Артефакторша 1. Я и баб(к)а, я и маг

Дальнейший язык интерфейса, подтвердить/изменить: русский… синдарин… оркский… гномий… наречие троллей…

– Русский, – ошеломлённо выдавила я.

Ну, на синдарине пару фраз свяжу, конечно. Я все-таки столько лет преподавала английскую литературу. «Сильмариллион» наизусть помню (шучу, никто никогда не выучит Толкина наизусть), но орский… Хорошо хоть клингонского в списке нет.

Текущий язык: русский

Текущее задание: устранить конфликт

Дано 11 дней на устранение конфликта. В противном случае неизбежен разрыв симбиоза души и тела

Время пошло: 10 дней 23 часа 59 минут…Что за чертовщина?!10 дней 23 часа 58 минут…

Чтобы свернуть меню, моргните три раза. Чтобы развернуть меню, осознанно переместите взгляд слева направо.

Так, стоп! Какой такой конфликт? Какие такие одиннадцать дней? Что за разрыв? Я что, снова умру?!

Глава 7

Я три раза хлопнула глазами – надпись исчезла. Поводила взглядом влево-вправо – надпись появилась. Да что же это такое? Я думала, что попала в обычный (ладно, необычный, с магией) мир. А это… компьютерная игра какая-то?

И что мне делать? Как устранить конфликт души и тела? И не чувствую я как-то этого самого конфликта. Да в этом теле мне неудобно. Малейшая нагрузка – болят ноги, плечи и спина. А тут ещё что-то почки начали беспокоить, что, впрочем, не удивительно, учитывая анамнез Вельты. Странно ещё, что у неё все органы не отказали, с такой-то любовью к наливке.

Признаю, мне здесь тяжело. Тело вроде слушается, но мозг пока не адаптировался к новым размерам. При ходьбе меня раскачивает, а ноги иногда подгибаются. Временами не понимаю своих габаритов, врезаюсь в стены. Но это всё побочные эффекты моей смерти в том другом мире, и я готова их терпеть, раз мне дали второй шанс. Но зачем же этот шанс теперь отбирать?

Эгрегор? Слово было мне знакомо, разумеется. Я встречала его в английской эзотерике и философии. Энергоинформационная структура, по сути коллективная мыслеформа. Что-то вроде нейросети, существующей за счёт общих идей, эмоций и целей определённой группы людей, если говорить на современный лад.

Чушь какая-то. И главное – с какой стати мне умирать через одиннадцать дней? Цифра тоже, конечно, не простая. В индийской культуре одиннадцать – это и количество органов чувств, и разные там божественные силы, разрушительные иногда, кстати.

Да не хочу я умирать! Я только жить начала… повторно. У меня вон… Молька.

Но самый главный вопрос: что мне делать, если я хочу выполнить задание?

Ничего не придумав, я залпом выпила кружку воды. Из-за соседнего столика потянуло запахом пива. Внутри у меня всё перевернулось. Я словно воочию почувствовала, как пенистый напиток стекает по моему горлу, лаская нёбо, насыщая и стирая жажду. Громко сглотнула. Интересно, можно ли назвать конфликтом моё желание выпить и моё одновременное нежелание пить? Тело просит, а душа сопротивляется. И будет сопротивляться, пока не победит.

В это мгновение перед глазами всплыла новая светящаяся золотистым надпись:

Задача: устранение конфликта души и тела.

Прогресс: 3% из 100%

До разъединения души и тела осталось:10 дней 23 часа 42 минуты

Ого! Я подпрыгнула на стуле. Неужели что-то нащупала? Работает! Пусть 3% – это и мизер, но у меня хотя бы появилась надежда. Думай, Валентина, думай. Ты только что подтвердила свое желание вылечить тело Вель. То есть, твердое намерение достичь гармонии. И это сработало!

В этот момент один из гномов достал длинную трубку, разжёг её и закурил, пуская клубы дыма под потолок.

Я охнула. Вот же глупая женщина! Привела ребёнка в место, где курят. Настолько привыкла, что в моём мире эту привычку давно ограничивают, что совершенно упустила этот момент из виду.

– Упакуйте, пожалуйста, – вежливо попросила я проходящую мимо Тирру с подносом грязных кружек.

Разносчица снова посмотрела на меня… странно.

– Домой заберёшь? – удивлённо спросила разносчица.

Видимо, раньше Вельта на столе еды не оставляла, съедала всё подчистую.

