Пока не высохнет земля

– Ты как? – сипло спросила она, ее голову отгораживала балка. – Я тебя не вижу, Ирия, у меня часть тела зажало между камнями и бревнами.

– Кажется, я в порядке, я не чувствую одну ногу, но пальцами пошевелить могу.

– А что Амиль?

Ирия скользнула рукой в сторону Амиля и почувствовала, как тяжело вздымается его грудь под обломками каменной кладки.

– Он рядом, дышит, без сознания.

– Я слышу удары кирок у нас над головами и скорбный вой одного из наших псов, – сообщила Пятая, безмятежная, как море в штиль. – Сейчас лучше не шевелиться, если балки рухнут, нас расплющит.

Ирия послушалась и помолилась про себя, чтобы их раскопали живыми. Она прислонила голову к стене за спиной, и ей вспомнились слова Сельсы, старушки, которая всегда видела больше других. «Любовь приручить невозможно, девочка моя», – сказала та как-то раз, заметив, как Ирия разглядывает тело Андре, пока он плавает на пляже Монтефурадо. «Она как пламя: когда ярко разгорится, потушить ее очень тяжело». Ирия тогда поморщилась, не придав значения ее словам, которые – теперь она это понимала – были пророческими, и, помолчав немного, спросила, где хоронят любовь. Нянюшка, напоминавшая в тот миг печального ангела, улыбнулась ей. «Во лжи, – без раздумий ответила она. – Когда кто-то лжет, он убивает иллюзию вечности, и обман этот непоправим, и ничему уже не быть как прежде, детка. После любовь уже не вернуть». Как же она была права! Нянюшка всегда права. Если Ирии удастся выжить, она перестанет обманывать себя и признает свои чувства к Андре. Лишь бы ей хватило при этом воли ни на шаг не уступить соблазну сгореть вместе с ним в огне.

* * *

Андре часами работал кайлом, без передышки таскал камни, словно находясь в бреду. Рядом с ним целая армия пастухов, хлебопашцев и шахтеров орудовала кирками наперегонки со временем. Тут были и люди дона Исидро, и люди Доситеу, многие пришли из О-Барко и окрестных деревень. Изнуренный тяжким трудом в течение целого дня, Андре взглянул на свои почерневшие, ободранные ладони. У него болели пальцы, запястья, предплечья, а более всего – душа. Он гнал от себя этот животный страх, разъедающий человеческую душу перед лицом беды. При одной только мысли о том, что Ирии больше нет, что он никогда не услышит ее смех, никогда не почувствует ее ладонь на своей щеке, у себя в волосах, панический ужас набрасывался на него, подобно почуявшему кровь падальщику. Его душевное состояние было еще хуже физического; он извел себя, без конца молясь, борясь с собой, прогоняя навязчивые образы: лица Ирии, Амиля и даже Пятой, залитые кровью, обезображенные смертью и обломками. При помощи Фернана он оттащил огромную глыбу и без сил рухнул на колени.

– Сеньорито, вы бы отдохнули, так вы никому не поможете. Вы часами трудитесь без перерыва.

Совершенно изнуренный, он продолжал отрицать очевидное.

– Вам нужно отдохнуть, попить и съесть что-то на ужин, ночь будет долгой, – добавил старший пастух. – Отогрейтесь немного, а как вернутся силы, возвращайтесь.

Сдавшись, Андре кивнул и сглотнул, гоня от себя мысли. Стоит ему только задуматься об абсурдности происходящего, и он сорвется. Он весь день сдерживал слезы, говоря себе, что единственное важное сейчас – таскать камни. С каждым поднятым камнем уменьшалась груда, давящая на тела его родных, на его Ирию. К тому же ему отвратительна была мысль, что его увидят плачущим: он не столько боялся показаться немужественным, сколько в целом не любил открывать свои чувства или мысли, даже в кругу семьи. Самым сокровенным делился только с Ирией: она была самым близким ему человеком.

