Пока не высохнет земля

– Из ваших слов следует, будто вы полагаете, что женщина менее способна управлять этими землями, чем мужчина.

– Принято считать, что мужчина создан для дела, а женщина – для дома, ведь она существо более эмоциональное и чувствительное, – пояснил он, явно не стремясь ее обидеть. Ирия рассмеялась, сама не зная, притворно или взаправду, ведь дон Фелипе, несмотря на всю свою привлекательность, напомнил ей другого человека, столь же скучного и заурядного. – Вам смешно, сеньорита Кастронавеа?

– Не обижайтесь, дон Фелипе, вы не первый, кто ставит под сомнение способности женщин ко многим занятиям. Должно быть, тяжело принять доказательства обратного.

Он благодушно улыбнулся со всей присущей ему учтивостью, смягчавшей каждый его жест; они вышли из шумного зала на террасу, где прочая публика непринужденно переговаривалась при свете свечей. Ирия огляделась в поисках Андре. И снова лишь напомаженные гости, а его нигде не видно. Неожиданно ее охватила тревога: где же он?

– Полагаю, ваш случай уникален, сеньорита Кастронавеа.

– Вовсе нет. Я убеждена, что множество женщин, как и я, могли бы справиться с обязанностями, схожими с моими.

– Вижу, вы очень решительная женщина.

– Иначе невозможно держать в узде мужчин, – ответила она, посмотрев ему в глаза.

Дон Фелипе, услышав ее резкий ответ, широко распахнул глаза и поднял брови. Ирия не отвела взгляда, и он непроизвольно легонько поджал губы.

– В вас заключена сила, которой я не видел еще ни в одной женщине, сеньорита Кастронавеа.

– Пожалуй, вам стоит смотреть внимательнее. Вокруг хватает сильных женщин, дон Фелипе, но они увядают, столкнувшись с ограниченностью чужих суждений; мне повезло, что я отчасти их преодолела.

Какое-то время кавалер молча изучал ее, потом кивнул, не говоря более ни слова. Затем с той же галантностью, которую он демонстрировал весь вечер, он поцеловал ей руку и на мгновение застыл, не сводя с нее глаз.

– Позвольте принести вам белого вина, – сказал он.

Ирия кивнула в знак согласия и тут в глубине террасы увидела наконец Андре, изучающего ее потерянными, полными вожделения и обнаженного страдания глазами. Она попыталась оторвать взгляд, но некая сила подавила ее волю, вынуждая смотреть, как глаза ее племянника наполняются слезами. В них читались отчаяние, призрачные надежды, подернутые болью воспоминания, бездонная пропасть неразделенной любви. Андре шагнул к ней; Ирия качнула головой, чтобы он не подходил. Он замер, стиснув кулаки, зубы и всю свою страсть. В бушующем водовороте раскинувшегося между ними зала два сердца разбивались с оглушительным звоном, неслышимым среди гомона голосов, учтивых улыбок, кокетства и светских игр и бесед. Оглушенная чувством утраты, Ирия сдержала слезы, потому что ненавидела плакать, но ее глаза увлажнились. Они застыли друг перед другом, подобно двум статуям в саду, незыблемым и недвижимым, и Ирия почуяла нотку боли и пепла, которой отдает горечь от любви и невозможности обладания. В этот миг из толпы вынырнул дон Фелипе с вином из альбариньо в хрустальном бокале, вырвав их из оцепенения. Ирия тут же очнулась и натянула маску вежливости, как могла.

– В вашем погребе превосходное вино, сеньорита Кастронавеа, – сказал он, протягивая бокал, и тут же заметил, что с ней что-то не так. – Вам нехорошо?

Ирия повернулась, пряча чувства, взяла его под локоть и постаралась осушить слезы.

– Глаза заслезились от ветра, но все уже в порядке, – ответила она, шагнув в сторону сада. – Давайте немного пройдемся. Вы были правы, сегодня чудесная ночь.

