Наследие Взрыва. Безразличие

Через десять минут девушка накинула куртку, проверила ключи и телефон. Потом зачем-то ещё раз дёрнула дверную ручку, хотя прекрасно помнила, что закрыла замок. День оставил после себя неприятную привычку ждать подвоха даже от обычных вещей.

На лестничной клетке пахло пылью, краской и чьим-то ужином. На третьем этаже сосед пытался поймать сеть у окна подъезда, вытянув руку с телефоном так, будто предлагал его небу в жертву.

— У вас тоже не ловит? — спросил он.

— У всех не ловит.

— По телевизору сказали, плановые работы.

— Тогда точно всё хорошо, — сказала девушка и пошла вниз.

У маленького магазина через дорогу Ник уже стоял у входа в чёрной худи, засунув руки в карманы. Волосы растрёпаны так, будто он только встал, хотя наверняка весь день сидел за компьютером и ругался с чужим кодом. В университете он выглядел почти так же: худой, вечно невыспавшийся, с выражением лица человека, который понял систему, но система отказалась понять его в ответ.

Тина появилась минутой позже. Короткая куртка, яркая помада, серьги-кольца и взгляд, которым можно было либо покорять мир, либо требовать у него компенсацию за моральный ущерб. Когда-то они втроём познакомились на студенческом фестивале, где Ник отвечал за звук, Тина — за то, чтобы все делали хоть что-то, а девушка случайно спасла мероприятие, найдя в договоре с площадкой пункт, позволявший не платить штраф. С тех пор всё как-то и продолжилось: сессии, первые работы, съёмные квартиры, расставания, панические звонки, дни рождения на кухнях, сообщения в три ночи и обещания «надо чаще видеться», которые выполнялись реже, чем хотелось, но всё равно значили много.

Ник кивнул на магазин.

— Вино?

— Завтра на работу.

Все трое помолчали. Потом Тина сказала:

— То есть вино.

В магазине стало ещё тише, чем днём. Холодильники гудели с натугой, лампы под потолком иногда едва заметно вздрагивали. У кассы мужчина ругался с терминалом; продавщица уже не пыталась выглядеть сочувствующей.

— Не проходит, — повторяла она. — Только наличка.

— У кого-нибудь есть наличка? — спросил Ник с надеждой человека, который заранее знает ответ.

Тина торжественно достала из кармана смятую купюру.

— Я знала, что однажды моя недоверчивость к банкам спасёт вечер.

— Ты говорила, что просто забываешь разбирать карманы, — заметила девушка.

— Не обесценивай мою финансовую стратегию.

Они взяли недорогое красное вино, пластиковые стаканчики и пачку солёных сухариков, потому что взрослая жизнь требовала баланса. На кассе свет мигнул, экран терминала на секунду показал набор бессмысленных символов, потом погас. Продавщица даже не подняла глаз.

— Плановые работы, — сказала она так, будто это объясняло и терминал, и их жизни, и всё, что могло случиться дальше.

Лавочка нашлась во дворе между двумя домами. Не самая удобная, зато под фонарём и почти без ветра. Двор был старый, с кривой детской площадкой, облезлыми качелями и тополями, которые летом засыпали всё пухом, а осенью выглядели как усталые свидетели чужих разговоров. Они сели втроём, как в студенческие времена, хотя студенческие времена давно закончились и теперь у каждого были счета, работа и причины не отвечать на звонки после семи вечера.

Вино оказалось терпким и чуть кислым.

— На вкус как мой рабочий день, — сказала девушка после первого глотка.

— Такой же дешёвый? — уточнил Ник.

— Такой же сомнительный.

Тина подняла стаканчик.

— За сомнительные рабочие дни. Чтобы они заканчивались раньше нас.

Пластик тихо стукнулся о пластик. Где-то вдалеке коротко взвыла сигнализация и тут же стихла.

Первые минуты говорили о ерунде: о работе, плохом кофе, соседях, ценах, странном типе из приложения доставки, который однажды привёз Тине чужой заказ и очень обиделся, когда она отказалась принять восемь килограммов корма для попугаев. Ник жаловался, что начальник прислал задачу с пометкой «не срочно», а через шесть минут спросил, готово ли. Тина рассказывала про клиентку, которая требовала вернуть деньги за стрижку, потому что «жизнь после неё не изменилась».

