Наследие Взрыва. Безразличие

В голове всплыли фильмы.

Там люди срывали крышку под рулём, соединяли какие-то провода, проскакивала искра, двигатель оживал. Всё занимало меньше минуты и выглядело так, будто любая паника автоматически делает человека специалистом по угону.

В жизни пластиковая крышка не хотела поддаваться.

Большой кухонный нож, завёрнутый в полотенце и взятый из дома почти машинально, пришлось достать из сумки. В руке он выглядел нелепо. Слишком большой. Слишком домашний. Вещь для хлеба, овощей и обычных ужинов, которую страх назначил оружием.

Теперь ножом ковыряли пластик под рулём.

Крышка треснула только с третьей попытки. Один край отломился, второй повис, открывая спутанный пучок проводов. Их оказалось слишком много. Гораздо больше, чем положено в кино. Цветные, грязные, местами стянутые изолентой, совершенно непонятные.

Пальцы дрожали.

Лезвие соскальзывало.

Пластик крошился.

Где-то щёлкнуло, но машина не ожила. Потом мигнул один значок на панели и тут же погас. Потом появился неприятный запах нагретой изоляции. От страха стало жарче, хотя пота почти не было.

Ничего не получалось.

Машина молчала так упрямо, будто тоже решила остаться частью мёртвого города.

— Да что ты не заводишься?!

Крик сорвался сам.

Он ударился о стены двора и вернулся коротким, злым эхом. Ладонь с силой хлопнула по рулю. Потом ещё раз. Бессмысленно, глупо, но остановиться сразу не вышло.

Злость оказалась проще страха.

Случайное движение. Рука задела один из оголённых концов. Что-то коротко щёлкнуло, вспыхнула маленькая искра, и двигатель под капотом вдруг кашлянул.

Девушка застыла.

Машина дёрнулась всем корпусом, будто проснулась от удара. Двигатель захлебнулся, почти заглох, потом снова закашлялся и неожиданно загудел — неровно, хрипло, но живо.

Приборная панель засветилась.

— Что?..

Слово вышло почти беззвучным.

Получилось.

Не тогда, когда пыталась вспомнить хоть что-то полезное. Не когда аккуратно перебирались провода. Не когда в голове судорожно прокручивались чужие сцены из фильмов.

Получилось после крика.

После злости.

После случайности.

Можно было назвать это удачей. Высшими силами. Старой машиной, которая просто оказалась достаточно простой и достаточно живой.

Но мысль уже пошла дальше.

Зрение. Лестница. Слишком лёгкий подъём. Отсутствие жажды. Отсутствие голода. Теперь — машина, ожившая после вспышки ярости.

Слишком много мелочей.

Слишком много совпадений.

Если начать думать об этом прямо здесь, можно так и остаться во дворе, слушая хрип мотора и собственное дыхание. Сейчас был транспорт. Была цель. Нужно было ехать.

Первые метры вышли ужасными.

Машина рванула вперёд, едва не ткнулась в бордюр. Нога слишком резко нажала на тормоз, корпус бросило к рулю. Сзади что-то лязгнуло — та самая оторванная дверь или бампер. Пришлось вдохнуть, выдохнуть, вспомнить, как держать руль, как не давить на педали всем весом, как смотреть не под колёса, а чуть дальше.

Потом получилось выехать со двора.

На большой улице пришлось остановиться.

Не из-за препятствия. Просто город впереди заставил замереть.

Вот он — настоящий конец мира.

Раньше эти слова казались бы слишком громкими. Сейчас в них не было ничего лишнего. Асфальт треснул длинными рваными линиями, местами вспучился, будто под ним что-то росло и ломало дорогу изнутри. Светофор висел на одном проводе, покачиваясь без ветра. Витрины магазинов были выбиты. Вдалеке часть фасада лежала поперёк проезжей части, закрывая половину улицы. Между домами тянулся всё тот же голубой туман — не дым, не пар, не пыль. Что-то чужое.

Может, это только здесь.

Мысль появилась упрямо, почти детски.

Может, один район. Один город. Одна область. Может, где-то уже работают службы, собирают людей, поднимают вертолёты, передают новости. Может, другие страны не пострадали. Может, помощь уже едет.

Но если бы помощь была, за это время появился бы хоть какой-то знак: сирены, самолёты, радиоХоть что-нибудь.