Они отправились на прогулку под пристальным взглядом Андре, который с такого расстояния казался ходячим мертвецом, раздавленным чувством утраты, сравнимым по силе только с его привязанностью к ней. Ирия не могла больше смотреть, как разрывается его сердце. Иначе она пропадет, бросится к нему, чтобы утешить, приласкать, спасти от тоски по себе самой. Но усилием воли она подавила все свои воспоминания и продолжила путь вглубь Диких садов. «Не оборачивайся, не смотри, увидишь только горечь и боль, – сказала она себе. – Ты не можешь облегчить его страдания, потому что ты им причина». Так, под руку с другим мужчиной, Ирия шла прочь, твердя про себя, что зеленые поля, где они когда-то резвились, давно высохли, что гнездо на утесе, о который бились бушующие волны, наверняка давно опустело, а вся ее привязанность должна остаться глубоко на дне, тайной, погребенной под грузом ответственности.

Глава 8

Как только Матильда закончила исполнять один из ноктюрнов Шопена, раздались бурные рукоплескания. Ее игра захватила всех в маленькой музыкальной гостиной и даже привлекла гостей из соседнего зала; на какое-то время гул, смех и восклицания стихли. Еще не отзвенел последний аккорд, как слушатели бросились аплодировать и просить Матильду сыграть еще, но ей все это было неважно. Не имело для нее значения даже одобрение матери, которая первой принялась хлопать в ладоши: гордость орхидеей расцветала у нее в груди. Матильда ждала лишь вердикта своего учителя, дона Рамиро Салобреньи, человека тридцати двух лет от роду, безвкусно одетого, в помятом сюртуке, непричесанного и сейчас смотревшего на нее с другого конца комнаты. Он кивнул и беззвучно похлопал в ладоши, давая понять, что она оправдала его ожидания, и у нее внутри будто вспыхнуло солнце. Дон Рамиро был не только прославленным учителем игры на фортепиано в Оренсе, но и ее путеводной звездой. Между ними протянулась связь, рожденная музыкой. Он был таким просвещенным! Таким образованным! Он играл на скрипке, альте и кларнете, но лучше всего – на фортепиано. Не оборви его карьеру пианиста несчастный случай – в Мадриде его сбил конный экипаж, – он бы сейчас уже устроился в Мадридскую королевскую консерваторию при помощи своего приятеля, Мануэля Мендисабаля. Несмотря на травму, он сейчас мог бы преподавать в столице, однако предпочел остаться с ней, чтобы «отточить ее манеру игры до идеала». По просьбам публики Матильда начала исполнять Шуберта со всем доступным ей мастерством. Она хотела, чтобы дон Рамиро гордился ее талантами. Когда она закончила, снова грянули аплодисменты, и она вежливо удалилась туда, где с бокалом анисового ликера ее ждал наставник. Бедняга явно чувствовал себя не в своей тарелке. Темно-коричневый костюм, старомодный жилет, дешевая трость не гармонировали друг с другом и совершенно не смотрелись в высшем обществе Галисии, но он ей так нравился…

– Блестяще, сеньорита Кастронавеа, – сказал он, – как я всегда говорю вам, музыку надо пропускать через себя: играют многие, но лишь прочувствовав ее, мы придаем ей что-то свое, и вам только что это удалось.

– Если хотите, можем вернуться в зал или выйти на террасу, – предложила Матильда; от одной мысли, что она сможет провести с ним время вне занятий, у нее заблестели глаза.

– Разумеется, выйти на террасу – прекрасное предложение.

Матильда пересекала большой зал, здороваясь с друзьями семьи, когда отец, стоявший в боковых дверях возле открытых нараспашку высоких окон, жестом подозвал ее к себе. Матильду это разозлило. Ей наконец выпала возможность увидеть дона Рамиро вне музыкальной гостиной, и каких усилий стоило ей пригласить его и убедить прийти на званый вечер! Он был тих и скромен и не любил толпы. Этим они походили друг на друга. Скромность дона Рамиро не давала ему сделать первый шаг: он принадлежал к числу тех людей, что переживают по любому поводу и никогда ничего не предпринимают, предварительно не обдумав все и не один раз. Однако прием – Матильда не знала, зачем дед решил пригласить знакомых в имение – предоставил ей отличную возможность как-то укрепить молчаливую связь, возникшую между ними, проложить дорогу для дальнейшего развития их отношений. Она не хотела дожить до совершеннолетия без жениха, а отец предлагал ей одних стариков – алькальдов и рехидоров[12], с которыми у нее не было ничего общего. «Дон Рамиро хотя бы старше меня всего на девять лет», – подумала она. И ничего, что он когда-то был женат (его супруга скончалась от чахотки), в глазах Матильды это даже наделяло его определенной привлекательностью и придавало его облику оттенок меланхолии.

