать, что я сутки провел в ловушке под землей». После оползня всякий раз, находясь в замкнутом пространстве, он чувствовал, будто в грудь и горло забивается дым, и начинал часто дышать. Дальше этого не заходило, и вскоре приступ удушья проходил, но во время него Амиля охватывала острая необходимость оказаться на свежем воздухе. Поэтому приказ деда означал для него пытку, и его первой мыслью было любой ценой избежать спуска в шахту. «Ты должен встретить страх лицом к лицу, – сказал ему патриарх. – Или сделаешь это, или так и будешь бояться всю жизнь». К тому же ему хватило одного взгляда Ирии, чтобы понять: откажись он спускаться в шахту, и вся семья будет считать его трусом. Так что он подчинился. Он не считал себя храбрецом, но и трусом его назвать нельзя. Окажись он таковым – не смог бы смотреть в глаза своему отражению в зеркале. Он мужчина, и ему положено проявлять мужество.

После полуночи, находясь в более чем в ста метрах под землей, среди душных каменных кишок, где воздух спертый, как в египетской гробнице, он почувствовал острую нужду развернуться и броситься наружу, где можно дышать. Наконец, когда он уже начал думать, что им не найти ничего, кроме угольной пыли, они наткнулись на коридор, перегороженный несколькими стальными решетками. «За семью печатями прячут лишь то, что хотят защитить», – подумал он. При помощи своих людей он выломал замок и, зная, что дальше может ждать разгадка тайны, которая привела их сюда, велел им подождать за дверью. В тусклом свете фонаря он в одиночестве спустился в пасть скалы и наконец узнал самый тщательно скрываемый секрет дона Исидро. «Он сказочно разбогатеет», – осоловело подумал он. Забрав из каменных галерей необходимые доказательства, он пошел прочь, надеясь никогда больше не возвращаться. По дороге обратно он ничего не сказал своим спутникам, потому что так велел дед. «Сопровождающим, если сможешь, не говори ни слова. За пределами семьи такие тайны лучше никому не знать», – сказал Доситеу.

Снедаемый тревогой, он стремился снова узреть летние звезды и вздохнул с облегчением, выйдя из шахты, будто заново рожденный. Он несколько раз глубоко втянул воздух в легкие, силясь понять, что еще живой, прежде чем начать спуск в сторону О-Барко. Обогнув по широкой дуге двоих охранников, сонно жавшихся к костерку, они ушли от долины реки Сигуэньо. Всю дорогу Амиль думал, как поступить со столь важным открытием. Теперь, когда у него были доказательства, которые нужны деду, предстояло решить, что с ними делать: триумфально предстать перед ним или, напротив, использовать полученные сведения в своих – и только своих – интересах. Чувство долга твердило, что он обязан все рассказать деду, но тоненький голосок шептал, что ему выпал редчайший шанс обрести независимость от семьи, от тирании Ирии, подчинявшей себе его волю одним движением пальца.

Он сунул руку в карман и задумчиво огладил найденное доказательство. Это был пропуск в лучшую жизнь, в будущее, которого его лишили: он не мог упустить такую возможность. Сперва он скажет деду, что ничего не нашел, а потом пойдет к дону Исидро и объяснит, что они теперь партнеры, если, конечно, тот не хочет, чтобы его секрет раструбили на все четыре стороны. Если тайное станет явным, угольный магнат остаток жизни проведет за решеткой и лишится всего своего состояния.

* * *

Разрумянившаяся Ирия вернулась в зал, следуя за Кристиной, которая легонько тянула ее за запястье. Потерянно оглянувшись назад – не идет ли за ней Андре? – она постаралась собраться с мыслями, кипящими, вихрящимися, ранящими ее: ты, безвольная бестолочь, допустила, что чувства все-таки вспыхнули жарким пламенем. Наконец они остановились и присоединились к компании Кристины; ища в ней убежища, Ирия даже не взглянула на остальных.

– Вот и она, – вдруг объявила Кристина. – Позволь представить тебя дону Фелипе Вильяру де Сеоане.

Ирия, до того момента не отрывавшая глаз от пола, чтобы не привлекать внимания к своему румянцу, подняла взгляд: перед ней стоял учтивого вида мужчина лет сорока пяти. Он носил усы и короткую бородку, а ясные глаза его казались печальными; Кристина шепнула ей на ухо, что тот овдовел несколько лет назад. Дворянин мягко улыбнулся Ирии и пристально посмотрел на нее. Ирия решила, что он хорош собой, хотя и принадлежит к числу тех мужчин, которые не осознают собственную привлекательность.

– Рада знакомству, – наконец несколько рассеянно произнесла Ирия.