– Да, вот… пирог и сосиски. Есть во что упаковать?

– Найдём, – Тирра пожала плечами и ушла.

Вернулась она с глиняным… термосом. Керамическая бадейка закрывалась плотной крышкой и имела два кожаных ремешка для ношения на плече или за спиной. Тирра уложила туда пирог кусками и ещё тёплые сосиски.

– Вернёшь, – предупредила она.

Я обещала, что обязательно занесу коробочку по дороге… куда-нибудь.

Подхватив на руки спящую Мольку, я поспешила уйти, поскольку трактир постепенно наполнился дымом. После вкусной еды люди и гномы принялись разжигать толстые грубые папиросы и трубки.

Мольку я устроила на плече, накинула сверху шаль размером с парус и завязала её сзади. И ребёнку тепло, и мне не холодно. Коробок пристроила на плечо. Огляделась… и поняла, что не знаю, куда идти. Добирались мы сюда с Молькой долгим путём, пройдя мимо фешенебельного района, в который не пускали простолюдинов.А вернуться желательно короткой дорогой.

К счастью, что-то забрезжило в памяти: вон там за поворотом маленький фонтанчик с чистой питьевой водой, писающий ангелочек. А ну-ка проверю.

Я повернула за поворот. Ангелочек был на месте. Снова напилась от души – жажда продолжала мучить. А вот ноги… ноги стали отекать. Память Вельты подсказывала, что нужно миновать большой торговый квартал, пройти по мосту и повернуть у красного кирпичного дома направо. Но конечности отчаянно протестовали.

Внезапно я услышала скрип и хрипловатый мужской голос, напевавший какую-то песенку. Со мной поравнялась телега, запряжённая гнедой лошадкой. Бородатый коренастый мужик, сидевший на облучке, бросил на меня осторожный взгляд и вдруг воскликнул:

– Вельта, ты?

– Ага, – радостно отозвалась я.

Лицо было знакомым, но вспомнить имя сразу я не смогла. Хорошо, что Молька подняла голову, сонно поглядела на мужика и сказала:

– Здоровья вам, дяденька Ланге.

– И тебе не хворать, – ухмыльнулся мужик. – Вельта, хорошо, что я тебя встретил. Давно хотел к тебе зайти, да говорили, что ты… хм…

В запое, ага.

– Запрыгивай. А малышку клади на мешки. Они мягкие, травку свежую в них с луга своего везу. Коровки моей, кормилице, радость.

– Это вы, герн Ланге, мне прям комплимент отвесили, – пошутила я, устроив снова заснувшую Мольку на мешках и неуклюже залезая в телегу. – Я, похоже, свое отпрыгала.

– Ничего, какие твои годы, – отозвался дядька Ланге.

Мы тихонько двинулись по улице. Я благодарила небеса за своевременную помощь. Не знаю, как бы я дошагала до лавки, особенно с Молькой на плече.

– В «Мортиру» ходила? – кивнув на термос, осведомился дядька Ланге.

– Да, – ответила я. – Захотелось вот… посидеть.

Удивительно, но я вспомнила этого пожилого мужчину. Он жил на окраине города, держал с женой несколько коров, продавал на рынке молоко, но арендовал луг у Западного кряжа.

Западный кряж, Дивные озёра, Орлиный камень, Мельничья низина, Малая гряда – в голове всплывали местные топонимы. Так, глядишь, я всё и вспомню. Не иначе как с прогрессом в загадочном «интерфейсе» заработала и адаптация к телу Вельты.

– Странно, – старик вдруг обернулся и откровенно принюхался. – Выглядишь трезвой. И вином от тебя не пахнет. Молчишь, песни не распеваешь, как обычно после трактира. Потому я, наверное, тебя и не признал в темноте.

– Ну… – я пару секунд подыскивала слова для ответа. – Привыкайте. Теперь я всегда такой буду. Клянусь.

Герн Ланге недоверчиво хмыкнул:

– Ну, ты это сказала, девка, не я, тебе и ответ перед Небесами держать, – и переключился на другую тему. – Слыхал я, в Белом городе празднества начались. Рановато в этом году.

Белый город… Белый город. Вспомнила! Так называлась южная половина Бергхайма, в которую нас с Молькой не пустили. Северная соответственно носила название Серого города. В Белом городе жила знать, там находились бюветы с минеральными источниками, и многие аристократы приезжали туда, чтобы подлечиться. В Белый город из Серого пускали только обслуживающий персонал. Даже Корпус стражей там был отдельный.