Девушка слушала, смеялась и впервые за день чувствовала, что плечи немного отпустило. С этими двумя можно было не держать лицо. Не быть собранной юристкой в розовом костюме, не отвечать уверенно, не делать вид, что всё под контролем. Ник видел её рыдающей над дипломом в три часа ночи и всё равно принёс кофе вместо советов. Тина однажды приехала через весь город после короткого сообщения «мне плохо» и не задала ни одного лишнего вопроса, просто села рядом на кухонный пол. Дружба с ними была не громкой, не идеальной, иногда с паузами на недели, но настоящей — такой, где можно молчать и всё равно быть услышанной.

— У тебя лицо сегодня такое, будто ты мысленно уволила половину человечества, — сказала Тина, внимательно глядя на неё поверх стаканчика.

— Только директора.

— Наконец-то разумные масштабы.

— Он в семнадцать ноль три написал, что завтра с утра надо срочно посмотреть договор.

Ник присвистнул.

— В семнадцать ноль три? Это уже не управление, это некромантия рабочего дня.

— Я сделала вид, что не видела.

— Горжусь, — сказала Тина. — Маленькими шагами к свободе.

Девушка улыбнулась, но улыбка быстро сошла. В голове всплыло сообщение от мамы. «Позвони мне, как сможешь». Фраза была обычной, почти будничной, но почему-то сидела под кожей занозой.

Тина заметила, как она снова посмотрела на телефон, хотя сети всё равно не было.

— Мама?

Девушка коротко усмехнулась.

— Угу. Написала, чтобы я позвонила.

— И?

— И я, как взрослая самостоятельная женщина, решила сделать вид, что не видела.

— Зрелая позиция, — сказал Ник. — Одобряю. Я так со счетами за коммуналку общаюсь.

Тина не улыбнулась.

— Позвони ей завтра. Не потому что апокалипсис. Просто позвони.

— Завтра, — сказала девушка.

Это прозвучало почти убедительно.

Фонарь над ними моргнул. Раз. Потом второй. На третьем мигании свет стал чуть ярче обычного, почти белым, и лица друзей на секунду потеряли тёплые оттенки. Тина подняла голову, Ник замолчал на полуслове. Через мгновение фонарь вернулся к нормальному жёлтому, но после этого двор уже не казался таким уютным.

Тина достала телефон. Сети не было. Вместо привычных полосок — пустота.

— У меня вообще не ловит.

— У меня тоже, — сказала девушка.

Ник повертел свой телефон в руке, как будто сигнал можно было вытрясти.

— Может, реально авария какая-то. Или перегруз после этих их энергетических мероприятий.

— Ты сам веришь?

— Я стараюсь. Это дешевле терапии.

Они одновременно посмотрели на север. Между домами виднелся кусок неба. Уже стемнело, но у самого горизонта стояло слабое молочное свечение. Не зарево пожара, не свет города, не рекламный прожектор. Что-то ровное, холодное и неприятно неподвижное.

— Это там станция? — спросила Тина.

— Северный кластер где-то в той стороне, — сказал Ник. — Там ещё промзона, старые склады и новая подстанция. Я читал утром, что они запускали какой-то контур.

— Звучит как название места, где в фильмах всё обязательно идёт не так, — сказала девушка.

Во дворе снова стало тихо. Даже разговоры у подъездов стихли. На балконе пятого этажа женщина курила и тоже смотрела на север. В соседнем доме в одном из окон мигнул телевизор: картинка рассыпалась на цветные квадраты, звук донёсся обрывком чужой фразы — «гражданам рекомендуется сохранять» — и пропал.

— Сохранять что? — спросила Тина.

— Видимо, всё, что осталось, — сказал Ник.

