Артефакторша 1. Я и баб(к)а, я и маг

Я почувствовала, как у меня вытягивается лицо.

– Триста штук? Так много? Зачем ему понадобились триста чаш для женских слёз?

– А вы не знаете, фрава Брандт? – герн Фонге заметно удивился. – Он ведь был вашим коллегой, как никак, артефактором. А слёзы невинных дев – главный ингредиент приворотных зелий. Уж больно любвеобильным был король Зигмар. И в виду этого девиц в столице тогда осталось немного, он их всех…хм… не при ребенке. Годы брали свое, девицы уже не так охотно шли на контакт. Вот он и научился лепить чаши и посылал людей по всему королевству для сбора слёз.

– И сколько такая чаша может стоить?

– Смотря кому вы хотите её продать. Я, как вы, наверное, помните, артефакты не скупаю, я их только оцениваю.

– Хочу продать её... – решилась признаться я, – герну Птуссу.

– А, – оценщик пожевал губами. – Старый нетопырь жив ещё? Просите не менее семи золотых. Хотя чаша и старая, сейчас таких никто уже не делает. А девичьи слёзы остаются важным ингредиентом для приворотных. На вашем месте я бы вообще её не продавал.

Я вздохнула, и герн Фонге понимающе кивнул, проговорив:

– Впрочем, это ваше дело. Приносите на оценку артефакты собственного изготовления, дам вам скидку.

– Обязательно, – пообещала я оценщику, – так и сделаю.

– Мало, – грустно подвела итог Молька, когда мы вышли из «Точных весов».

– А ты действительно думала, что он стоит как тысяча алмазов? – усмехнулась я. – Зато если дела пойдут в гору, мы сможем выкупить Чашу. Впрочем, я уже делю шкуру неубитого медведя. Посмотрим, что скажет герн Птусс.

– Три золотых, – сказал герн Птусс. – Таки считайте это подарком. Я вообще не уверен, что это не подделка.

– Молли! – позвала я, решив посоветоваться с моей помощницей.

Но девочка замерла перед витриной у окна. В ней стояли прекрасные куклы. В одеждах, примерно времён нашего, так сказать, Людовика номер четырнадцать. С забавными фарфоровыми личиками, слегка удивлёнными и очень тщательно расписанными: розовый румянец, карминовые губки, брови ниточкой и даже пушистые ресницы из кусочков какого-то меха или щетины. Ткани, что пошли на их одежки, даже издали выглядели дорогими, а наряды искусно выполненными.

Я поняла, что Молька очень занята, и решила, что поборюсь со старым нетопырём в одиночку. Герн Птусс и вправду был похож на старую полысевшую птицу, только не на ворону, а скорее на стервятника. Выдающийся во всех отношениях крючковатый нос нависал над скошенным к шее подбородком. Чёрные глаза-буравчики прятались глубоко в глазницах под клокастыми бровями. Ими скупщик изучающе сверлил меня, грозя просверлить насквозь.

– А вы как-то сегодня иначе выглядите, фрава Брандт, – внезапно сказал торговец. – Только вот не пойму, в чём разница. Что-то… в лице… или в фигуре… или вообще…

– И не пытайтесь, – парировала я. – Женская загадка. А почему бы нам не проверить чашу, если вы сомневаетесь?

– Что ж, – гарпий пожал плечами, – приведите мне девицу, и пусть она поплачет в вашу ёмкость.

– Почему это должна делать я? Вы ведь сомневаетесь в артефакте, не я. Впрочем, моё дело предложить. Найду другого покупателя.

– Ха! – вызывающе буркнул герн Птусс, но в глазах промелькнуло что-то... опасение?

– Давайте её сюда, – велела я. – Есть у меня один человечек в Белом городе... Сейчас такую посуду ценят. Никто подобное уже не делает, а спрос на приворотные зелья...

– Пять золотых, и я беру её без проверки, – не выдержал гарпий.