Только хрип двигателя и дорога, которая больше не обещала привести туда, куда надо.

Ехать оказалось тяжело.

Навыки действительно остались, но в них было слишком мало уверенности. Приходилось объезжать провалы, тормозить перед завалами, лавировать между брошенными машинами. Иногда голубой туман становился таким плотным, что дорога исчезала на несколько метров вперёд. Тогда скорость падала почти до шага, пальцы сжимали руль до боли, а каждый звук под колёсами казался предупреждением.

Один раз машина заглохла.

Сердце провалилось вниз. Несколько попыток — и двигатель снова ожил. Уже не чудом, а капризно, с хрипом, будто согласился дать ещё немного времени.

Район Натт встретил неожиданной целостью.

Здесь тоже было пусто. Слишком пусто. Но дома стояли ровнее, окна у многих квартир оставались целыми, деревья во дворе не были вывернуты с корнем. Детская площадка выглядела почти обычной.

Квартира Натт находилась на первом этаже.

Раньше это казалось удобным. Теперь — подозрительно простым. Ключей не было, но первый этаж давал шанс: заглянуть в окна, проверить, есть ли движение. Если придётся — разбить стекло.

Хуже уже не станет.

Наверное.

Машина осталась у подъезда. Сумка легла на плечо. Кухонный нож снова был внутри, завёрнутый в полотенце, но ближе к руке. Доставать его не хотелось. С ножом в ладони стало бы слишком очевидно, что прежняя жизнь закончилась окончательно.

Первое окно — кухня.

Стол. Занавеска. Угол холодильника. Чашка у раковины.

Ни движения.

Второе — гостиная.

Диван. Полка. Тёмный экран телевизора.

Пусто.

Третье — спальня.

Край кровати. Шкаф. Неподвижная штора.

Никого.

Четвёртое — маленькая комната Дэна, которую Натт называла кабинетом, хотя чаще всего там стояли коробки, документы и вещи, которым не нашлось места.

Стол. Стул. Стопка бумаг.

Тишина.

Ком в горле поднялся снова, но теперь в нём было меньше страха. Больше злости. На пустые окна. На закрытую дверь. На необходимость стоять под квартирой родных людей и заглядывать внутрь, как вор. На то, что любимые лица превратились в варианты: живы, ушли, исчезли, умерли.

Каждый вариант был болью.

Под ногами нашёлся камень.

Первый удар по кухонному окну оставил только паутину трещин. Второй разбил стекло с резким, почти неприличным звоном. Двор будто вздрогнул от этого звука, хотя вокруг по-прежнему ничего не двигалось.

Осколки пришлось выбивать рукавом. Сначала внутрь полетела сумка. Потом получилось забраться самой — неловко, цепляясь коленом за подоконник, стараясь не порезать руки, чувствуя под подошвами мелкий хруст стекла.

Квартира встретила чистотой.

И это было неправильно.

Идеальная квартира идеальной Натт.

На кухне всё стояло на своих местах. Полотенце ровно висело на ручке духовки. Баночки со специями были расставлены по размеру. На столе лежала салфетка с аккуратно подогнутым краем. Даже в конце света здесь сохранялся порядок, от которого раньше становилось тепло, а теперь хотелось кричать.

— Натт? Ты тут?

Голос прозвучал слишком живым.

Ответом стала тишина.

— Дэн?

Имя её мужа повисло в воздухе и растворилось.

Никто не ответил.

Конечно.

Комнаты проверялись медленно, хотя уже было понятно. Коридор. Гостиная. Спальня. Кабинет. Ванная. Даже шкафы. Даже пространство под кроватью, хотя там мог прятаться только страх.

Пусто.

Может, хотя бы коты.

У Натт и Дэна было два кота. Один всегда спал на подоконнике с видом хозяина квартиры. Второй прятался под креслом и появлялся только на звук холодильника. Вечно недовольные, пушистые, наглые, живые.

Теперь не было и их.

Миски стояли у стены. Сухой корм рассыпался рядом маленькими коричневыми шариками. Вода в миске испарилась почти полностью, оставив мутный след по краю. Шерсть на диване осталась, но самих котов — нет.

И только тут пришло настоящее понимание.

Птиц ведь тоже не было.

С самого пробуждения — ни одной вороны на проводах, ни голубей у мусорных баков, ни воробьёв в пыли. Ни собак во дворах. Ни кошек под машинами. Ни насекомых у разбитых витрин.

