Артефакторша 1. Я и баб(к)а, я и маг

В доме имелось всего одно большое зеркало, на дверце шкафа Вельты. Я с некоторым опасением разделась перед ним и внимательно осмотрела себя новую.

Н-да, фронт работ открывался просто колоссальный.

Свою фигуру Вельта абсолютно игнорировала. Вернее, явно потакала ей во всём, в чём только могла. Я ничего не имела против здоровой полноты – учёные уже давно выяснили, что женскому организму без прослойки жира здоровым не остаться. Однако налицо были скрипящие суставы, синяки и сосудистые звёздочки, свидетельствующие о проблемах с печенью.

Что уж говорить о трёх подбородках и торчащем животе.

Глаза у Вельты были красивые, серые… были бы, если бы не терялись в складках отекших век. Нос уже наливался специфической краснотой, характерной для любителей выпивки. Ещё немного – и станет напоминать перезревшую сливу. Кожа на губах была сухой, с трещинками. Под грудью, весьма большой, образовались очаги опрелости.

Я быстро надела что-то вроде плотной кофточки-лифчика, обозвав ее «набюстником», выстиранную блузу, панталоны и такую же пышную юбку, только чистую. Корсет решила не надевать. Нашла коробочку пудры и припудрила все склонные к потливости места. Как-то так.

Задумалась. Как-то слишком уж быстро я адаптировалась к этому миру. Что тут сыграло роль? То, что я иногда почитывала фэнтези, не считая его таким уж низким жанром?

Мне, как бывшему профессору литературоведения, иногда открывались в нём новые интересные горизонты. Взять хотя бы тех же попаданок. Популярный жанр, иногда легкий, иногда не очень, а «для подумать».

Конечно, я понимала условность этого жанра. Как можно, попав в другой мир, не впасть в истерику, не биться головой о стены, а через пару дней уже бодро торговать на рынке, обустраивать поместье и влюблять в себя местных аристократов? Психика есть психика. Шок есть шок. Но что-то в этих книгах заставляло по-новому посмотреть на привычный мир.

И вот теперь я находилась в чужом доме, в чужом теле и чувствовала себя на удивление спокойно.

Разум словно перешёл в другое измерение. Вместо паники – холодный анализ. Вместо ужаса – любопытство. Я бы посчитала, что так сказывается многолетняя привычка наполнять свою жизнь интересными вещами: после смерти мужа я научилась находить удовольствие в мелочах, в новых знаниях, в каждом прожитом дне. Переезд в другой мир – чем не приключение?

Но, честно признаться, имелся и другой вариант. Тот, о котором я старалась не думать. Вдруг я вовсе не в другом мире? Вдруг всё это – глубокая кома, плод больного воображения, финальная галлюцинация умирающего мозга? Тогда любая моя реакция была бы одинаково иллюзорна. Паника или спокойствие – какая разница, если это всего лишь сон?

Я тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли. Кома так кома. Сон так сон. Мне тут ребенка искупать надо, а остальное подождет.

Вскоре в импровизированную ванну отправилась Молька. Она настояла на том, чтобы вымыться самостоятельно. Я спорить не стала, подозревая, что ребенку хочется поиграться в теплой водичке. Вот и старенькая деревянная игрушка, лодочка, как-то оказалась в стопке чистого белья.

Оставила ребенку мыло и кастрюлю с горячей водой, из которой ее можно было бы подливать в корыто ковшиком.

Меня немного удивила сила госпожи Брандт. Большую кастрюлю я подняла с такой лёгкостью, словно это была… небольшая кастрюля. Кто знает, может, все не так уж и плохо с этим телом?

Глава 4

Эх, были бы сейчас на мне мои любимые аккуратненькие смарт-часики, измеряющие артериальное давление и количество шагов за день, в первом случае они бы показали что-то запредельно заоблачно-пугающее. А во втором – нечто мизерное.