Время незаметно ушло куда-то вперёд. Сначала было просто темно, потом стало совсем ночью. Вино закончилось, сухарики тоже, разговоры несколько раз уходили в молчание и возвращались обратно. Они вспоминали университетского преподавателя, который всегда говорил «коллеги» так, будто собирался продать их на аукционе. Спорили, кто из знакомых первым построил жизнь, похожую на взрослую, и пришли к выводу, что никто. Ник признался, что иногда завидует людям, умеющим хотеть что-то одно больше трёх месяцев подряд. Тина сказала, что боится однажды проснуться и понять, что стала человеком, который живёт только ради работы, скидок и сериала по вечерам. Девушка хотела сказать, что это уже слишком близко к её собственному расписанию, но вместо этого допила вино.

— Зато у нас есть лавочка, кислое вино и отсутствие интернета, — сказал Ник. — Почти ретрит.

— Очень бюджетный, — добавила Тина.

— Зато без уведомлений.

Девушка посмотрела на них и вдруг почувствовала острую, почти болезненную нежность. Эти двое были её выбранной семьёй, пусть никто никогда не произносил это вслух. С родной семьёй всё было сложнее: недосказанность, обиды, мамино «как ты», от которого хотелось спрятаться. А здесь было проще. Можно было сказать «мне страшно» — и, возможно, никто бы не стал чинить её жизнь. Просто сели бы ближе.

Где-то далеко снова прошёл низкий гул. Не гром, не поезд, не самолёт. Земля под ногами едва заметно отозвалась вибрацией, и на лавочке тихо звякнул пластиковый стаканчик.

Ник медленно повернул голову к северу.

— Вы это почувствовали?

— Нет, — сказала Тина слишком быстро.

— Это не считается, если ты врёшь плохо.

— Тогда да. Почувствовала.

Молочное свечение у горизонта стало чуть шире. Оно не вспыхивало и не пульсировало, просто занимало больше места в небе, будто кто-то очень медленно стирал темноту.

Девушка посмотрела на часы и выругалась.

— Половина первого.

— Завтра все умрём, — сказал Ник.

— Завтра все на работу, — поправила Тина.

— Это я и сказал.

Она встала, чувствуя, как после сидения затекли ноги.

— Всё. Я домой. Если завтра просплю, скажу, что это последствия техногенной катастрофы.

— Хорошая версия, — сказал Ник. — Главное, не забудь приложить справку от апокалипсиса.

До перекрёстка дошли вместе. Город казался выцветшим: редкие машины проезжали медленнее обычного, окна домов гасли одно за другим, а в воздухе висела сухая горечь перегретого металла. У пешеходного перехода светофор внезапно переключился с красного на зелёный, потом на жёлтый, потом снова на красный. Ник показал ему средний палец.

— Техника сегодня явно переживает личностный кризис.

Тина обняла девушку крепко и быстро, как всегда. От неё пахло вином, помадой и холодным воздухом.

— Напиши, как дойдёшь.

— Интернета нет.

— СМС ещё работают.

— Дойду — напишу.

Ник стукнул её кулаком в плечо, но задержался на секунду дольше обычного.

— Если что — звони. Даже если связь будет как из подвала ада.

— Ты же ненавидишь звонки.

— Для тебя сделаю вид, что не ненавижу.

— Какая жертва.

— Цени.

Они разошлись у перекрёстка. Девушка оглянулась через несколько шагов: Тина и Ник шли в другую сторону, спорили о чём-то, их голоса сливались с ночным воздухом. На секунду захотелось догнать их, сказать что-нибудь важное, но важные слова всегда выглядели нелепо без повода. Поэтому она просто пошла домой.

Подъезд встретил темнотой: лампа над почтовыми ящиками не горела, лифт стоял на первом этаже с раскрытыми дверями и пустым чёрным нутром. Подниматься пришлось пешком. На лестнице было душно, стены пахли сыростью и старой краской. Где-то за дверью плакал ребёнок, а взрослый голос устало повторял: «Всё нормально, просто свет моргнул». На четвёртом этаже из-под двери соседей пробивалась синеватая полоска телевизора, но звук шёл с задержкой: сначала смех из передачи, потом фраза, потом тишина.