Андре спустился с черной горы из угля, щебня и камней и направился к одному из костров, где женщины из Рубьяны и О-Барко раздавали эмпанады, чорисо и сыр. Удаляясь, он чувствовал себя предателем, бросившим свою тетю, своего брата и остальных в каменной ловушке. Он судорожно вздохнул: его захлестнуло волной ужаса и скорби, он остро ощутил собственную беспомощность, оторванность от действительности, ему казалось, что все это – кошмар, и он никак не может вырваться из его когтей. Андре взял кусок эмпанады и присел на пенек у костра, не замечая, что творится вокруг. Совершив над собой нечеловеческое усилие, он стал тереть глаза, будто это могло скрыть блеск застилавших их слез в отсветах пламени. Он отпил из бурдюка вина в надежде найти облегчение, но скорбь с новой силой накатила на него; перед глазами встали те же образы, заволакивая собой целый мир, и душераздирающая боль, невыразимая тоска овладела всем его сознанием. «Если ее не найдут живой, я тоже умру. Я просто не смогу этого вынести», – подумал он и принялся жевать эмпанаду, словно пытаясь заглушить нарастающую боль.

– Еще могут быть выжившие, – сказал кто-то неподалеку.

Андре искоса посмотрел вправо и увидел высокого молодого человека своих лет, с черным от пыли и скорби лицом. Силясь сдержать свои чувства, он сглотнул.

– Мы должны достать всех, – добавил молодой человек, сжав зубы так, будто от этого зависела его жизнь.

Андре не мог больше на него смотреть. Горе прибивало его к земле с такой силой, что он едва понимал, что говорят вокруг. Он молча кивнул; на большее он был сейчас не способен. Образ Ирии ворвался в его сознание так яростно, что Андре почувствовал, что тело его деревенеет в тщетной попытке подавить слезы. Он поднялся и судорожно проглотил кусок эмпанады, но и это не помогло ему побороть наваливающийся на него ужас. Он понял, что больше не в состоянии сдерживать рыдания, что сейчас сорвется, и, задыхаясь, стал жадно глотать воздух. Заметив это, молодой человек тоже поднялся на ноги и положил руку ему на плечо.

– Вы в порядке?

Андре наконец заглянул ему в глаза, под веками невыносимо жгло. Не в силах больше сдерживаться, он обнял незнакомца и, упершись лбом ему в плечо, безутешно разрыдался. Застигнутый врасплох юноша сперва не знал, что делать, но вскоре обхватил его руками, пытаясь утешить.

– Тише, тише, – успокаивающе шептал он. – Еще есть надежда.

Андре стыдливо пытался проглотить слезы, но счастливые воспоминания подливали масла в огонь его горя. Они простояли так до нелепости долго под косыми взглядами собравшихся у костра людей, от которых становилось неуютно. Наконец он достал платок и промокнул глаза. Затем посмотрел на юношу, который по-прежнему держал ладонь у него на плече. У него было приятное лицо, на котором читалось некоторое смятение, будто он пытался скрыть что-то, что его угнетало.

– Простите… я… – Андре замялся.

Юноша покачал головой, давая понять, что он не должен извиняться. Андре, стыдливо покраснев, опустил глаза. Судя по одежде – темно-коричневый сюртук из добротного сукна, жилет и рубашка в тон, – аккуратной бородке и манере речи, перед ним не пастух и не пахарь, и уж точно не шахтер.

– Простите… – повторил Андре, не отрывая взгляда от земли. – Там, под завалами, моя тетя… мой брат, люди моего деда. – Наконец, переборов смущение, он снова посмотрел на юношу. – Я понимаю, что…

– Вам не за что извиняться, в самом деле. Людям свойственно плакать о родных и близких, – ответил юноша, и голос его вдруг задрожал.

Было ощущение, что за его расположением скрывается какое-то глубокое чувство, комом вставшее в горле юноши. Андре заглянул ему в глаза, для чего ему пришлось задрать голову, ведь незнакомец был выше ростом: тот поджал губы и кивнул, словно хотел стряхнуть тяжесть с души. Взяв себя в руки, Андре снова сел и вернулся к своей эмпанаде. Молодой человек устроился рядом; воцарилась тишина, словно после разразившейся бури во всем мире оставались только треск костра и бабунья, легкий дождь, временами украшающий зелень Галисии своим ажурным узором. Оба замерли. Все вокруг напоминало полотна кисти Хенаро Переса Вильямиля. Андре доел эмпанаду и сделал глоток вина. Он протянул юноше бурдюк, тот отпил вслед за ним, и по его шее скатилась тоненькая струйка.

– Хорошее вино, – сказал он, достав платок и промокнув губы.

«Он хорошо воспитан, – подумал Андре, отметив эту деталь. – Любой из сидящих здесь вытер бы рот рукавом». Вдобавок от него не пахло как от людей, работающих в поле, и не несло пóтом, как от шахтеров; он выглядел опрятно, ногти его были аккуратно подстриженными, а борода – ухоженной. Андре хотел было узнать его имя, как вдруг раздался громкий свист.