Похоже, Вельта Брандт вообще не любила ходить. Ни гулять. Ни прогуливаться. Ни заниматься шоппингом. Ни даже просто передвигаться, в том числе и по лавке.

К середине дня ноги у меня гудели, словно я пробежала марафон. Грудь заваливалась вперёд, попа тянула назад. Прошло несколько часов, как я в этом теле, а мне уже очень хочется в себя, родную. И за что мне это? За какие грехи? Бедные полные люди! Как они справляются с повседневными делами?

Я вернулась в лавку, ожидая, пока Молька не потратит всю горячую воду, осмотрелась и с прискорбием отметила, что лучшие годы в этом мире мне предстоит потратить на уборку лавки «Артефакты Вельты Брандт».

Всё-таки насчёт клининга нужно уточнить. Вдруг здесь обитают маленькие юркие существа, способные передвигаться по потолку и стенам, и отмывать застарелую грязь с балок, полок и паркета.

При этом паркет в лавке был неплохим. Кажется, раньше на полу были видны красивые узоры из тщательно пригнанных планок разного цвета. Я содрогалась при мысли, что восстанавливать былую красоту мне придётся своими руками. Однако мысль о том, чтобы жить в грязи, пугала меня намного больше. Опять же нынешнему вместилищу моей души требовалось побольше движения. Швабру в руки, щётки на ноги – и занимайся хоть балетом, хоть гимнастикой, хоть йогой.

Тем не менее в лавку могли прийти клиенты. Короткий перерыв, который мы с Молькой взяли на поесть и помыться, закончился. Я осторожно высунулась из двери, перевернула табличку на «открыто» и воровато огляделась.

Торговля на улице Девятихвостых лис – именно так назывался длинный двойной ряд магазинчиков и лавочек в центре одного из районов Бергхайма, – шла вовсю. Глаза мои уже немного привыкли к солнцу на кухне. Поэтому я смогла рассмотреть ближайшие к «Артефактам» торговые точки.

Напротив находилась посудная лавка. Медные сковородки и прочая утварь, развешанная под навесом, весело позвякивала на ветерке. Откуда-то тянуло ароматным свежим хлебом. Ага, из пекарни слева. Очень удобно. Утренний каравай мне понравился. Правда, на углеводах не похудеешь. Так, Валентина Петровна, в ближайшее время разработайте, пожалуйста, диету, подходящую для Вельты Брандт.

Когда-то мне тоже пришлось сбрасывать вес, после операции на голеностоп. Вроде бы я все помнила. Главное, найти продукты.

Справа расположился книжный магазинчик. У меня аж руки зачесались немедленно проверить его ассортимент.

Сразу как-то взгрустнулось. Вспомнилась моя домашняя библиотека. Собрание сочинений Вальтера Скотта и Диккенса, Шекспир, Теккерей и Джейн Остин. Уильям Блейк и, кто бы мог подумать, целый шкаф английского детектива, начиная с Конана Дойля и заканчивая современными авторами. Неужели я больше их не перечитаю?

Вот об этом жалелось больше всего. Не о коллекции антиквариата Димы, на которую облизывались торговцы редкостями (пара вещей спасла меня от голода в лихие девяностые, но больше я ничего не продавала). Даже о моём весьма изысканном дорогом гардеробе а-ля «элегантная старость» я не вспоминала с такой горечью, как о книгах. А ведь собирала его по крупицам.

Знать бы еще, как сложится жизнь у кошки Дуси и ее котят. Но о них я почти не переживала. Сердобольная Зоя Марковна о них позаботится. Дусю она любит, даже котенка для себя выбрала. Пристроит и малышей, и маму.

Высунувшись ещё больше, я убедилась, что в одном ряду с моей лавкой (уже моей?) находился магазин садового инвентаря. С другой стороны помещение пустовало. «Продаётся», – гласила табличка на двери.