– Я тоже очень рад, – ответил он, взяв руку Ирии и вежливо поцеловав ее.

– Дон Фелипе – предприниматель из столицы, – пояснила Кристина, будто оглашая список его достоинств. – Он привозит в страну табак и кофе из Америки.

Ирия кивнула и натянуто улыбнулась. Она молчала. Она не смогла бы выдавить из себя ни слова, даже если бы и хотела. Все ее мысли занимал поцелуй Андре, разжигавший огонь у нее в груди и поднимавший бурю в голове, лишая всякого благоразумия. Кристина хитро улыбнулась Ирии и пожала ее запястье, давая понять, что дон Фелипе – возможный претендент на ее руку.

– Дорогая, умерь пыл, тебя только представили ему, а ты уже вся горишь, – озорно шепнула она, прячась за тканевым веером с перламутровым остовом, пока дон Фелипе отвечал на нескромный вопрос доньи Марисы Пастор, женщины под семьдесят, вечно совавшей свой нос в чужие дела и претендовавшей на звание главного знатока местных сплетен.

Ирия сглотнула, осознав, что ее горящие щеки привлекают излишнее внимание. Слава богу, что Кристина приняла ее состояние на счет дона Фелипе, никак не связав с Андре. Ирия принялась обмахиваться веером, чтобы не стать предметом завтрашнего обсуждения окрестных клуш. Она на мгновение оглянулась, силясь разглядеть среди волн голов, шляпок и цилиндров фигуру Андре. Не найдя его, она почувствовала себя обездоленной. Господи, как же она нуждается в нем! И как сильно любит ее он! Так бы и сожрала его прямо там, у ног Минервы, накрыла всей собою!

– Кажется, вы чем-то встревожены, – вдруг сказал дон Фелипе, вырвав ее из раздумий.

Ирия тут же улыбнулась ему, скрывая чувства.

– Мне просто немного жарко, – ответила она. – Я не привыкла носить такие платья; уверена, моя невестка уже рассказала вам об этом.

– Она упоминала что-то в этом роде. Позвольте проводить вас на террасу, сегодня чудесная ночь, и я принесу вам какой-нибудь прохладительный напиток.

Кристина, болтавшая о каких-то пустяках с доньей Марисой и подругами, Аной Семпрун и Паулитой Мендисабаль, с хитринкой искоса посмотрела на нее. «Бедняжка даже вообразить не может, как далека я от того, чтобы представить этого человека своим супругом», – подумала Ирия. Выйдя замуж за Амаро, Кристина нашла в Ирии младшую сестру и поставила себе цель найти ей хорошую партию. Ирию это никогда не раздражало: она знала, что брат с женой желают ей только добра. Она любила их обоих. Однако время от времени ей приходилось терпеть знакомства с самыми разными мужчинами и их попытки ухаживать за нею, а также устраивать побеги от некоторых кавалеров. До того как, уже состарившись, отец решил передать свое наследство в ее руки, он благосклонно смотрел на перспективу ее замужества и потому поощрял Кристину в ее намерениях: «Тебе-то с твоими связями среди всех наших знакомых, должно быть, удастся подобрать Ирии достойную партию».

– Значит, вы и есть правая рука дона Доситеу, – сказал дон Фелипе. – Невероятно, что такими многообразными владениями управляет женщина, вы не перестаете восхищать меня.

Ирия посмотрела на него, подняв бровь. «Хорошее начало», – подумала она. Ирия слышала такое не впервые и наверняка услышит еще не раз. Многие скотоводы в услужении ее отца отказывались подчиняться представительнице слабого пола, да и немало женщин в окрестных деревнях смотрело на нее недоверчиво и презрительно потому, что она делала мужскую работу. Они, видимо, сочувствовали Амилю, ведь ей досталась роль, которая естественным образом должна была принадлежать ему. Но Ирию все это мало волновало. Первым же делом она выгнала всех «мятежников» из семейных владений: пусть выживают сами. Некоторые вернулись в ближайшую зиму, поджав хвосты и выпрашивая средства на пропитание. Она не пускала их обратно до третьей зимы, когда голод и нужда хорошенько затянули им пояса. Один за другим они приходили и склонялись перед ней; впоследствии она заслужила всеобщее уважение тем, что трудилась с утра до ночи, знала землю, скот и виноград лучше своих работников, спасала их в худший час. Наконец, к ней начали обращаться при возникновении трудностей, как ко всеобщему кормильцу. «Народ надо держать в узде», – говорила она себе, вторя отцу. Поэтому для Ирии вопрос о браке и детях был исчерпан, и только Кристина продолжала обманывать себя, воображая ее невестой.