– Дон Доситеу! – донесся сверху крик нескольких человек, разбиравших завал с другой стороны. – Мы нашли пса Пятой. Он жив!

Андре мгновенно вскочил на ноги, и юноша последовал его примеру. Он направился было в ту сторону со слезами надежды на глазах, но неожиданно юноша тронул его за плечо.

– Я ведь говорил, что мы еще можем их спасти.

– Да… спасибо, – ответил Андре, не останавливаясь. – Кстати, я Андре де Кастронавеа.

– Я так и предполагал, – сказал юноша. – Себастьян Ордас, к вашим услугам.

Андре слегка улыбнулся и бросился туда, где столпились люди. В тот миг он даже не заметил, что дон Себастьян побежал за ним; он поднимался с огнем в сердце и молитвой на устах. Тем временем целый батальон рук скидывал камни вниз по склону. Когда Андре вскарабкался на груду обломков и камней, кто-то что-то сказал про Пятую. Андре растолкал людей и пробился к деду – тот стоял рядом с расселиной, напоминавшей вход в раскопанную пустынную гробницу. Посмотрев вниз, он увидел Пятую, зажатую среди балок и булыжников; на ее суровом, исказившемся лице было такое выражение, какого Андре никогда у нее не видел: в нем читались ярость, боль и беспомощность.

– Ирия подо мной, она жива, и Амиль еще дышит, про остальных не знаю.

Пока Пятая невозмутимо произносила эти слова, казалось, что даже время застыло. Услышав ее, Андре едва сдержал слезы счастья.

– За дело, – велел Доситеу.

Дед щелкнул языком, махнул рукой так, чтобы все видели, и принялся с непоколебимой решимостью таскать камни. Воодушевленные радостной вестью люди присоединились к нему. Андре бросился разгребать щебень вместе со всеми, но дон Себастьян удержал его.

– Здесь толпа, и никто не знает, как правильно вести раскопки.

Андре удивленно воззрился на него.

– Скажите вашему дедушке, что нас здесь слишком много. Балки и так еле держатся, а тут еще прибавился вес стольких человек. Существует опасность, что вся конструкция рухнет, дон Андре, – объяснил юноша. – Позвольте сперва людям моего отца поставить подпорки. Это займет какое-то время, но мы достанем людей из-под завалов целыми и невредимыми.

Андре замер и окинул взглядом изломанные балки, огромные плиты, щебень, щепки, камни – все здесь несло с собою смерть. Он поднял глаза на дона Себастьяна, и тот кивнул.

– Позвольте мне помочь. Я горный инженер.

Мольба в его глазах произрастала из какой-то внутренней необходимости, которую Андре распознать не смог.

– Остановитесь!

Андре закричал так громко, что большинство копавших застыли в ту же секунду. Дед посмотрел на него, не понимая, в чем дело, но ему хватило одного взгляда на лицо внука, чтобы щелкнуть пальцами, и остальные тоже остановили работы.

– Теперь медленно спускайтесь, – велел Андре.

Все посмотрели на деда Доситеу, и тот снова щелкнул пальцами, чтобы они послушались приказа. Затем он неторопливо подошел к Андре и вопросительно дернул головой.

– Необходимо сперва установить подпорки, или все это непременно обрушится и раздавит их, – сказал он. – Нам нужно пропустить шахтеров и помогать им, в чем скажут.

С мгновение дед смотрел на дона Себастьяна, потом обратил взгляд туда, где нашли Пятую. Так он стоял какое-то время, охваченный парализующей его молчаливой яростью, пока наконец не кивнул и не направился в сторону дона Себастьяна.

– Их спасение в ваших руках, – сказал он.

– Конечно, дон Доситеу. Мы справимся.

Дед начал спускаться с горы.

– Просите все, что только понадобится, – добавил он. – Мы потом обсудим с вашим отцом, откуда здесь взялось столько угольных отходов.

Андре отметил прямой взгляд Себастьяна, согласный, совсем не удивленный, будто он был готов к тому, что это всплывет в какой-то момент. Он ничего не ответил, только подозвал своих людей и принялся раздавать указания, чтобы те установили подпорки под каменными плитами и разгребали щебень с осторожностью. Андре, который до того даже не задумывался о количестве черной земли, на мгновение задержался на нем взглядом. Дед прав: это не простой оползень, здесь столько пустой породы, словно рассыпалась целая гора. Андре медленно подошел к юноше и положил руку ему на плечо.