– Так ведь тепло как, – сообразила, что ответить, я. – Погодка стоит чудесная. Отчего бы и не начать веселиться?

– Эх, – вздохнул молочник. – Им-то всё веселье. А у меня молоко в цене упало. Белогородские повадились своё заказывать, из столицы. Безделушками своими магическими обложат, чтобы не портилось, и везут за тридевять земель. Сливки, сметану, творожок. А зачем? В Сером городе они по-всякому вкуснее, свежее. Мои коровки хоть у дома пасутся, но траву я им всегда кошу свежую. Зимой хорошим сеном обеспечиваю. Ну скажи, Вельта, как это называется?

– Это называется демпинг вытеснения, дядька Ланге, – развела руками я. – А по-другому – вредительство.

– Вот! – воскликнул молочник, хлопнув себя по коленям так сильно, что лошадка споткнулась и с удивлением обернулась на хозяина. – Я так бургомистру нашему и сказал! Вредительство это! Чего вдруг мне продавать кварту молока за десять медяков, если правильная цена за неё – тринадцать медяков?

– Разорительно, – поддакнула я. – Подрыв продовольственной безопасности налицо.

– Во-о-от! – протянул дядька Ланге, подняв к небу заскорузлый палец. – Умная ты баба, Вель. А раньше ещё и рукастой была. Я твою финтифлюшку холодящую до сих пор берегу. Хотел зайти к тебе и попросить её зарядить. Сколько попросишь за заряд?

Ну, положим, заряжать я ещё не умею. Тем не менее память Вельты стала просыпаться. А это уже надежда. Дай бог вспомнить, как управляться с артефактами.

Хотела ответить осторожным отказом, мол, пока жутко занята, но чуть позже.. а вырвалось другое:

– А сколько дашь? В молоке, сливках и твороге.

Потому что молочные продукты – это хорошо. Это кальций, витамины. Это латте и капучино.

Вспомнились мои навыки в варке кофе. Я же год назад ходила на курсы бариста. Просто так, из интереса. Была самой возрастной дамой на курсе, что меня совсем не смущало. Познакомилась с кучей чудесных молодых людей. Один из них даже научил меня пользоваться криптокошельком. А что? Тоже инвестиции. Тем более что некоторые иностранные ученики, которых я обучала русскому, могли оплачивать мои уроки только криптой. Эх, где сейчас мои стейблкоины?

– Вот это правильный разговор. Не обижу, – крякнул довольный дядька Ланге. – Попробуешь моё маслице. Вкуснее его во всём Гольдгау нет.

«Гольдгау», – машинально отметила я мысленно. Название государства. Но в нём, кажется, два слова: Гольдгау и… не помню. Переводится как «золотой край» или что-то в этом роде. Позже попробую вспомнить подробности и постараюсь записать. Найти бы какой-нибудь блокнот.

– С удовольствием попробую ваше масло, – охотно согласилась я.

Мы с дядькой Ланге пришли к соглашению и расстались очень довольными друг другом. Оставалась мелочь: вспомнить, как заряжать артефакты. В принципе мне нечего было терять. Одиннадцать дней. Но на деле гораздо меньше времени, ведь ночью придётся спать.

Дядька Ланге высадил нас у лавки. Молька проснулась одним глазом, настояла, чтобы ей выдали сосиску, немного её пожевала и снова заснула. Я отнесла её в кроватку, накрыла одеялом, села на краешке. Окна бы законопатить – дует. Сегодня обойдёмся без вечерней ванны, купались утром. Но это относится только к Мольке. Мне по-любому нужно принять душ. Тело начало жутко потеть. Я с ужасом думала, что будет, если в этом мире женщины не пользуются дезодорантами.

Повторилась эпопея с нагревом воды. Можно было идти спать, но я не была уверена, что засну. Вот уж часики тикают в прямом и переносном смысле. Нужно занять себя чем-нибудь полезным, пока не захочется спать.

Я и занялась. В доме имелся настоящий туалет а-ля сортир, подключённый к городской канализации. Несмотря на брезгливость, которую я испытала, войдя в него, в моем личном рейтинге гадостей лидировала пока кухня с опарышами.

Уходя в трактир, я обильно обмазала унитаз мылом. Теперь вооружилась щёткой и начала медленно очищать ржавые наросты снаружи и наслоения мочевого камня внутри. И как он ещё работал? Даже воду спускал.