Никого.

Город опустел не только от людей.

Живое исчезло глубже.

От этой мысли в чистой кухне стало холодно, хотя жара никуда не делась.

Но была ещё одна странность.

Пепла в квартире не оказалось.

На улицах серый налёт лежал почти везде. В подъездах, на машинах, на подоконниках, в трещинах асфальта. В других местах он казался частью воздуха, чем-то мерзким и неизбежным.

Здесь — обычная пыль.

Домашняя.

Тонкая.

Без того ощущения, будто она когда-то была чем-то живым.

Может, это хороший знак.

Может, Натт и Дэн ушли раньше. Может, успели выбраться. Может, забрали котов. Может, поэтому нет пепла, нет крови, нет перевёрнутой мебели, нет следов борьбы.

За эту мысль хотелось схватиться,Но надежда сейчас была плохим спутником.

Слишком легко врала.

В гостиной на полке стояла фотография в рамке. Натт, Дэн и девушка между ними. Все трое улыбались, будто в мире не существовало ничего страшнее неудачных семейных снимков. Натт держала руку на плече. Дэн щурился от солнца и выглядел так, словно вот-вот скажет какую-то глупость, чтобы рассмешить обеих.

Пальцы провели по стеклу.

Лицо Натт осталось под тонким слоем пыли, но всё равно было живым. Родным. Почти невозможным.

Рамка отправилась в сумку.

Не как доказательство. Не как вещь, которую нужно сохранить для порядка. Просто если больше не получится встретиться, пусть хотя бы это лицо останется рядом. Пусть не исчезнет вместе с пустыми комнатами, запахом чистого белья и аккуратно сложенными полотенцами.

Некоторое время получилось просто сидеть на диване.

Слёз не было.

Это тоже казалось неправильным. Боль должна была разорвать, согнуть, заставить задыхаться. Но внутри будто перегорел провод, отвечающий за нормальные реакции. Осталась только усталость без сонливости и один вопрос, который не хотел уходить.

Что дальше?

Куда теперь?

Жить?

Последнее звучало не как желание. Скорее как обязанность. Раз уж сердце бьётся, нужно двигаться. Раз уж ноги слушаются, нужно идти. Раз уж весь город молчит, нужно искать место, где молчание началось.

Станция.

Очаг.

Если где-то и могли остаться ответы, то там. Записи, техника, следы, люди. Хоть что-то, что объяснит, почему город умер, почему нет животных, почему в квартире Натт нет пепла и почему тело продолжает вести себя так, будто ему больше не нужны обычные человеческие вещи.

Бензина в машине было достаточно. Стрелка показывала почти полный бак.

Доехать должно хватить.

Перед уходом взгляд ещё раз прошёлся по квартире. Кухня. Полка с фотографиями. Диван. Миски котов. Закрытая дверь спальни. Всё знакомое и уже чужое.

Выбираться пришлось через разбитое окно. Осколки хрустели под подошвами. Во дворе ничего не изменилось. Машина ждала у подъезда, кривая, грязная, с оторванной дверью, но почти живая.

Двигатель завёлся не сразу.

Потом всё-таки загудел.

Дорога к станции стала дорогой в новое.

Спать не хотелось. Есть не хотелось. Пить тоже. Ничего уже не хотелось по-настоящему. Как будто вместе с городом остановилась не жизнь, а способность хотеть.

Оставалось только ехать.

Несколько часов тянулись странно спокойно. Машина ползла по разбитым улицам, объезжала провалы, разворачивалась перед завалами, снова искала путь. Иногда приходилось ехать по встречной полосе, иногда — по тротуару, иногда — между двумя брошенными автобусами так близко, что металл скрежетал по боку.

Голубой туман становился гуще ближе к станции.

Он не клубился, как дым. Не рассеивался, как обычный пар. Просто висел в воздухе рваными слоями, иногда открывая дорогу, иногда закрывая её почти полностью. От него всё вокруг казалось подводным: дома, столбы, рельсы, остатки рекламных щитов.

Мысли постепенно выстраивались в планы.

Найти вход.

Проверить, есть ли связь.

Искать документы, записи, работающую технику.

Понять, откуда пошёл пепел.

Найти людей.