– Дон Себастьян. – Юноша повернулся к нему и натянуто улыбнулся. Было ясно, что слова деда чем-то напугали его. – Откуда здесь столько угольных отходов?

Юноша мгновенно отвел глаза, словно ответ застрял у него в горле.

– Будьте честны со мной, – не отступил Андре.

Дон Себастьян поднял на него блестящие глаза, в которых отражалась какая-то растерянность, и Андре, который еще недавно испытывал перед ним стыд, вперился в него взглядом. Юноша терпел сколько мог, но потом не вынес этой пытки и молча кивнул, сдерживая слезы, а затем повернулся к своим и продолжил руководить раскопками. Андре простоял рядом еще пару мгновений, но потом направился вниз со смятением в душе. Оползень оказался не просто стихийным бедствием, а чем-то большим, и, похоже, причиной ему послужила человеческая халатность. Быть может, дон Себастьян так отчаянно стремился найти выживших, потому что совесть его была неспокойна.

Медленно шагая вниз, Андре напоследок обернулся. Свет фонарей, расплывающийся в пелене дождя-бабуньи, напомнил ему блуждающие огни, дрожащие в ночной тьме. Он в очередной раз взмолился, чтобы как можно скорее спасли Ирию, Амиля, Пятую и всех, кто еще дышит. «По крайней мере, они трое живы», – сказал он себе. Его снова охватила надежда, и страх немного отступил. Терзавшие его картины похорон и мертвых тел сменились более жизнеутверждающими: он увидел, как ухаживает за Ирией, подает ей еду, помогает приготовить ванну, приносит цветы и рассказывает на ночь одну из своих историй. Он подошел к деду, который пожирал кусок чорисо с ломтем хлеба. Тот грозно посмотрел на него и кивнул.

– Боюсь, чтобы свершилось правосудие, придется побороться, – коротко сказал дед.

Они молчали, в задумчивости устремив взгляд на черную гору, погребшую под собой долину. Какое-то время спустя Андре, все так же погруженный в свои мысли, кивнул. «Боюсь, что так», – согласился он и позволил счастью от того, что она жива, захлестнуть себя с головой. Бросив еще один взгляд на гору угля, он подумал, что это воспоминание оставит в душе каждого из них глубокий след, подобный надписи на надгробном камне над пустой могилой. Они на всю жизнь запомнят ту ночь, черную волну, едва не погубившую строптивые сердца.

Часть вторая

…в кругу павлинов,

блистательных пингвинов

и салонной мишуры…

Глава 6

Полгода спустя

Доситеу прошелся по залу своего дома, приветствуя самых видных жителей Оренсе. «Все откликнулись на мое приглашение, – отметил он про себя, окинув взглядом толпу блистательных дам и кавалеров. – Видимо, я еще обладаю достаточным авторитетом». Ему нравился этот просторный зал, обшитый деревянными панелями и расположенный подле террасы, с которой открывался вид на буйную зелень садов: белые каллы, ятрышник, синие бутоны фуксии, обрамленные красными лепестками. У Доситеу было несколько садовников, однако, в отличие от других дворян, в своем саду он предпочитал видеть только местную растительность в ее естественном виде. Поэтому его сады прозвали Дикими: с восточной стороны в них раскинулись каштановые, ореховые, дубовые рощи, поля желтого и пурпурного вереска, тысячелетние тисы, а в центральной части владений тянулись ввысь вязы, ясени, ольха, в отдалении росли плодовые деревья и кусты ежевики. Разумеется, сейчас, летом, сад несколько поблек, но весной или осенью он переливался небывалыми оттенками палитры тонко чувствующего художника.