Но бедный ребёнок! Теперь понятно, почему Молька так радовалась каждому дню в школе – она случайно призналась мне в этом по дороге в трактир. В школе давали стакан молока и сухарик. Там было тепло… и там был хороший туалет. А еще книжки с картинками и игрушки. Куклы, например. У Мольки в школе имелась любимая кукла, но иногда ее у нее забирали вредные мальчишки.

Насколько я поняла, в Сером городе к образованию относились очень серьёзно. Помимо школ здесь имелась Академия прикладных искусств и ремёсел, в том числе магических. Вельта какое-то время училась в ней после средней школы. В голове промелькнули обрывки воспоминаний: парты, свитки, строгий мастер артефакторов герн… Варга, точно, Варга!

Я взяла щётку и села на кровать. Все же что-то магическое в ней имелось. Чем больше я водила щёткой по волосам, тем лучше мне становилось. Медленно, но верно проходила головная боль, явно связанная с алкогольной интоксикацией. Хотя специфическая жажда по-прежнему присутствовала.

– Точно приснится какой-нибудь московский бар с коктейлями и текилой, – пошутила я вслух, продолжая с удовольствием расчёсываться. – Не дай бог, конечно.

Тело расслаблялось, тревога уходила. Однако вопрос одиннадцати дней продолжал меня мучить. Как добиться, чтобы три процента прогресса перешли в сто? А если я умру, что будет с Молькой? Нужно получше расспросить её о маме, сестре Вельты. Кажется, та жива и временами видится с дочерью. Как-то я упустила этот момент из виду.

В таком случае не стоит так сильно привязываться к ребёнку. Но – я покачала головой – похоже, я уже к ней привязалась. Как будто это моя собственная дочь, которой у меня никогда не было. Видимо, Вель Мольку любила, а её чувства унаследовала я, как и крохи памяти.

Может, не так уж и страшно, что моя душа отвяжется от тела Вельты? Мольку вернут матери. Возможно, мой дух перевоплотится. Вероятно, это будет проще, чем восстановить здоровье в теле алкоголички. И нужно же было довести себя до такого состояния?

Внезапно вспомнилась соседка Ангелина. Я подумала о ней нехотя, начиная чувствовать сонливость. Ангелина… Концерт по заявкам… Пьяные склоки… Я грожу потолку вязальной спицей… Стоп! Не в этом ли причина моего переброса в этот мир? Я ведь прокляла Ангелину даром Измайловых, вроде бы в шутку. Однако с некоторых пор в моих глазах эта шутка приобрела совсем другое значение.

Если магия не выдумка, то и моё проклятие – реальность! Я ещё и коровой её обозвала! И что в результате? Сижу здесь в необъятном теле, а ребёнок, которого я должна опекать, – потенциальный носитель психологической травмы! А ведь я об Ангелине ничего не знаю. Ведать не ведаю, как получилось, что она скатилась практически на дно жизни. Если ещё не скатилась, то обязательно скатится, с таким-то кавалером, выпивкой и обсценной лексикой.

Но ведь был в её жизни близкий мужчина – отец её дочери. Значит, имел место развод или разрыв. Травма? Стресс? Конечно! А я, не зная первопричин, решила, что у меня есть право осуждать. Да, сама я всю жизнь старалась быть сильной и преодолевать жизненные искушения. Но как я могу требовать этого от других?

Что на меня тогда нашло? Я ведь всегда была интеллигентным человеком. Сначала старалась разобраться в причинах чужих проблем. Если не простить, то хотя бы попытаться понять. Теперь ясно, за что меня засунули в это тело!

Меня затопило чувство раскаяния и осознания нелепой ошибки.

И тут снова проснулась странная компьютерная система в мозгу.

Задача:устранение конфликта души и тела.

Прогресс:21% – раскаяние; 6% – установление социальных связей

До устранения конфликта:73%.

До разрыва тела и души:10 дней 20 часов 3 минуты.

Я опять не поверила своим глазам, на этот раз потому, что эта цифра прогресса была несоизмеримо больше, чем в прошлый раз. Так вот что от меня требовалось! Мне просто нужно было провести сеанс интроспекции и разобраться в своих проступках. Помимо этого начать строить доверительные связи с другими жителями этого мира! Еще бы времени добавили, но нет, увы.

Прогресс:29% – осознание.