Извинившись перед доном Рамиро, она запетляла между гостей, двигаясь в сторону отца. Тот улыбнулся маэстро издалека и снова непринужденно отвернулся, ожидая ее.

– Матильда, дочка, оторвись от своего наставника, я не хочу, чтобы все подумали, будто больше тебя никто из присутствующих не интересует, – сказал он тихонько, поднеся к губам бокал. Матильда нахмурилась. – Хочу представить тебя человеку, про которого я тебе рассказывал, пойдем.

Она хотела было ответить, но рука отца властно легла ей на талию, и Матильде пришлось повиноваться. По пути она оборачивалась, ища взглядом дона Рамиро в гуще людей и глубоко переживая за него. Он там один, нервно улыбается, сжимая рюмку анисового ликера, беззащитный в окружении волков, удивленных присутствию простого человека в кругу зажиточных господ.

– Любезный дон Хайме Родригес-и-Пеньон, позвольте представить вам мою дочь Матильду. – Голос отца заставил ее посмотреть вперед, и она увидела мужчину далеко за пятьдесят, с седой бородой и круглой лысиной: тот уже держал ее затянутую в перчатку руку и целовал ее.

– Рад знакомству, сеньорита, – произнес он, и Матильде показалось, что его взгляд слишком задержался в вырезе ее платья, на талии, и в глазах его мелькнуло что-то грязное, ей незнакомое, но уже отвратительное. – Как вы и говорили, дон Амаро, прелестное создание.

Отец довольно кивнул, а Матильда снова обернулась, надеясь увидеть дона Рамиро. И увидела. Он стоял рассеянным изваянием, ни с кем не разговаривая, потому что никто не удостаивал его и словом. Для прочих он казался невидимкой, и на него обращали не больше внимания, чем на пунш или закуски. Она немедленно раскаялась, что пригласила его, и отчаянно захотела вернуться к нему, но отец указательным пальцем медленно развернул ее за подбородок, вынуждая посмотреть на дона Хайме. Тот разглядывал ее, одновременно утирая платком пот со лба и с жиденьких усиков.

– Милая, дон Хайме входит в исполнительный комитет Банка Изабеллы II, – сказал отец, будто перечисляя регалии военного. – Тебе наверняка будет приятно познакомиться с таким кавалером.

– Разумеется, отец, – ответила она, подстраиваясь под него. – Рада знакомству.

Повисло неуютное молчание, которое отец поспешил заполнить, похвалив ее блестящие навыки игры на фортепиано.

– Меня позабавила ваша игра, хотя, по правде говоря, у меня нет слуха, и я не различаю ни жанров, ни произведений, – сказал дон Хайме, снова осушив свой кубок и взглянув на отца Матильды. – Для меня музыка и искусство в целом – глупости, которые нужны ради забавы, но не могут принести никакой пользы.

Теперь в статую обратилась уже она, застыв между отцом и этим гротескным существом, исходившим по2том и бездарными суждениями о музыке и об искусстве, демонстрируя чуткость души, которой Господь наделил камень. Матильда снова попыталась оглянуться, но отец переместился ей за спину и положил руки на плечи.

– Все так, любезный дон Хайме, – поддакнул Амаро. – Предназначение искусства – приносить радость гостям на приемах, и это удается таким прекрасным созданиям, как моя Матильда.

– Это вы хорошо сказали, дон Амаро, – согласился дон Хайме. – Должен вам сообщить, что ваша дочь – превосходная исполнительница.

– Благодарю вас, я старался, чтобы она выросла милой и воспитанной девушкой и владела навыками, которые помогут ей отличиться; моей Матильде всегда нравилось фортепиано, поэтому мы обеспечили ей соответствующее образование.

Матильда, еле живая, не в силах пошевельнуться, отчаянно гадая, там ли еще несчастный дон Рамиро, почувствовала, как снедает внутренности свирепая тоска, медленно поднимаясь к горлу.

– Я всегда хотел завести детей, но моя супруга скончалась много лет назад, в родах, и это на время отвратило меня от брака, дон Амаро, – сказал дон Хайме ее отцу. – Я знаю, что это не по-христиански, мой капеллан все время твердит, что негоже мужчине быть одному, но горю не прикажешь.