Ещё раз подивилась тому, что в новом для себя мире умею читать и писать. При этом я прекрасно осознавала, что говорю на другом языке. Мозг, правда, поскрипывал и жаловался на когнитивный диссонанс. И я как-то уж поняла, что буквы, возникшие перед глазами, словно интерфейс терминала, были русскими. Только золотистые значки почти на периферии взгляда были мне незнакомы.

– Тётушка! – услышала я за спиной и вернулась в лавку. Молька уже поднялась наверх и свесилась со второго этажа. Её влажные волосы оказались более светлыми, чем до мытья. – Я все! Чистая-чистая! Пальцы только скукожились.

– Иди в спальню, – строго велела я. – Здесь сквозняк. Простудишься. Я сейчас поднимусь и заплету косички. Жаль только, посушиться нечем.

– А я знаю! А я знаю, как быстро высушить волосы! – весело затанцевала босая мелкая.

– Всё равно пока накрой голову полотенцем.

– А все полотенца грязные, – наябедничал ребёнок.

– Ну чем-нибудь прикрой, хоть тряпкой какой-нибудь. И обуйся!

Когда я поднялась наверх, Молька показала мне очередной глиняный кругляш с голубоватым камешком внутри.

– Артефакт для сушки волос? – догадалась я. – Разряженный.

– На один раз хватит. Ты не будешь ругаться, что я его взяла? – вдруг напряглась Молька. – Ты раньше не разрешала. Просто ты сказала, что нужно посушиться. Я и взяла. А раньше не брала.

– Хорошо-хорошо, – успокоила я ребёнка. – Бери всё что хочешь. Всё что нужно, – уточнила я. – Но только не для баловства, поняла?

Молька радостно запрыгала на своей кровати. И ведь именно для баловства что-нибудь и найдет. Нужно уточнить, все ли артефакты безопасны.

Щётка для волос у Вельты была хороша. Тяжёлая, с плавно изогнутой деревянной ручкой, она приятно лежала в ладони. Щетина оказалась натуральной, свиной, упругой и частой. Ручка сгладилась от частых прикосновений. У основания ручки в дереве были вырезаны какие-то непонятные значки, складывавшиеся в замысловатый узор, похожий то ли на вязь, то ли на руны. Хорошая вещь, добротная. Такой расчёсываться – одно удовольствие.

Однако я хорошо знала, что значит привести в порядок тонкие детские волосики после купания грубым мылом. Много лет проработав вожатой в пионерских лагерях, я сделалась специалистом в сложном искусстве распутывания куделей и зачёсов. Это уже потом, с появлением ополаскивателей, бальзамов и кондиционеров, подобные проблемы ушли в прошлое. А тогда приходилось бережно вытягивать из спутанного куделя каждый волосок, чтобы не сделать больно и не оставить ребёнка лысым.

Помню очереди девочек к «Валентине Петровне, которая не так больно дерет, как Агата Васильевна». Старые добрые советские времена.

Но с Молькой всё пошло на удивление гладко. Стоило мне сделать одно движение от головы до кончиков волос, как все «запутанки» тут же распутывались.

«Тоже артефакт», – мысленно пришла к выводу я. А ведь удобно. Так и технологии развивать особой необходимости нет. Магия. Интересно, а какой здесь примерно год, если соотносить с нашим временем? На Средневековье не очень похоже, слишком чисто и все удобно налажено. Хотя что мы знаем о Средневековье?

Век восемнадцатый? Кажется, в толпе покупателей на улице я видела жителей Бергхайма в напудренных париках. И мужчин и женщин. Впрочем, это ни о чём не говорило. Вдруг тут у них ежегодный фестиваль старинной музыки?

Одежду, которую носила Вельта, тоже трудно было назвать характерной для какой-то определённой эпохи. Разве что бельё удобное, видимо, пока не изобрели. Впрочем, для полной женщины, такой как Вель, именно панталоны как раз и подходили – меньше бёдра будут натираться.