В квартире было тихо и жарко. Слишком жарко для ночи. Девушка закрыла дверь, скинула одежду и пошла в душ. Горячая вода ударила по плечам, смыла запах улицы, дыма, дешёвого вина и чужой тревоги. Несколько минут она просто стояла под струями, упираясь ладонями в плитку, и пыталась не думать ни о северном свечении, ни о мамином сообщении, ни о том, что завтра всё равно придётся отвечать на письма.

День наконец-то заканчивался. Это было лучшее, что он мог для неё сделать.

После душа чистая футболка показалась почти праздником. Девушка почистила зубы, поставила стакан на раковину и отправила Тине короткое СМС:

«Дома. Жива».

Сообщение долго висело без статуса. Потом всё-таки ушло.

От Ника пришло почти сразу:

«Если завтра интернета не будет, я увольняюсь из общества».

Следом, спустя минуту, от Тины:

«Спи. И завтра позвони маме. Да, я зануда».

Девушка усмехнулась, но ответить не успела. Телефон снова потерял сеть. На экране мигнула пустота, потом одна слабая полоска, потом снова ничего. Зарядка то появлялась, то пропадала, хотя провод был воткнут нормально. Пришлось положить телефон на край стола так, чтобы не трогать его лишний раз.

За окном двор был тёмным. Фонарь под окнами больше не мигал. Он просто горел ровно и жёлто, как будто ничего странного за вечер не произошло. Если не смотреть на северное небо между домами, можно было почти поверить, что мир вернулся в обычное состояние.

Завтра нужно будет встать, купить кофе, приехать в офис, разобраться с договором, который директор уже считал решённым, хотя она его даже не открывала. Потом, возможно, позвонить маме. Или хотя бы написать. Спросить, почему её сообщение весь день не выходило из головы и почему от простого «позвони мне» было так не по себе.

Завтра всё снова станет обычным.

От этой мысли стало почти спокойно.

Сначала исчез звук.

Не резко. Просто мир будто кто-то накрыл плотным стеклянным колпаком. За окном не проехала ни одна машина, не хлопнула дверь подъезда, не залаяла собака. Даже холодильник на кухне перестал гудеть. Тишина была такой полной, что собственное дыхание показалось чужим.

Девушка открыла глаза.

В темноте комнаты мигал экран телефона. Зарядка то появлялась, то пропадала. Потом завибрировало стекло — тихо-тихо, почти нежно, будто кто-то провёл пальцем по краю бокала.

Она села на кровати.

— Что за

Договорить не получилось.

За шторами стало светло. Не как от молнии: молния вспыхивает и пропадает. Этот свет не пропал. Он разгорался медленно, будто за домами поднималось второе солнце. Только солнце было неправильным — бело-синим, холодным, слишком чистым.

Комната наполнилась бледным сиянием. Стены, шкаф, стол, чашка на подоконнике — всё потеряло привычные тени. Предметы стали плоскими, чужими, нарисованными. Кожа на запястьях покрылась мурашками, будто по комнате прошёл ледяной сквозняк, хотя воздух был горячим и густым.

Девушка встала, не понимая зачем, и подошла к окну.

На севере небо раскрылось.

Там не было огненного гриба, как в старых фильмах. Не было пламени. Был столб света — огромный, беззвучный, уходящий вверх так высоко, что казалось, он проткнул облака и достал до чего-то за ними. Внутри столба двигались тонкие тёмные прожилки, похожие на трещины в стекле или на вены под слишком светлой кожей.

Потом свет дрогнул.

И пошёл в стороны.

Волной.

Она увидела, как эта волна катится над городом — не разрушая сразу, не сжигая, а проходя сквозь дома, крыши, деревья, стекло. Окна в соседнем доме вспыхивали одно за другим, будто внутри каждой квартиры на миг зажигали белые лампы. На крыше напротив антенны выгнулись, как травинки под невидимым ветром. Где-то внизу сработали все автомобильные сигнализации сразу, но звука по-прежнему не было. Только свет.

Телефон на столе коротко пискнул и погас. Лампочка под потолком вспыхнула так ярко, что стекло внутри неё лопнуло.

Только тогда пришёл звук — низкий, глубокий, будто сам город застонал под землёй.