Матильда сжала кулаки и челюсти; пока этот человек говорил, звериная тоска наконец свернулась глубокой печалью, готовой пролиться дождем. На глазах выступила едкая роса, и она украдкой, чтобы не привлекать внимания, утерла слезы до того, как они упадут.

– Я все понимаю, дон Хайме, – ответил отец, – но ваш капеллан верно говорит. Вам следует найти жену, которая хорошо о вас позаботится, пожалуй, молодую и здоровую, чтобы она обеспечила вам наследников.

Каждое слово ножом вонзалось в сердце Матильды, лишая ее жизни, неба, переполняя чашу ее отчаянья. Она не могла даже посмотреть в лицо банкиру, не перестававшему украдкой поглядывать на ее грудь, талию, губы, щеки, шею. Она попыталась шевельнуться, но отец еще сильнее сжал ее обнаженные плечи. Матильда почувствовала, что ее сейчас стошнит.

– Таковы мои намерения, именно с этой целью я уехал из Мадрида, – сказал дон Хайме. – Да поможет мне Господь в этом деле.

– Все сложится, дон Хайме, – откликнулся отец, – все сложится. В мире много красивых девушек, которые будут рады такой находке – опытный мужчина, который упрочит их положение в обществе. Да и вы по-прежнему завидный кавалер.

Банкир рассмеялся, словно желая показать, что отец говорит очевидные вещи, а Матильду скрутил новый рвотный позыв.

– У вас не найдется сигары?

– Есть гаванская, вам придется по вкусу, – предложил отец.

Он потянулся передать дону Хайме сигару, а Матильду при мысли о том, чтó она может увидеть, оглянувшись, охватил ужас даже сильнее печали. «Господь милостивый, пусть его там не будет, или у меня разорвется сердце», – подумала она. Матильда улучила момент, когда отец подносил свечу, чтобы поджечь сигару дону Хайме. Она оглянулась – и ничего не изменилось, дон Рамиро по-прежнему стоял на месте с тем же рассеянным, потерянным и таким мягким выражением лица, сжимал бокал, из которого так и не отпил, и нервничал. В этот самый миг он поднял голову и улыбнулся ей: ему были чужды разыгрывавшийся здесь спектакль, пересекающиеся интересы, вежливые судьбоносные фразы и удачные сделки, разбивающие мечты. Матильда знала, что дон Рамиро, словно сошедший с картины пятидесятилетней давности, был единственным хорошим и честным человеком во всем зале, единственным, кто пришел ради нее – не ради ее грудей, или губ, или детородного чрева. Он стоял тихо, как каменная статуя в роскошном саду, и нес на своих плечах все презрение людского рода – только ради нее, стоял с надеждой, что она сможет к нему вернуться. Пока отец Матильды не обернулся, не вырос снова непреодолимой стеной, она успела улыбнуться дону Рамиро в ответ и, терпя острую, жалящую душу боль, покачала головой: она никогда не будет его, их дорога завершалась бездонным обрывом, и ему больше незачем здесь оставаться. Дон Рамиро лишь улыбнулся ей, будто все эти преграды его не пугали, пожал плечами и продолжил ждать ее возвращения, понимая, что она не вернется.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Глава испанского города или деревни. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

2

Галисийская порода пастушьих собак.

3

Прозвище Хуана Мартина Диеса, героя войны за независимость Испании, означающее «упрямец».

4

Королевский чиновник, следивший за тем, чтобы местные власти исправно выполняли свои обязанности.

5

Название церкви дал деревянный образ Богородицы, который, согласно легенде, в IX веке спрятали в Понферраде от мусульманского вторжения, а нашли снова лишь в начале XIV века: во время рубки леса для постройки крепости дуб раскололся надвое и утраченный образ обнаружился внутри.

6

Рамон Мария Нарваэс, глава совета министров при королеве Изабелле II и лидер модерадос – «умеренной» либеральной партии.

7

Традиционное каменное жилище с круглым основанием, встречающееся на северо-западе Испании.

8

Древнее галисийское божество, страж потустороннего мира и проводник душ на ту сторону.

9

Галисийская легенда повествует о «святой компании» – процессии мертвых душ, возглавляемой живым человеком, которого некая мистическая сила заставляет ночь за ночью бродить с покойниками по городам и весям, пока он сам не погибнет или не передаст проклятье следующему несчастному.

10

Популярная в Испании карточная игра.

11

Галисийский сорт белого винограда.

12

Члены городского совета.