– Так, а теперь давай посмотрим твой артефакт в работе, – предложила я.

Молька кивнула... и просто провела кончиками пальцев по глиняному кругляшу, слева направо, полукругом по часовой стрелке. Я постаралась запомнить её движение. Значит, так артефакты включаются. А выключаются, видимо, обратным движением, как горельный камень на плите.

Внезапно из артефакта подуло горячим воздухом. И весьма сильно. Молька водила им вдоль каждой прядки. Её, уже сухие, волосы на глазах распушились, превратившись в облачко. Я ещё раз прошлась по ним щёткой и переплела их, прядка за прядкой, в красивый колосок.

– Ва-а-а... – восхищённо протянула девчушка, осторожно разглядывая себя в старом настольном зеркале. – Как красиво! А где ты этому научилась?

Я неопределённо помахала рукой в воздухе. Дескать, само как-то в голову вколотилось, когда я приложилась ею о пол при падении.

– А ты сама? – укоризненно напомнила Молька, оторвавшись от созерцания своей новой причёски. – Тётушка, у тебя волосы мокрые. Простудишься.

Я провела рукой по голове. И правда, косы влажные ещё.

– Да ничего, – отмахнулась я. – Мне не привыкать. Лучше сохраним заряд артефакта на следующий раз. Неизвестно ещё, когда я заново научусь их заряжать.

– Нет уж, – Молька нахмурилась, сложив руки на груди, и вдруг стала похожа на маленькую наседку. – Если ты заболеешь, мне придётся тебя выхаживать. И доктору платить. А это дорого. Садись, тебя высушу я.

Я улыбнулась про себя. Как это мило – ребёнок заботится о тётушке, которая ещё пару часов назад была для неё источником страха и вечных упрёков. Молька протянула руку к артефакту, но я её остановила:

– Дай-ка я сама попробую. Хочу запомнить.

Она кивнула и вручила мне глиняный кругляш.

Я повторила её движение – провела кончиками пальцев слева направо, полукругом по часовой стрелке. Артефакт отозвался сразу, из него потянуло тёплым воздухом. Я осторожно водила им вдоль одной косы, потом другой, чувствуя, как влага уходит, а волосы становятся лёгкими. Потом отдала артефакт Мольке. Пусть почувствует себя нужной.

Распустив косы, я провела по ним щёткой. От влаги они закучерявились. Волосы – длинные, густые, с красивым каштановым отливом, – пожалуй, были главным достоянием Вельты Брандт. Настоящим богатством.

– Ты очень красивая, – торжественно сказала Молька, глядя на меня почти с любовью.

– А стану ещё лучше, – улыбнулась я. – Кстати, о докторе. Ты ведь кого-то позвала, когда мне стало плохо.

Молька кивнула:

– Доктора Форфензее, лекаря, – подтвердила она. – Но он спал. Опять его, наверное, пациенты напоили.

– И сколько он так спит обычно, не знаешь?

Девочка пожала плечами:

– Когда полдня, когда пару часов.

Только доктора-алкоголика нам не хватало. Надеюсь, с похмелья ему не захочется тащиться в грязную лавку не особо платёжеспособной пациентки.

И только я об этом подумала, как снизу донёсся голос:

– Фрава Брандт! Я здесь!

Доктор Форфензее, подтвердила Молька виноватым кивком.

– Иду! – крикнула я в ответ, немного дав петуха.

Почему-то от звуков голоса лекаря я вся зачесалась. Очевидно, лечиться Вельта Брандт любила не больше, чем мыться.

В лавке, с заметным любопытством крутя головой по сторонам, стоял высокий худощавый мужчина, уже не молодых, но ещё не преклонных лет. Одет он был в... скажем так, длинный чёрный сюртук с полами, как у фрака. Пышное жабо подпирало острый кадык, а из кружевных манжет торчали бледные руки с тонкими пальцами, настолько длинными и подвижными, что казалось, будто лекарь постоянно считывает ими некие воздушные флюиды.