Пол ушёл из-под ног. Стекло в окне выгнулось внутрь, на секунду стало мутным, затем рассыпалось. Девушка отшатнулась, закрывая лицо руками, но свет уже был в комнате.

Он не падал на кожу — он проходил сквозь неё.

На мгновение стали видны собственные пальцы, тонкие кости, тёмные линии вен. На левой руке вспыхнули цветы, каждый лепесток будто налился молочным огнём. На правой дракон ожил на долю секунды: линия его спины засияла, изгиб хвоста дрогнул, глаз стал крошечной белой точкой.

Боль пришла сразу после этого — тонкая, ледяная, невозможная. Она прошла под кожей от пальцев к локтям, будто кто-то провёл по венам раскалённой проволокой, только холодной.

Сначала боли почти не было, только жар. Потом жар стал слишком сильным.

Девушка попыталась вдохнуть, но воздух оказался густым, металлическим, как будто вместо кислорода в комнату налили раскалённую пыль. Где-то в доме закричали. Или показалось. Крик распался в гуле, как бумага в воде.

Колени ударились о пол. Ладони горели, хотя доски под ними были холодными. Под пальцами пробежала крошечная искра — синяя, живая, невозможная. Она смотрела на неё и не могла понять, настоящая ли это искра или просто умирающий мозг показывает красивые картинки напоследок.

Свет стал ещё ярче. Он заполнил всё: комнату, глаза, горло, мысли. Где-то далеко, в последнем тёмном углу сознания, мелькнули Ник и Тина на лавочке, мамино сообщение, пустой холодильник, розовый костюм на спинке стула и завтрашний договор, который уже никогда не будет срочным.

Она успела подумать только одно:

«Сейчас всё пройдёт».

Это была вторая ложь.

Глава 3

Сначала вернулась тишина.

Не звук, не свет, не боль — именно тишина. Такая плотная, неправильная, будто весь город накрыли стеклянным куполом, а внутри забыли оставить воздух. За окном не шумели машины, не кричали дети во дворе, не хлопали двери подъездов. Даже холодильник на кухне молчал. Не было привычного слабого гула электричества, того самого, который обычно не замечаешь, пока он не исчезнет.

Потом пришла боль. Не резкая, не такая, от которой хочется заорать, согнуться пополам и вцепиться зубами в край одеяла. Другая. Она была внутри, глубоко, где-то там, куда невозможно ткнуть пальцем и сказать: «Вот здесь». Не в груди, не в животе, не в костях. Скорее под всем этим. Будто внутри тела появился маленький раскалённый камень и теперь лежал там — чужой, тяжёлый, живой.

Веки дрогнули.

Мир не появился сразу. Перед глазами расползалось мутное серое пятно, свет и тень смешались, превратились в бесформенную грязь. Комната угадывалась только по ощущениям: жёсткий пол под плечом, холод у босых ног, пыль на губах, привкус металла во рту. Где-то рядом пахло стеклом, хотя стекло, наверное, не пахнет. Но сейчас пахло всё: пыль, бетон, обгоревшая проводка, её собственная кожа.

Паника поднялась почти сразу.

Слепота.

Слово вспыхнуло в голове коротко и мерзко, как аварийный сигнал. Пальцы вцепились в пол. Под ладонью хрустнули мелкие осколки, боль от пореза пришла с задержкой — слабая, почти неважная. Она попыталась сесть, но тело качнулось, словно после долгой болезни. В висках ударило один раз, второй, третий.

— Нет

Голос сорвался хрипом. Слово прозвучало чужим, слишком сухим, будто горло не использовали несколько дней.

Сколько прошло времени? Минута? Час? День? Ответа не было. Время исчезло вместе со звуками города. Телефон лежал где-то рядом, но экран не светился. Часы на стене остановились. Электронные часы на тумбочке погасли. Ничто больше не доказывало, что мир всё ещё движется.

Взгляд медленно начал собираться. Сначала проявился потолок — мутный прямоугольник над головой. Потом шкаф, стол, край кровати, перевёрнутый стул. Всё расплывалось, как сквозь воду, но очертания возвращались. С каждым морганием комната становилась чётче, и вместе с этим возвращалась не радость, а понимание: она видит. Она всё ещё видит.