– Восемь, и можете проверять.

– И проверю! Фоня!

На крик из двери в подсобные помещения явилась пышненькая, приземистая кучерявая особа. Шмыгнув не менее выдающимся, чем у герна Птусса, носом, она вопросительно произнесла:

– Папенька?

– Это моя дочь Фоня, – мог бы и не представлять. Плоть от плоти видна была, как говорится, не по паспорту, а по лицу. – Она сейчас заплачет, и мы-таки проверим вашу чашу, – торжественно сообщил мне гарпий.

– А об чём плакать, папенька? – деловито спросила Фоня.

– Откуда мне знать? Это всё ваши девичьи дела. Поплачь об счёте за твою будущую свадьбу, который мне уже принёс господин Зоннер, наш организатор и тамада. Я бы сам заплакал, но у меня уже не осталось слез.

Фоня послушно разрыдалась. Потоки слез потекли у неё по щекам, и герн Птусс собрал ее в крошечную склянку. Я ошеломлённо глядела на девицу, поражаясь, как ей удаётся так легко переходить от рыданий к улыбке и наоборот.

– Вот, глядите, – герн Птусс стоял над чашей, в которую на наших глазах вылил слёзы. – Ничего же не происходит. Подделка.

– А что должно происходить? – осторожно поинтересовалась подошедшая к прилавку Молька.

– Волшебные процессы. Перламутр и радуга, – пояснил гарпий, сам, кажется, весьма расстроенный.

– А вы уверены, что дело в чаше? – робко спросила я, глядя на Фоню.

– На что вы намекаете? – скупщик тоже перевёл взгляд на дочь и с подозрением проговорил: – Фоня?

Девица снова зарыдала, но уже натурально. На макушке у герна Птусса, словно перья, поднялись чёрные с серебром пучки волос.

– Фоня! – завопил он. – Как ты могла? Нельзя было потерпеть до свадьбы?

Но девушка продолжала плакать.

– Теперь даже если я захочу, отказаться будет нельзя! Иначе позор!

Фоня зарыдала ещё горше.

– Ладно-ладно, – вздохнул гарпий. – Дороги назад нет в любом случае, счёт за свадьбу я уже оплатил. Иди и подумай о своем поведении. Впрочем, в этом уже тоже нет смысла. Надеюсь, я хотя бы скоро стану дедом.

Фоня ушла, продолжая всхлипывать, но уже тише.

– А что случилось с Фоней? – Молька поманила меня к себе и пошептала мне на ухо.

– У неё получились неправильные слёзы, – пояснила я. – Так бывает.

– А если попробую я? – прокашлявшись, робко предложил ребёнок.

– Ты, дитя? А ведь это сработает. Право, фрава Брандт, отвесьте вашей племяннице подзатыльник, – прищурился гарпий, перегнувшись через прилавок. – Пусть поплачет для вашего кармана.

– С ума сошли? – возмутилась я. – Никого я бить не буду. Отдавайте мне Чашу, и мы пойдём.

– Нет-нет, – дёрнула меня за рукав Молька. – Я и так заплачу. Просто мне нужно вспомнить что-нибудь грустное.

– Ну... – неохотно разрешила я. – Только не слишком уж расстраивайся. И вообще, лучше не... Ох!

По щекам Мольки потекли слёзы, крупные и прозрачные. Я не сразу заметила, что герн Птусс протягивает мне чистый флакон – так меня одновременно заворожили и расстроили эмоции ребёнка.

– Всё, всё, хватит, – быстро сказала я Мольке. – Чем бы это ни было, забудь.

Опомнившись, я собрала слёзы девочки. Герн Птусс вылил их в чашу. Над опалесцирующей жидкостью немедленно поднялось радужное облачко. Слёзы Мольки действительно отливали перламутром, густо переливаясь по Чаше. Несколько слезинок каким-то образом заполнили почти треть Чаши. Герн Птусс с горящими глазами бережно поднял артефакт и убрал его в ящичек позади прилавка, заперев шкафчик на ключ.