Ещё два процента подкинули! Такими темпами я быстро приведу тело и душу в гармонию. Попробую ещё немножко порефлексировать. Главное, чтобы присутствовала искренность. А раскаивалась я вполне искренне. Так, обещаю никогда так больше не делать. Честное комсомольское.

Однако больше система ничего не показала. И не упомянула о таинственном эгрегоре. Только, уже практически засыпая, я увидела промелькнувшее на внутреннем «экране» сообщение:

Память акцептора:раскрыта на 4%.

Навыки акцептора:раскрыты на 0%.

Глава 8

Проснулась я вполне бодрой, по старой привычке в шесть ноль-ноль. И даже без вопросов «где я» и «кто я». Немного помечтала в кровати.

Будь я сейчас дома, набросила бы любимый тёплый халат, надела пушистые тапочки и пошаркала на кухню готовить кофе. Следила бы за пенкой, взбивала молоко, отмеривала корицу. За окном было бы ещё темно. Вскоре запищат домофоны в подъездах, и люди потянутся на работу по свежему снегу. Интересно, какая зима здесь, в Гольдгау.

Голова, конечно, болела, но я уже не обращала на это внимания. Сегодня, если выберемся в город, куплю лечебную соль и какие-нибудь травы.

А пока я развела ложку обычной соли в стакане воды и выпила жуткую смесь залпом. Потом прислушалась к организму. Тут активно подавал сигнал SOS. Болела печень, ныли почки, стреляло в пояснице. Но лёгкой физкультуры это не отменяло.

Пару раз получилось присесть, но это упражнение я отложила на потом, а то ребёнок проснётся от скрипа в моих коленках. Повращала ступнями и руками. Так, на левой руке какое-то воспаление, возможно, первая ласточка артрита. Напомните, сколько мне лет? И почему я всё время забываю спросить об этом Мольку?

«Двадцать шесть», – послушно откликнулась память Вельты.

Нет, не может быть! Я даже приостановила попытку оторвать от пола ногу и поднять её повыше. Двадцать шесть лет? Не верю. Не меньше сорока. Документы – срочно!

Переходим к диафрагмальному дыханию. Диета, которую я собиралась применить к телу Вельты, требовала отдельной заботы о желчном пузыре. Поэтому вдох – и выпячиваем живот.

Вдохнула, опустила глаза вниз. Зрительно ничто не изменилось. Живот не раздулся, потому что и был раздутым. А если втянуть на выдохе? Чуть-чуть получилось, и на том спасибо. И организм заработал, судя по бульканью справа. Во рту появился горьковатый привкус. Чего-то такого я и ожидала, поэтому не испугалась. Постепенно, плавно буду работать над покалеченными алкоголем органами. А там остаётся только надеяться на лучшее.

Спала я ночью крепко, но несколько раз бегала в туалет: организм пытался избавиться от избытка накопленной за день воды. Под утро зашла к Мольке и обнаружила, что та спит с зажатой в руке булкой, порядком обгрызенной. Наверное, проснулась и решила подкрепиться. Бедное дитя. Ничего, теперь всё будет по-другому.

И снова я грела воду и таскала её в бельевую комнату, напевая «А нечистым трубочистам стыд и срам». При этом пыталась на бегу (тяжелые кастрюли носились легко, потела я скорее от детокса) вспомнить рецепт самодельного дезодоранта. В крайнем случае, что-нибудь сделаю своими руками. Иначе никакой нормальной социальной жизни мне тут не видать.

Проснулась Молька. Прибежала на кухню и сунула нос в холодильник. Разумеется, пирог и сосиски были на месте.

К пробуждению ребёнка я успела немного расчистить кухонный стол. Нашла и отмыла высокий металлический молочник. В нём подогрела воду и приготовила нам что-то вроде чая. Мешочек с перечной мятой я утащила накануне из трактира, когда расплачивалась с герном Беком.

В трактире эти мешочки лежали на большом глиняном подносе, и я видела, как некоторые посетители забирают их на обратном пути – открывают и засыпают сухое травяное содержимое прямо в рот. Очевидно, здесь мята являлась средством от запаха спиртного. А у нас с Молькой получился неплохой мятный отвар. Полезно: успокаивает и работает как противомикробное. Хотя я предпочла бы кофе.

Молька щедро выделила мне одну сосиску. С поджаренным яйцом она зашла на ура. Тело приняло еду и задалось вопросом «А где глюкоза? Глюкоза-то где?» Но я проигнорировала вопли организма.