Короткие… бриджи?... переходили в… гольфы? Туфли на каблуке были украшены пряжками с квадратными самоцветами или стекляшками.

Волосы лекарь уложил в крысиный хвостик, на высоком лбу красовались глубокие залысины.

– О моя прекрасная пава! – воскликнул Форфензее, увидев меня на лестнице. При этом у меня ощутимо зазвенело в ушах, а лицо ощутимо перекосило без всякого апоплексического удара. – Душистый цветок моего сердца! Вы меня звали? На что жалуетесь?

– Уже ни на что, – дипломатично сообщила я. – Ложная тревога... э-э-э... голова разболелась.

Форфензее с упрёком пропел что-то в стиле: «голова, конечно, предмет тёмный и исследованию не подлежит, но не могли бы вы проследовать в спальню и, как полагается, прилечь на постель и расстегнуть корсет». При этом лекарь плотоядно ощупывал взглядом обильную грудь Вельты Брандт в вырезе блузы.

– Пожалуй… нет, – отказалась я, усевшись на уже ставший родным стул.

Форфензее немного огорчился и покачал головой. Однако потом жестом фокусника извлёк из саквояжа нечто, напоминающее стетоскоп (который для меня был подсвечен уже привычным голубоватым сиянием, выдававшим особый артефакт). Доктор с большой готовностью приложил его к моей груди и склонился над ней сам, так что мне пришлось немного изогнуться.

– О дивная фрава Брандт, – пропыхтел Форфензее из неудобной позы. – Вы благоухаете как роза.

Я с трудом сдержала удивлённо-чесночный «ик». Но догадалась, что мои миазмы теряются на фоне перегарного выхлопа лекаря. Потом, однако, выяснилось, что доктор говорит о запахе лаванды.

– Вы здоровы и прекрасны как всегда, – расшаркался Форфензее и уставился на меня в ожидании.

«Да? А аритмия не в счет? Вот же как… некстати», – подумала я, понимая, что доктору нужно заплатить.

Выбрасывать на ветер полсеребрушки не хотелось. Я рассчитывала потратить монетку в трактире, чтобы себя, как говорится, показать и на других посмотреть.

– Э-э-э... Любезнейший доктор, – протянула я. – Как раз в связи с недомоганием... определённые издержки... временная потеря работоспособности... Вы не могли бы записать стоимость визита на мой счёт? Я непременно рассчитаюсь в самом ближайшем будущем.

К моему огромному удивлению, Форфензее просто таки засиял от радости:

– Ах фрава Брандт, моя лукавая фея! Вы наконец снизошли до меня, госпожа искусительница! – возопил он, ласково грозя мне длинным бледным пальцем. – Тогда с вас ужин с вином и… десертом, моя милая очаровательница. Я же говорил, что вы не устоите пред моими чарами!

Тщательно сдерживаемый «ик» наконец вырвался наружу. Это во что я сейчас влипла? Чего наобещала?

– Господин Форфензее, – возмущённо начала я, – вы не так меня поняли...

Но доктор, подпрыгивая словно кузнечик-переросток, уже доскакал до двери и, помахав на прощание, исчез в сумерках улицы.

– Ложки-матрёшки! – вырвалось у меня. – И что теперь делать? Он что, действительно будет ждать, что я накрою ему поляну и предложу ву ле ву куше авек муа? (*не хотите ли переспать? франц.)

Нд-а. На каждую красоту найдётся свой ценитель. Так говаривал мой сосед Михаил Михайлович Кропоткин, присасываясь к моей морщинистой ручке у нашего подъезда после прогулки с собачкой Жулей. Михаил Михайлович был вдов, и во мне, как я догадывалась, его привлекала моя трёхкомнатная квартира.

– А что такое «вуля ву куше»? – заинтересовалась подслушавшая нас Молька.

Ну почему дети всегда лучше всего запоминают то, что им запоминать не по возрасту?