Он отсчитал золото и подвинул кучку ко мне:

– Как и договаривались, семь золотых.

Я не пошевелилась, пристально глядя торговцу в глаза.

– Восемь, и ребёнок забирает себе игрушку. Молька, пойди выбери куколку на свой вкус.

Молька, не веря своему счастью, подпрыгнула на месте и бросилась к витрине. Слезы моментально высохли. Выбирать она не стала, видимо, уже присмотрела себе любимицу.

– Вот! – она ткнула в куклу-пиратку, вылитого Джека Воробья, только в женской ипостаси. – Хочу вот эту!

– Это самая дорогая! – взвыл гарпий. – Одна амуниция стоит золотой, не меньше! Сабля! Подзорная труба! Компа́с!

– Но девичьи слёзы вы оставили себе, – напомнила я ему, блефуя. – Сколько же нынче стоит пузырёк слёз невинной девы?

Герн Птусс заткнулся и полез за деньгами и ключом от витрины. Вынимать куклу он не стал, махнул рукой и вернулся к прилавку, видимо, старый нетопырь еще надеялся, что Мольке понравится что-нибудь подешевле.

– Мне нужно описать Чашу, – пробурчал гарпий, – а вам подписать бланк оценки.

– Хорошо, – согласилась я, – немного осмотрюсь.

– Но имейте в виду, в довесок я больше вам ничего не отдам, – предупредил торговец. – Только за деньги.

– Как скажете, – согласилась я.

Меня так и подмывало спросить, о чем плакала Молли, но та была занята тем, что неверяще таращилась на свою новую игрушку, не решаясь вынуть ее из открытой витрины. Пришлось подойти и вытащить куклу, вложив ее в руки девочки.

– Вот, – пробормотала я, чувствуя себя Жаном Вальжаном (*). – Играй, дитя.

(*Жан Вальжан – персонаж романа Виктора Гюго «Отверженные», каторжник, купивший бедной девочке дорогую куклу).

Глава 9

– Я точно вас не слишком задерживаю? У вас достаточно времени, госпожа Брандт? – ещё раз уточнил герн Птусс. – Мне потребуется примерно четверть часа.

«Достаточно ли у меня времени до прихода Бренца?» – начала подсчитывать я.

Тут же ожил таинственный интерфейс у меня перед глазами:

До разрыва души и тела: 10 дней 11 часов 17 минут.

Чтоб тебя!

Всё утро носилась со своей головой как с хрустальной вазой. Мало того что она побаливает, ещё и таймер периодически любезно подсказывает, сколько времени осталось до моей смерти. И вот опять, хуже напоминалки на мобильном, честное слово. И главное, как отключить, непонятно.

Три раза хлопнула глазами – таймер исчез. Ну, есть и позитивный момент: теперь я знаю, что он может активироваться мыслью.

– Конечно, господин Птусс, – ответила я.

– Фоня! – снова заорал гарпий. – Принеси нашей во всех отношениях лучшей клиентке чаю! Или, может, чего-нибудь покрепче? – обратился ко мне торговец. – Имеется прекрасный орочий самогон.

– Нет, благодарю, – отказалась я, вздрогнув.

Перед глазами мгновенно предстала запотевшая кружка с мутным напитком. Я это пила? Судя по слюноглотательному рефлексу, еще как. Собака Павлова, ей-богу. Стоит заговорить о спиртном – и реакция тут как тут. Голова болит. Слюна течет.

Фоня появилась сразу же с подносом, видимо, ожидала, что папенька скоро раздобрится: дочь простит, а гостью угостит чаем.