Доситеу, в сшитом на заказ сюртуке, натянул лучшую улыбку из своего репертуара и вытащил за серебряную цепочку карманные часы: половина девятого. Он одернул фалду сюртука и спрятал руку в карман – эта привычка была у него с детства. Костюм – кремовый атласный жилет и белые рубашка с галстуком – был удобен и подобран со вкусом, и все же Доситеу чувствовал себя неуютно. Ему не нравились ни эти люди, ни поверхностные беседы на званых вечерах; он предпочитал избегать таких салонов. Мужчины говорили только о политике, женщины обменивались сплетнями, молодежи предстояло испытание – произвести хорошее впечатление на гостей и продемонстрировать свои таланты в музицировании на фортепиано. Ничто из этого Доситеу не прельщало, и потому он редко посещал подобные мероприятия. Возможно, он перенял эту черту у Сельсы: когда в дом приходили гости, она сбегала сразу же после неловкого, скованного приветствия. В случае Сельсы причиной такого поведения служило вечное стремление не мешаться под ногами, тогда как Доситеу попросту не было дела до пустой болтовни. Он предпочитал общаться с теми, кто был у него в подчинении или кого он считал друзьями. Здесь же он чувствовал себя обязанным поддерживать разговоры о политике или о том, кто станет мужем юной королевы Изабеллы. Поэтому высшее общество он оставлял Амаро и его жене. Сын умел оказать радушный прием, понимал, когда обсудить Нарваэса или Серрано, а когда лучше промолчать, чтобы не выдать, на стороне он либералов или консерваторов, поддерживает ли реформу конституции или лишь отчасти. Но если первенец Доситеу на званых вечерах чувствовал себя как рыба в воде, то Кристина была истинным специалистом в салонах и приемах. Она следила за каждой мельчайшей деталью, знала вкусы всех приглашенных и каждого привечала с вниманием, достойным высшей похвалы. И неважно, хозяйка она или гостья, Кристина всегда сияла, озаренная внутренним светом. Однажды в Мадриде она побывала на вечере у маркизы де Санта-Крус, Хоакины Тельес-Хирон-и-Пиментель, и та подошла к ней в конце приема и сказала: «Дорогая, какая жалость, что вам так нравится жизнь в провинции, я убеждена, что вы бы полюбились всему высшему свету Мадрида. Непременно поставьте меня в известность, когда будете в столице, или я обижусь». Возможно, эти комплименты были изречены под влиянием вина, но с тех пор они с маркизой действительно обменивались письмами, а при каждой поездке в Мадрид блистательная знакомая щедро одаривала Кристину вниманием. «Поселись Кристина там, и ее саму в миг сделали бы маркизой», – иногда в шутку говорил Амаро. Его жена, несомненно, была даром свыше для семьи Кастронавеа. «А ведь я в свое время не возлагал никаких надежд на брак сына с Кристиной, – подумал Доситеу. – Тогда мне просто надо было избежать скандала». Воспоминания о событиях минувших дней оставили неприятный осадок, и он отринул их, сосредоточившись на достоинствах Кристины. Доситеу совершенно не нравилось видеть в доме толпу людей, с которыми у него было очень мало – или вовсе ничего – общего, но благодаря светским талантам Кристины у него было к кому обратиться с просьбой взять на себя приготовления к приему гостей. Для Доситеу этот званый вечер имел смысл весьма практический. Среди присутствовавших здесь видных жителей Галисии выделялась фигура дона Исидро. Под сюртуком у него виднелась лента с медалью, объявлявшей его любимым сыном Понферрады. Прямой, как грот-мачта, он жестикулировал и улыбался, безотчетно застегивая и расстегивая пуговицы сюртука.

Доситеу медленно двинулся в его сторону. Он предполагал, что дон Исидро не сможет устоять перед приглашением и не упустит шанса публично продемонстрировать, что не испытывает никакого чувства вины по поводу обвала. Взятки, которые Исидро давал горной инспекции, передача судебного дела в архив – все это было, по мнению Доситеу, шито белыми нитками. Приговор вынесли в пользу дельца: «…причиной оползня послужили обильные дожди, и вышеупомянутый обвал произошел бы независимо от наличия шахтных отходов, даже если терриконы, будучи более полными, чем положено, поспособствовали разрушениям». Ни одного правдивого слова. Этот человек чуть не отнял у него дочь, внука и Пятую. Его действия, несомненно, противозаконные, унесли жизни трех хороших людей, жизнь пса Ирии и всю рубьянскую скотину, и, если дон Исидро полагает, что сумел избежать правосудия, он ошибается. Человек с бездушным взглядом не понимает, что пересек опасную черту, и это будет стоить ему гораздо больше, чем выплаченная им скромная компенсация за головы скота, часть коровников и жилой дом пастухов.

Доситеу поднес к губам небольшой бокал белого вина из альбариньо[11] и, углядев вдалеке свою добычу, жестом подозвал дворецкого. Дон Косме немедленно подошел к нему.

– Все готово? – спросил он, не сводя глаз с дона Исидро, стоявшего на другом конце зала, как утес среди волн приглашенных.