– Это значит, что мы сегодня идём в трактир, – сказала я, с помощью глубокого дыхания стараясь успокоиться после визита доктора.

– Ура! – завопил ребёнок. – Мне чур сосиску! Две!

– Три, если съешь, – пообещала я.

– А я одну домой заберу!

Ну вот. Первый, можно сказать, выход в свет. Расточительно, конечно, но мне в любом случае придётся продать что-то из артефактов. А всякого рода заведения общественного питания – это лучшее место для налаживания социальных связей.

Мне нужны люди. Люди со знаниями. Люди, которых можно нанять на мелкую подработку. У которых можно попросить об услуге. Не факт, что я встречусь с ними в трактире, в который ходила Вель, но с чего-то же нужно начинать. Необходимы связи, которых у Вельты почему-то не было.

К сожалению, Молька не смогла припомнить ни одного друга или хорошего приятеля тёти. Был некий герн Бренц, с которым госпожа артефакторша любила выпивать. В результате осторожных расспросов выяснилось, что с ним тётушку связывали чистые, целомудренные алкогольные отношения: посидеть, поуважать друг друга и разойтись без всяких там «десертов».

А ещё госпожа Брандт неожиданно оказалась... вдовой. Подробности смерти герна Брандта Молька рассказывать не захотела, а расстроилась и при упоминании дяди чуть ли не расплакалась. Я оставила её в покое.

Вдова. Надо же. Поставила себе мысленную пометочку: найти документы Вель. Свидетельство о браке, например. О смерти мужа. Бумаги на дом. Завещание, в конце концов.

Хотелось поскорее заработать денег. Рассчитаться с любвеобильным доктором, купить краску для стен и моющие средства. А там посмотрим.

Глава 5

Прежде чем отправиться в трактир, я закипятила воду в кастрюле и перелила её в большой глиняный, только что отмытый до первоначального цвета кувшин.

Поймала себя на мысли, что с удовольствием хлебнула бы кипятка. Просто вот взяла бы и с остервенением выхлебала кувшин до дна. Чёрт бы побрал это похмелье. Разумеется, холодненькая водопроводная водичка манила и соблазняла гораздо больше. Но в её чистоте я сомневалась. В неочищенной воде без дезинфекции ещё тот зоопарк обитать может.

С трудом дождалась, когда вода немного остыла, и попила ещё. После обеда головная боль немного отступила, но очередной глоток принес слабость, головокружение и неустойчивость в ногах.

«Как же жаль, – досадовала я, – что мне не пришло в голову выпросить у доктора Фур-фур что-нибудь от извечной утренней болячки любителей горячительных напитков!»

И лекарство от давления не помешало бы. Ведь то, как я оказалась в теле Вельты, свидетельствовало об опасном состоянии, в котором она находилась. Да, сейчас мне было легче. Возможно, я, Валентина Измайлова, привнесла в умирающее тело немного своего здоровья. Не железного, но достаточно крепкого.

Однако выпивка, лишний вес и малоподвижный образ жизни ни к чему хорошему не приводят.

Как же мне плохо! Этак у нас прогулка сорвётся. Пара яиц в холодильном шкафчике осталась, конечно, а стратегические планы можно и отложить. Но не хочется сидеть дома. Мне нужно поскорее узнать, что это за город такой и какое место, чисто потенциально, я могу в нем занять. Ох, голова!

И тут до меня внезапно дошло. Мама дорогая! Учитывая, сколько воды я выпила, борясь с сушняком, у меня наверняка случился электролитический дисбаланс. Говоря нормальным языком – из организма вымылись необходимые ему соли. Да-да, потому и сердечко странно подёргивается.

Сероватая соль у Вельты хранилась в довольно грязной солонке. Молька поискала в кладовке, но других запасов не нашла.