Чай был бледным, явно не первой заварки. На крошечном блюдце лежало два коржика с изюмом. Над одним из них потрудилась моль, оставив следы жизнедеятельности, другой носил следы зубов. Тот, кто пытался откусить от коржика, схватку с ним явно проиграл. Надеюсь, хотя бы остался с зубами. Я сделала вид, что пью чай, но от коржиков отказалась, изобразив сожаление – диета. Доктор Форфензее прописал полный отказ от мучного.

Молька, к счастью, временно выпала из реальности, зачарованно разглядывая игрушку, и угощение тоже проигнорировала.

Птусс открыл нечто вроде гроссбуха и принялся записывать в него данные нашей сделки. Затем он перевернул страницу, проведя острым ногтем-когтем по развороту, чтобы книга учёта не закрылась и листы не топорщились.

Я ожидала, что он снова достанет Чашу короля Зигмара из сейфа, но гарпий внезапно поднёс палец к виску, прижал коготь к голове, а потом плавным жестом отвёл руку в сторону. Из головы за пальцем потянулся голубоватый сгусток.

Птусс нарисовал перед собой пальцем что-то вроде лежащей восьмёрки или знака бесконечности. Сгусток развернулся в воздухе в голографическое изображение Чаши Зигмара. Гарпий некоторое время задумчиво его разглядывал, а затем покрутил пальцем, и трёхмерная копия тоже начала вращаться. Вокруг неё выстроились крошечные золотистые значки, те самые, что так напоминали мне алфавит деванагари.

Ну просто вау! А что, так можно было?

– Толщина стенок от десяти до одиннадцати данов, – забормотал торговец. – Высота от ста пятидесяти до ста пятидесяти с половиной данов. Толщина дна – пятнадцать данов. Качество субстанции – высшее... Образец стабильный.

– Удивительно! – вырвалось у меня.

Птусс польщённо хмыкнул и похвастался:

– Я один из немногих Мастеров в городе, кто может пользоваться своим эгрегором.

Меня прошиб холодный пот. Эгрегор! Неужели кто-то произнёс это слово вслух? А я уже начала бояться, что основательно тронулась умом и вообразила, будто играю в компьютерную игру.

– Эгрегор? – повторила я голосом, полным надежды, даже петуха дала. – Невероятно! Это же... вы умеете им пользоваться?

– Я Мастер, если вы забыли, госпожа Брандт.

– Разумеется, не забыла. Но то, как вы... ювелирно... мастерски... Увы, я так мало об этом знаю, – посетовала я, чем окончательно растопила сердце торговца.

Умею, практикую, подтвердил он.

– Эгрегор... – к моему облегчению, продолжил тему герн Птусс. – У каждого народа он свой. Понятное дело, у гарпий он тоже имеется. Взгляните вон туда.

Я проследила за взглядом мастера. В простенке между витрин висела вышивка по шёлку. Издалека я приняла её за родословное древо. Впрочем, я почти не ошиблась. Это и было древо, но вместо лиц членов семьи на концах его ветвей были вышиты кружочки.

Надписи под кружочками гласили: «Навык различения», «Навык выбора», «Навык анализа», «Навык выгодной торговли».... Но всё остальное на шёлковом полотне было написано теми же непонятными мне буквами.

– Универсальный магический язык, – милостиво просветил меня гарпий, увидев, как я пытаюсь рассмотреть золотистые иероглифы. – Лунная вязь. Невероятно сложный и мощный инструмент. За тридцать лет я усвоил лишь пару тысяч символов, но мне хватает.

– И любой гарпий может к нему... подключиться? К эгрегору, – с жадным любопытством спросила я.

Воистину вопрос жизни и смерти для меня в моём положении.

– Что вы, госпожа Брандт? – махнул рукой Птусс. – На такое способны только мастера, высшие мастера и, конечно, эрцмаги. Мне потребовалось двадцать лет, чтобы получить ранг Мастера. Зато...

Птусс подцепил крутящуюся голограмму чаши своим когтем, смял изображение пальцами и кинул получившийся сгусток на страницу раскрытого гроссбуха. Там голограмма развернулась и осела на плотном пергаменте подробным изображением.