– Да, дон Доситеу, – ответил дворецкий.

Доситеу кивнул и направился к дону Исидро. Он неторопливо прошелся мимо гостей, слегка одернул полы сюртука и наконец оказался за спиной предпринимателя. Дон Херман Ромеро, их общий знакомый, тут же заметил его и поднял бокал.

– Друг мой, какой чудесный прием.

Дон Исидро немедленно развернулся, и его лицо осенила двуличная улыбка:

– Как я рад вас видеть, дон Доситеу.

Доситеу немного помолчал. Затем он бросил взгляд на дона Хермана Ромеро и поприветствовал его кивком.

– Спасибо, Херман, – наконец ответил он. И только потом посмотрел на дона Исидро. – Если вы соблаговолите пройти со мной, дон Исидро, я бы хотел вам кое-что показать.

Дон Исидро прищурил глаза, и гусарский капитан Орасио Сальватерра вопросительно взглянул на него из глубины зала, будто спрашивая, нужен ли он ему сейчас.

– Будьте осторожны, дон Исидро, – пошутил дон Херман Ромеро. – Зная дона Доситеу, вы наверняка останетесь у него в долгу.

Остальные посмеялись. Делец неожиданно улыбнулся и, подав какой-то беглый знак своему солдату, с вызовом посмотрел на Доситеу.

– Разумеется, – ответил он и прошел за ним, ведомый любопытством.

* * *

Баси кокетливо наклонила головку набок и искоса взглянула на дона Себастьяна. Тот принарядился по случаю визита, да и, что греха таить, ради нее. Он павлином выхаживал по залу в идеально сидящем бархатном фраке. Образ довершали жилет из тафты, золотая цепочка карманных часов, аккуратный белый галстук, завязанный «по-байроновски». Дон Себастьян протянул руку – ей, ей одной, – чтобы она оперлась о нее, и Баси мягко опустила поверх свою, обтянутую перчаткой. Ей нравился этот юноша, он был очарователен и печален и этим распалял ее. В письмах, которые он писал Баси, все отчетливее читалось его увлечение ею. Ей импонировали его знаки внимания – немного больше, чем ухаживания других ее кавалеров. Дело было не в том, что дон Себастьян уделял ей больше времени или присылал больше писем; по мере их знакомства и разговоров по душам в меланхоличных и несколько пресных чертах его лица она разглядела кротость его характера. Она его не любила, но ее тянуло к нему, и, что греха таить, ей нравилась мысль о том, что в конечном итоге ей достанется титул виконтессы от его матери и необъятное состояние его отца. Баси осознавала необходимость удачно выйти замуж, ей было уже двадцать пять лет, и ни дед, ни отец не одобрили ни одного претендента на ее руку и сердце. «Если так пойдет и дальше, я останусь на попечении семьи, – подумала она. – Я должна удачно выйти замуж, об ином и речи быть не может». Она не собиралась присоединяться к числу ханжей, влюблявших в себя нищих юношей без будущего, а потом полжизни зависеть от деда Доситеу или растить детей, не имея средств их накормить. Вот как Матильда, например. Ей двадцать три года, а она безнадежно влюблена в дона Рамиро Салобренью, своего учителя музыки, который на девять лет ее старше и за душой не имеет ни гроша. Нет уж. Для Баси важнее любви было улучшить свое положение, переехать в столицу, войти в круг высшего общества и цвета испанской аристократии – и Себастьян Ордас отвечал всем ее требованиям.

Они прогулочным шагом направились к стоявшему в музыкальной гостиной роялю; мать ни на миг не теряла их из виду. Обменявшись с той понимающими взглядами, Франсиска, по-совиному зоркая старая служанка, проследовала за ними, как тайная дуэнья. Баси на мгновение посмотрела на дона Себастьяна и подобрала бирюзовую юбку с кринолином, чтобы сесть за рояль наиболее элегантным образом.

– Надеюсь, вы не станете надо мной смеяться, я давно не музицировала, – сказала она, а вернее, солгала. По случаю приема она репетировала последние две недели. Баси была довольно умелой пианисткой. До сестры ей, конечно, далеко: та унаследовала от матери длинные и тонкие пальцы – как же Баси ей завидовала – и к своим двадцати трем годам слыла лучшей пианисткой в округе.

– Не сомневаюсь, что вы виртуозно играете, – ответил дон Себастьян, улыбнувшись и осушив рюмку анисового ликера.