Поборов брезгливость, я размешала ложечку соли в тёплой воде, подождала, пока осядут на дно мелкие вкрапления, и выпила сей лечебный нектар залпом. Почти сразу стало легче.

Но я знала, что список оздоровительных мероприятий нужно расширить. Хорошо бы достать озёрной или вулканической соли. Там больше минералов и есть необходимые для меня калий и магний.

Впрочем, мечтать не вредно. И вообще, вот сейчас как раз меня с новой силой может долбануть давление. Соль задерживает жидкость в организме, сердцу приходится качать больший объем крови по сосудам, и на них растёт нагрузка. Дилемма. Однако здесь наверняка есть какие-нибудь природные травяные средства для борьбы с гипертонией.

Я понятия не имела, что мне искать. Разве что у Вельты имелся какой-нибудь гипотензивный артефакт. Никогда не страдала от «полнокровия», скорее наоборот.

Молька сказала, что знает, где находится лавка травника. Но только сейчас она наверняка уже закрыта. Я решила, что буду пить воду по старому рецепту: один кристаллик соли под язык на четверть стакана. Сберегу электролиты и избавлюсь от обезвоживания.

Мы заперли лавку и двинулись по улице Девятихвостых лис. Лавочки на ней действительно закрывались. Владелица пекарни, приятная женщина лет сорока, очевидно, как раз та самая фрава Шмидт, вынесла остатки сегодняшней и вчерашней выпечки на наружный прилавок и распродавала её по одному-два медяка.

Увидев нас с мелкой, она бдительно прищурилась. Заговорила сначала не со мной, а с Молькой:

– Привет, Молли. Будешь булочку с изюмом? Утренняя, почти свежая.

Молька вопросительно подняла глаза на меня.

– Возьми, – разрешила я, лихорадочно соображая, где лежат деньги. Ах да, в потёртом кожаном кошеле, который висит на поясе.

Молька взяла у торговки большую булку-улитку.

Владелица пекарни наконец удостоила меня презрительным взглядом:

– А ты, Вельта... если узнаю, что ты опять у ребёнка хлеб отобрала, пожалуюсь в городской совет, – негромко проговорила торговка.

Я просто с лёгким недоумением на лице подняла брови, выудила медяк из кошелька и молча положила его на прилавок. На всякий случай опустила взгляд и проверила, правильную ли монету дала. Правильную, с профилем кудрявого дядьки.

Сказать в ответ было нечего. Лишь чувство вины от поступков госпожи Брандт отяготило меня ещё на пару тонн. Ну вот почему косячила она, а отвечать мне?

– Ешь булочку, – с умилением велела мелкой фрава Шмидт. Я заметила, что на медяк она покосилась с удивлением, но сделала вид, что так всё и задумывалось.

– Потом, – вежливо ответила Молька. – Мы с тётушкой хорошо пообедали, я не голодная. Я вашу булочку после трактира съем.

Мне только сейчас пришло в голову, что племянницу Вельты в трактир могут и не пустить. Но фрава Шмидт ничего вроде «И куда же ты тащишь несовершеннолетнего ребенка, падшая женщина?» не сказала, только с сомнением фыркнула.

– Молька, а тебе туда точно можно? – уточнила я, когда мы отошли от пекарни.

– Конечно, – мелкая украдкой выковыривала из булки изюм. – Я туда часто хожу. Трактирщик герн Бек не любит, когда посетители за столиками засыпают и места держат, и всех совсем пьяных выставляет на улицу. Это сейчас тепло стало, а зимой холодно, можно замерзнуть. Вот я и ходила тебя забирать. Ты же терпеть не можешь, когда тебе в лицо ледяной водой плещут. Зато просыпаешься – ненадолго, но до дома дойти хватает. Правда, ругаешься, – Молька чуть вздрогнула, перестав улыбаться. – Я, когда ты упала, тоже хотела тебе в лицо водой плеснуть, но побоялась. Ты очень страшно хрипела. Ты хорошо себя чувствуешь?