Я подошла ближе и с изумлением отметила, что получилось нечто вроде справочного раздела энциклопедии: Чаша сверху, снизу, с боков – с подробными данными, которые перед этим проговаривал мастер. Подробно расписанные свойства, с которыми я уже была знакома: способность сохранять и увеличивать в объёме слёзы невинных дев. Ниже и сбоку располагался детальный рецепт приготовления керамической массы.

Пользуясь возможностью, я склонилась над страницей, впилась глазами в мельчайшие символы, окружавшие изображение Чаши. Внизу, под рецептом керамики, я искала главное – способ зарядки артефакта, ту самую инструкцию, которую пока не смогла вытащить из памяти Вельты. Мастер Птусс, к счастью, увлёкся перечислением качеств картинки – стойкости магических чернил и детальности описания – и не замечал моего пристального любопытства.

Возможно, артефакт просто не нуждался в зарядке. Я уже хотела разогнуться и прекратить свои шпионские попытки, когда внезапно заметила цепочку крошечных, но детальных иллюстраций под изображением пучка каких-то трав.

Символическая рука на них держала в пригоршне что-то вроде прозрачной светящейся жидкости. Нет, не жидкости – энергии. Этот маленький значок Лунной вязи – «дуа» – я его вспомнила! Вельта его знала! Он означал именно энергию, силу мага. Вероятно, взятую у эгрегора, но не факт. Следующая иллюстрация показывала эту же руку перевёрнутой над чашей, а судя по третьей картинке, артефакт поглощал энергию из руки мага.

«Память акцептора открыта на 7%, – немедленно отчиталась программа в моей голове. – Навыки акцептора открыты на 2%».

Я сдержала возглас, чтобы никак не показать нахлынувших эмоций: одновременно радости, что прогресс пошёл, и разочарования – что идёт он очень медленно.

– Что нужно, чтобы подключиться к эгрегору? – вырвалось у меня.

– О, всего ничего, – закатил глаза к потолку Мастер Птусс. – Всего-то каких-то двадцать лет постоянного накопления опыта и мастерства. А затем эгрегор решает, достойны ли вы пополнить своими знаниями его сокровищницу, обогатить хранилище. Двадцать лет труда, постоянной аскезы, отказа от искушений...

Фоня, которая зашла забрать поднос, пренебрежительно фыркнула.

– Иди, иди, – проворчал ей вслед герн Птусс. – Много вы, молодые, понимаете. И где мой внук, которому я передам свои таланты? А?

Фоня ничего не ответила. Коржики отправились в подсобку, чтобы в следующий раз ими подкрепился менее привередливый клиент.

– В общем, – будничным тоном сообщил гарпий, погладив страницу с изображением чаши, – мне был дан талант сохранять точные мысленные образы любого предмета, который я увижу, чтобы потом перенести его на подходящую поверхность. Мои каталоги заказывают даже в Белом городе. Если уж быть совсем честным, то они приносят мне гораздо больше дохода, чем эта лавка. К тому же это отличная реклама моего магазинчика. И ещё я никогда не забываю вещи, которые видел.

В знак подтверждения гарпий вынул из-под прилавка клочок бумаги. Над ним появилась ещё одна трёхмерная картинка – самый обычный ржавый ключ. Птусс тем же плавным движением перенёс его на обрывок.

– Вот, – сказал он, внезапно хихикнув. – Ключ от пещеры дракона. Видел бы его наш бургомистр... хи-хи...

– Дракона?

– Ну да, нашего кровожадного ящера, будь он трижды убит молнией.

«Нашего кровожадного ящера»? Полагаю, я должна была понять, о чём идёт речь, без подсказок. Поэтому не стала комментировать последние слова торговца и задавать лишние вопросы. Но когда Птусс скомкал обрывок и швырнул его под прилавок, запомнила, в какой угол он отлетел. Между передней доской прилавка и полом оставалась щель в пару сантиметров. Клочок показался в ней белым кончиком.