Кто-то ещё должен быть. Не могло так случиться, что из целого города осталась только одна. Не могло. В домах, подвалах, больницах, машинах, торговых центрах, на окраинах — где-то обязательно должен был быть кто-то живой.

Эта мысль повторялась много раз.

Слишком много.

Станция появилась ближе к вечеру, хотя нормального вечера больше не существовало. Свет почти не менялся. Небо стало серым, только у горизонта проступал холодный голубой оттенок, будто там горел огонь без тепла.

Сначала из тумана вынырнули рельсы.

Чёрные, искривлённые, местами будто оплавленные.

Потом ограда.

Потом бетонные конструкции, провал входа, остатки навеса. Здесь разрушений было больше. Асфальт вспучился, как после взрыва изнутри. Металл на перилах посинел. Воздух казался плотнее, тяжелее, и каждый вдох проходил через горло с неприятной прохладой.

Машина остановилась за остатками автобусного павильона.

Двигатель лучше было заглушить. Его хрип звучал слишком громко рядом с этим местом.

После тишины в ушах ещё несколько секунд жил мотор. Потом исчез и он.

Пальцы коснулись края полотенца внутри, под которым лежал кухонный нож. Большой, тяжёлый, нелепый. Не оружие даже — напоминание о кухне, о доме, о прежней жизни, где ножи нужны были для еды, а не для того, чтобы подходить к мёртвой станции.

Шаги по асфальту звучали глухо.

У входа что-то было.

Сначала это показалось обломком. Тёмное пятно в голубом тумане. Кусок арматуры. Сломанная стойка. Что угодно, только не человек.

Потом пятно подняло голову.

Девушка остановилась.

Мир на секунду потерял форму.

Человек.

Живой человек.

Первый порыв оказался почти болезненным: броситься вперёд, закричать, спросить всё сразу. Что произошло? Где остальные? Почему нет связи? Почему нет птиц? Почему в квартире Натт чисто? Почему не хочется пить? Почему тело не устаёт так, как должно?

Но радость оборвалась, не успев стать радостью.

Живой человек в мёртвом городе не обязательно означал спасение.

Иногда он мог означать опасность.

Фигура заметила движение и повернулась полностью. Несколько секунд оба просто смотрели друг на друга через туман. Потом незнакомец сделал шаг вперёд. Медленно. Без резких жестов. Будто тоже не был уверен, что видит перед собой настоящего человека.

Расстояние сокращалось.

Рука сама ушла в сумку.

Пальцы нашли рукоять ножа и сжали её так крепко, что заболели суставы. Доставать нельзя. Пока нельзя. Пусть не видит. Пусть думает, что перед ним просто испуганная девушка, а не испуганная девушка с большим кухонным ножом, который всё равно мог не помочь.

Он подходил ближе.

Уже можно было различить грязную куртку, сбитое дыхание, лицо, слишком обычное для конца света. Руки держались чуть в стороне — не совсем мирно, но и не угрожающе. Взгляд метнулся к машине, потом к сумке, потом снова к лицу.

Молчание между ними стало плотнее тумана.

Страх говорил: назад.

Одиночество говорило: стой.

И где-то глубже, совсем тихо, поднялась мысль, от которой стало почти тепло.

Может, теперь не придётся быть одной.

Может, он знает больше.

Может, станет спутником.

Мысль прожила меньше секунды.

Этого хватило.

Это была четверная ложь.

Глава 5

Мужчина подходил ближе, и с каждым его шагом туман неохотно отдавал детали.

Первое впечатление оказалось ошибочным.

Издалека фигура казалась просто тенью у станции — случайным выжившим, таким же растерянным, как остальные должны были быть в этом разрушенном мире. Но вблизи стало ясно: перед ней стоял человек, которого катастрофа не сломала. По крайней мере, не внешне.

Статный, высокий, старше тридцати, но вряд ли старше сорока. На его фоне девушка внезапно почувствовала себя почти ребёнком, хотя двадцать пять лет ещё вчера казались возрастом вполне взрослым. Только вчера осталось в другой жизни. В нынешней реальности цифры потеряли значение. Теперь важнее были не годы, а способность стоять на ногах, когда мир исчезает из-под них; умение смотреть в пустоту и не просить её ответить; воля, которая не даёт страху сесть за руль.