Дальше планировалось организовать одно важное мероприятие: загнать герну Птуссу, гарпии и скупщику, чашу для девичьих слёз короля Зигмара.

Я с сожалением посмотрела на мокнущую в раковине посуду. Руки чесались заняться уборкой. Но сначала деньги. Потом нужно будет составить финансовый план хотя бы на ближайшие недели.

При этом я упорно обращалась к памяти госпожи Брандт. Как же всё-таки делаются эти артефакты? С чего начать? Как научиться пользоваться магией, если, конечно, у меня остались хоть крохи дара. Ничего не всплывало. Только почему-то мелькала в памяти лесная тропка, залитая солнечным светом.

Я переоделась, взяла откопанную в кладовке корзинку и положила в неё Чашу, протёртую от пыли. На обратном пути я планировала зайти на рынок. На случай, если сделка сорвётся, у меня оставалось ещё полсеребрушки.

Солнце сегодня светило не так ярко, как вчера, по небу пробегали мелкие тучки. Похолодало.

Улица Девятихвостых лис, как и вчера, уже проснулась.

Фрава Шмидт, пыхтя от усердия, вытаскивала из пекарни тяжёлые деревянные лотки и с глухим стуком водружала их на наружный прилавок. Румяные булки-улитки с изюмом она разложила на деревянную доску, а крендели с маком – на льняные салфетки. Огромный каравай, присыпанный семечками, она выставила на отдельную подставку, наверное, чтобы вся улица прониклась ароматом свежего хлеба, настоящего, только что из печи.

Напротив, из посудной лавки выскочил сам хозяин – герн Кох, коренастый мужчина с красными щеками и наглыми, смеющимися глазами. Он схватил медную сковороду, подкинул её вверх, поймал, стукнул костяшками пальцев по дну, и сковорода запела, как маленький колокол.

– Слышите?! – заорал он на всю улицу, обращаясь к трём пышнотелым фравам у пекарни. – Это не посуда, это свадебный марш! Жаришь яйцо – оно само спрыгивает на тарелку! Готовишь блины – они сами в масле кувыркаются!

Покупательницы фыркали, но одна уже потянулась к кошельку.

К ним, ловко лавируя между телегами и покупателями, семенил низенький человечек в соломенной шляпе – зеленщик. Его корзина была до краёв набита зеленью, и он выкрикивал на ходу:

– Щавель-щавель, кислый, как моя свекровь! Сочная петрушка, пучок за медячок! Огурец-молодец! Ароматный укроп! Всё само просится в рот!

Я уставилась на его корзину жадными глазами. Там лежали упругие вилки молодой капусты, оранжевая морковь с землёй на кончиках, пучки щавеля с крупными, сочными листьями, а ещё какие-то фиолетовые стручки и пупырчатые корнеплоды, что-то местное, мне незнакомое.

Однако останавливаться и делать покупки было некогда, дела требовали нашего внимания. Я вспомнила, что велела герну Бренцу прийти к десяти, хотя в глубине души сильно сомневалась, что этот пропойца вообще явится.

Мы свернули с главной улицы, немного поплутали, и я на всякий случай шутливо уточнила, правильной ли, короткой ли дорогой ведёт меня Молька. Но мелкая была сама серьёзность. Она рассеянно мне кивнула и вдруг сказала, резко остановившись посреди дороги:

– Знаешь, тётушка, давай сначала сходим к оценщику. Пусть он скажет нам, сколько стоит чаша. Герн Птусс... как бы...

– Может обмануть?

– Может, – кивнул ребёнок. – Он тебя никогда не обманывал, потому что ты была хитрой. Но сейчас...

– Хм, – многозначительно протянула я. – Умное дитя, что ты предлагаешь?

– Ты иногда, прежде чем пойти к господину Птуссу, заходила к господину Фонге. Господин Фонге очень не любит господина Птусса и называет его старой, лживой, вшивой вороной.

– Н-да, и у него есть на это основания?

Молька пожала плечами. Она просто пересказывала чужие слова, но все эти взрослые игры казались ей непонятными и скучными. Я велела ей отвести меня к герну Фонге, который оказался оценщиком и брал за свои услуги по десять медяков за предмет, то есть четверть мелкой серебрушки.

– Ну-с, – констатировал оценщик, изучив артефакт. – Чаша короля Зигмара. При жизни он изготовил таких... штук триста.