– У всех народов есть эгрегор? – уточнила я.

– Практически у всех, – Птусс явно притомился от долгого разговора, но ответил: – И у каждого свой способ с ним общаться. Кто-то видит его подсказки, а кто-то слышит. Гарпии видят готовый объемный образ в голове. Гномы слышат что-то вроде ударов молота или кирки в определённой последовательности, которая заменяет им алфавит. Орки-охотники читают свой эгрегор по кишкам убитых зверей, горгонам его подсказывают своим шипением змеи-фамильяры.

А я, значит, как жительница двадцать первого века, получила мобильное приложение для головы. Ну, хорошая новость: теперь я знаю, что это не шизофрения.

– Итак, ваше полное имя, госпожа Брандт? – обратился ко мне Птусс.

– Что? Ах да. Вельта Брандт

Я уронила ручку, которую мне дал герн Птусс, на пол и постаралась побыстрее ее поднять. Побыстрее не получилось, тело подчинилось со скрипом в прямом смысле этого слова.

– Вельтеция Орланда Оливия Иоланта фоль Брандт, – донёсся укоризненный голосок Мольки.

– И что? Это всё я? А ты уве…? – вырвалось у меня.

– Вельтеция Орланда Оливия Иоланта фоль Брандт, – обиженно насупившись, повторила Молька.

Я развела руками, мол, умному ребёнку гораздо виднее. Но герн Птусс без малейших сомнений вывел длинное имя под описанием Чаши. Разве что пробормотал:

– Ох уж эти феи. Любят повыпендриваться.

Я пропустила фразу мимо ушей. Не очень любезно, конечно, обозвать даму с проблемами внешности феей. Или это он в общем, обо всех женщинах сразу?

Расписалась под именем. Вельта Брандт. Свое длинное имя написать не решилась. И так сложно было выводить витиеватые закорючки на другом языке, к которому еще не привык мозг.

– Поменяли подпись? – подняв брови, осведомился гарпий. – Раньше вы расписывались иначе.

– Э-э-э… захотелось… что-то посолиднее.

– Не забудьте внести новую роспись в реестр личных сведений в Ратуше, – напомнил Мастер.

– Да, непременно.

Никогда Штирлиц не был так близок к провалу.

– Есть одно предложение, очень выгодное, – гарпий вдруг перешёл на шёпот и поманил меня к себе, опершись на прилавок. – Не хотите ли поставить производство слёз на поток? У вас имеется отличный источник. Почему бы не организовать маленький, но прибыльный гешефт?

– Нет уж, – сразу отказалась я. – Такие мероприятия не для моего ребёнка. Ей и так стресса хватает. Школа, уроки…

Тётушка с амнезией.

– Как хотите, – напустив равнодушный вид, отстал от меня гарпий. – Буду с нетерпением ждать следующего визита. Очень интересно, кхе-кхе, от какого предмета вам придё… вы захотите избавиться в следующий раз.

– Посмотрим, захочу ли, – процедила я сквозь зубы. – Куклу упакуйте.

Мы вышли на улицу, и я пробормотала под нос:

– Вот охальник, приличную даму обозвал феей.

– А ты и есть фея, – пискнула Молька, прижимая к себе коробку с куклой-пираткой. – Ты наполовину фея, а моя мама – целая фея, и бабушка – тоже.

– Да-да, – улыбнулась я. – Все мы феи. А может, даже богини. Главное – отыскать их в себе и раскрыть.

Но Молька только обиженно дёрнула плечом.

– Кстати, – решилась спросить я. – А о чём ты подумала, когда... когда заплакала?

Замерла, ожидая ответа. О тумаках от любимой тётушки? О пьяных посиделках, когда нужно делать уроки? О вечном недоедании? О вредных одноклассниках?

– Ни о чём, – снова дёрнула плечом мелкая.