У незнакомца было вытянутое лицо с выраженными скулами, высокий лоб, заметные мимические морщины у глаз и губ. Светлая борода и усы выглядели аккуратно, но небрежность всё равно проступала — словно раньше за внешностью следили тщательно, а последние сутки сделали такие вещи лишними. Взгляд спокойный, серьёзный, внимательный. Не тёплый. Не враждебный. Скорее взгляд человека, который сначала считает варианты, а уже потом решает, стоит ли говорить.

Чем ближе подходил мужчина, тем слабее становился привычный страх. Это должно было успокоить.

Вместо страха появилось другое чувство — давящее, густое, почти физическое. Будто сам воздух между ними стал тяжелее. Будто вместе с этим человеком приближался не шанс на спасение, а приказ, ещё не произнесённый вслух, но уже пытающийся лечь на плечи.

Внутри всё резко сопротивлялось.

Пальцы сжали рукоять кухонного ножа, спрятанного в сумке. Суставы ныли, кожа на ладони натянулась, но отпускать оружие нельзя было. Новое тело, странное и слишком спокойное последние часы, теперь било тревогу. Не паникой — яростью. Где-то под рёбрами вспыхнул жар, резкий и почти болезненный, словно организм пытался выжечь чужое влияние изнутри.

Это было не притяжение, не что-то человеческое и тёплое, а подчинение.

Мужчина остановился в нескольких шагах. Достаточно близко, чтобы можно было различить светлые волоски в бороде и сухую трещину на нижней губе. Достаточно далеко, чтобы между ними оставалось место для броска, бегства или ошибки.

— Почему из всех мест ты пришла сюда? — спросил незнакомец.

Голос оказался низким и ровным. Без угрозы. Без попытки казаться дружелюбным. Но в этой ровности было что-то раздражающее: так говорят люди, которые уже привыкли, что им отвечают.

Девушка не торопилась. Взгляд скользнул к провалу станции, к ржавым перилам, к ступеням, уходящим вниз в густой голубоватый туман. Воздух здесь казался плотнее, чем в городе. Тишина не просто стояла вокруг — она будто держала станцию закрытой ладонью.

— Потому что здесь что-то произошло, — ответила девушка. — И вы, похоже, это знаете.

Мужчина не улыбнулся. Только чуть прищурился.

— Знаю достаточно, чтобы не заходить внутрь второй раз.

— Второй?

— Первый был ошибкой.

Такой ответ не добавлял доверия. Наоборот, заставлял крепче держаться за нож.

— Что там?

— Пусто.

— Тогда почему нельзя зайти?

— Потому что пустота бывает разной.

Слова прозвучали слишком красиво, почти театрально. Девушка скривилась.

— Можно без загадок?

Незнакомец выдержал паузу. Кажется, оценил тон. Потом коротко кивнул, будто решил говорить проще.

— Вниз ушли шестеро. Вышли двое. Один умер через десять минут. Второй пропал у меня на глазах.

— Пропал?

— Стоял у стены. Моргнул. Его не стало.

— Это невозможно.

— Согласен.

Ответ прозвучал настолько сухо, что спорить стало труднее. Не потому, что девушка поверила. Просто в новом мире невозможное уже слишком часто оказывалось фактом.

Где-то внутри станции скрипнул металл. Звук медленно прокатился по бетону, затем исчез внизу. Нож в сумке стал единственной понятной вещью в радиусе нескольких метров.

— Вы хотите, чтобы я поверила вам на слово? — спросила девушка.

— Нет.

Мужчина достал из внутреннего кармана небольшой растрёпанный блокнот и сложенный лист. На бумаге была грубая карта города: отмеченные дороги, зачёркнутые кварталы, стрелки, кресты, несколько кругов. Один круг стоял вокруг станции. Второй — далеко на севере, у старой промышленной зоны.

— Это что?

— Места, где ловил сигнал.

— Какой сигнал?

— Повтор. Короткий. На аварийной частоте.

— Голос?

— Нет. Код. Но код человеческий. Его кто-то поставил. Или оставил.

Он достал старый маленький приёмник с треснувшим корпусом. Включил. Сначала раздалось шипение, потом тонкий треск, затем едва различимый повторяющийся писк: три коротких сигнала, пауза, два длинных, снова пауза.

Девушка слушала, не отпуская ножа.

Сигнал не был спасением. Не был доказательством безопасности. Но в этой мёртвой тишине любой повтор, созданный разумом, звучал почти неприлично живым.

— Где это? — спросила девушка.

— Старый водозабор за северной развязкой. Под ним технический узел. Там автономное питание. Если кто-то собирал выживших, то мог выбрать это место.

— Мог?

— Я не обещаю людей.

— Зато обещаете ответы?

— Нет. Только шанс.

Девушка посмотрела на вход в станцию. Провал чернел между слоями голубого тумана, как раскрытый рот. Можно было пойти туда одной. Можно было потребовать больше объяснений. Можно было вонзить нож в этого спокойного незнакомца, забрать карту и уехать.

Только рука почему-то не двигалась.

Не из доверия. Доверия не было.

Слишком много в этом человеке настораживало: уверенность, сухой голос, странное давление, знание того, о чём он не должен был знать. Но карта была настоящей. Приёмник работал. Станция явно не была местом, куда стоит спускаться без причины. А ещё незнакомец не пытался казаться спасителем.

Спасители обещают безопасность.

Этот предлагал риск, у которого хотя бы было направление.

— Как вас зовут? — спросила девушка.

Мужчина посмотрел внимательно, будто вопрос имел больше веса, чем должен.

— Это важно?

— Если вы хотите сесть в мою машину — да.

— Своё старое имя держишь крепко?

Вопрос ударил неожиданно точно. Прежнее имя всплыло в памяти сразу, но не согрело. Оно потянуло назад: в квартиру, к Натт, к мискам у двери, к разбитому окну, к миру, где люди строили планы и верили, что завтра обязано наступить.

— Не ваше дело.

— Верно, — спокойно сказал незнакомец. — Но старые имена скоро начнут мешать. Они привязаны к людям, которых больше нет. К правилам, которые больше нельзя использовать. Здесь можно назваться заново. Тем, что выдержишь.

Фраза снова прозвучала почти напыщенно, но мужчина оборвал её сам, не позволяя словам разрастись.

— Меня зови Виктор.

Коротко. Чётко. Без украшений.

После всех разговоров о новых именах такой ответ выглядел почти грубым. И почему-то именно это убедило сильнее. Виктор мог быть опасным, мог скрывать больше, чем говорил, но имя дал просто — как вещь, которую можно взять в руку.

— А тебя? — спросил Виктор.

Девушка не ответила.

Старое имя стояло на языке, но произнести его вслух означало признать, что прежняя жизнь всё ещё имеет власть. А она уже не имела. Не должна была иметь.

— Пока никак, — сказала девушка.

Виктор не стал давить. Только кивнул на дорогу.

— Тогда едем.

— Не командуйте.

— Я предупреждаю.

— Разница?

— Если командую — ты это почувствуешь.

От этой фразы внутри снова поднялся жар. Невидимое давление, едва успевшее ослабнуть, коснулось сознания. Девушка резко шагнула ближе, не доставая ножа, но показывая, что расстояние больше не защищает Виктора от удара.

— Попробуйте — и я проверю, насколько вы смертный.

Впервые в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Без приказов.

Это не было примирением. Скорее временным договором двух людей, которые понимали: одиночество опасно, но доверие ещё опаснее.

Машина встретила их хриплым сопротивлением. Двигатель завёлся не сразу, несколько раз кашлянул, будто передумал жить, затем всё-таки загудел. Виктор сел рядом и бросил взгляд на повреждённую панель под рулём, оголённые провода и сломанный пластик.

— Сама?

— Пришлось.

— Смело.

— Глупо.

— Сейчас это часто одно и то же.

Машина выехала от станции медленно, будто боялась повернуться к ней спиной. В зеркале заднего вида вход ещё долго чернел между слоями тумана. Потом дорога свернула, бетонные конструкции исчезли за домами, но ощущение, что что-то смотрит вслед, осталось.

Город постепенно редел. Многоэтажки сменялись складами, пустыми парковками, длинными заборами, за которыми больше нечего было охранять. Свет не менялся. По ощущениям прошло уже больше суток, но ночь так и не наступила. Небо оставалось серым, у горизонта — холодно-голубым, будто мир застрял между днём и чем-то, что не решалось стать вечером.

Спать не хотелось.

Это больше не удивляло так остро, но спокойнее от этого не становилось. Тело вело себя как механизм, которому забыли объяснить предел. Ни жажды, ни голода, ни слабости. Только тонкий гул в глубине черепа, похожий на звук далёких проводов под напряжением.