– Как «ни о чём»? – усомнилась я. – Так не бывает. Никто не может заплакать, думая ни о чём... Или ни о чём не думая.

– А я могу, – Молька перепрыгнула было пару булыжников, но вспомнила о кукле и испуганно огляделась, проверяя, не заинтересовался ли её игрушкой кто-либо со злыми намерениями.

– Но как?

– Мама говорила, – снисходительно сообщила мелкая, – что настоящая актриса должна уметь в любой момент заплакать и захохотать. А моя мама – настоящая актриса. Она играет в Королевском театре. А я тоже стану актрисой. Пока, правда, только тренируюсь, но стану. В Белом городе есть большо-о-ой театр. Я буду в нём играть в пьесах. И петь. Надену красивое платье, и все будут дарить мне цветы.

«Так-так-так, – подумала я. – А вот сестру и прочую родню я как-то в шорт-лист не внесла, а надо было». Купить хороший блокнот, усадить Мольку за стол напротив и записать под её диктовку всю свою подноготную: ближайшие родственники, дальние родственники, состав семьи, наличие судимостей, предыдущие места работы, прописка и место рождения. Ох, подозреваю, без сюрпризов не обойдётся.

Когда мы вышли на главную площадь Серого города, часы на Ратуше пробили десять. Но возвращаться в лавку не хотелось. Нам нужно было попасть на рынок, и Молька повела меня дальше.

О близости рынка свидетельствовали отдалённый шум и многочисленные, курсирующие по улицам транспортные средства. В основном это были телеги, реже – небольшие экипажи. За Ратушей даже открылся вид на станцию междугородних экипажей.

– Одноэтажные и двухэтажные дилижансы, – перечислила Молька доступные для дальних переездов средства передвижения. – А если по городу, то можно нанять фиакр. В Белом городе ходит конка, по рельсам. Безлошадная, представляешь?

– Как драндулет господина Волле?

– Драндулет маленький, – уточнила мелкая. – Конка – большая. Там тоже есть второй этаж. Можно купить билет и объехать весь город. Но билет стоит очень дорого.

– К тому же жителей Серого города в Белый город не пускают, – кивнула я, вспомнив наш длинный путь к трактиру.

– Тебя раньше пускали, – вздохнула Молька. – Но я была очень маленькая и ничего не помню.

– Хм… дело в том, что я тоже ничего не помню. А почему меня пускали?

– Ты относила заказы. Ты рассказывала, что тебя однажды пригласил даже эрцгерцог, и ты сделала для него артефакт хорошего сна.

«Сдаётся мне, в бытность свою Вельтой я любила приврать», – подумала я, пряча за пазуху комочек бумаги с изображением ключа, который незаметно подобрала на полу, когда «искала» ручку.

Глава 10

Рынок пел и плясал – точь-в-точь как в присказке про свадьбу. Посреди рыночной площади выступали лицедеи. Актеры в масках изображали привычки знати, во всю над ней издеваясь. Их никто не трогал, и я решила, что в Сером городе знать не любят дажи стражи. Кстати, парочка таковых с удовольствием наблюдали за шоу в сторонке.

Богатой госпоже служанка подавала вареное яйцо на подносе и никак не могла ей угодить: яйцо было то слишком твердым, то слишком жидким. В конце концов, служанка разбила его о нос госпожи, сделанный из папье-маше. Публика пришла в восторг и принялась кидать на сцену медные монеты.

На мой взгляд, получилось довольно смешно. Правда, у меня возникло подозрение, что роль служанки исполнял парень, молодой и гибкий.

А вот госпожу точно играла девушка. Или она так хорошо знала ужимки знати, или сама получила воспитание, потому как в конце пьесы сняла маску с хорошенького юного личика и принялась мастерски играть на старом разбитом клавесине, невесть как попавшем в реквизит труппы. Актеры вышли на сцену и начали танцевать, тоже неплохо, на мой привередливый взгляд.