Дыхание постепенно выровнялось. Комната почти не изменилась, если не считать того, что всё в ней выглядело так, будто внутри прошла невидимая ударная волна. Кровать стояла на месте. На стуле всё ещё висела одежда, только сам стул лежал на боку. На столе остались кружка, ноутбук, стопка бумаг и ручка, скатившаяся к краю. Шторы сорвало с одного крепления, и теперь они висели криво, будто сломанное крыло.

На полу блестели осколки. Окно было выбито полностью. В раме торчали неровные зубья стекла, а за ними стоял свет — слишком яркий, белёсый, режущий глаза. Он не был похож на нормальное утро. Нормальное утро не выглядит так, словно кто-то выкрутил насыщенность мира до боли.

Подняться получилось не сразу. Ноги дрогнули, но выдержали. Она ожидала слабости, тошноты, боли в мышцах, хоть чего-то обычного после падения и того безумного света. Но тело слушалось. Даже слишком хорошо. Только внутри продолжал пульсировать странный жар — не болезнь, не травма, не температура. Что-то другое. Как будто вчерашняя версия себя осталась лежать на полу, а поднялась уже не совсем она.

У окна пришлось остановиться.

Снаружи был город. И одновременно города больше не было.

Солнце висело над крышами безжалостное, яркое, почти пустынное. Воздух казался пересвеченным. Все цвета стали резче, неправдоподобнее: белые стены домов били по глазам, тени уходили в синий, красные машины на парковке выглядели нарисованными. Между зданиями стоял голубоватый смог — не дым, не туман, а что-то холодное и неподвижное. Он висел в воздухе тонкой пеленой, цеплялся за крыши, лежал в провалах улиц, как вода.

Во дворе не было людей. Ни одного.

Качели на детской площадке едва двигались, хотя ветра почти не чувствовалось. Машины стояли криво, некоторые с открытыми дверями. На асфальте валялись ветки, стекло, куски фасада. На лавках и капотах лежал серый налёт. Пепел. Дальше, за соседним домом, улица уходила к проспекту. Там тоже не было движения — только застывшие машины, выбитые окна и странная пустота.

Некоторые дома почти не пострадали: трещины на стенах, чёрные дыры окон, осыпавшаяся штукатурка. У других провалились крыши. А там, где ещё вчера стояли две знакомые многоэтажки, теперь лежали руины: бетон, арматура, пыль, обломки балконов. Воздух застрял в груди.

Вчера здесь был район.

Сегодня — что-то после него.

Никаких сирен. Никаких криков. Никаких спасателей. Даже пожаров почти не видно. Просто пустой мир, укутанный голубым смогом и пеплом.

Что произошло? Ответа не было. Но одно стало ясно сразу: прежняя жизнь закончилась. Не постепенно. Не с шансом всё исправить. Просто оборвалась, пока она лежала без сознания на полу среди стекла.

От окна получилось отойти не сразу. Ступни будто приросли к полу. Потом взгляд зацепился за зеркало на шкафу, и внутри неприятно сжалось. Нужно было посмотреть на себя. После света. После падения. После того, как что-то прошло через кожу, кости и мысли.

Несколько секунд она стояла перед зеркалом, не решаясь поднять глаза. Потом всё-таки подняла. В отражении была она. Почти обычная: рост метр семьдесят, каштановые волосы, спутанные, с лёгким блонд-мелированием на прядях. Лицо бледное, губы сухие, под глазами тени. Старая домашняя футболка в пыли. На плече тонкая царапина, на щеке след от пола или пепла.

Татуировки на руках выглядели как всегда. Просто чернила под кожей. Никакого свечения. Никакого движения. Никакого белого огня, который перед отключкой будто пробежал по линиям рисунков. Цветы оставались цветами. Дракон — драконом. Мёртвым рисунком, а не живой тварью из света.

Глаза тоже не изменились. Обычные карие, чуть уходящие в зелёный, если смотреть при хорошем освещении. Никаких странных зрачков. Никакого сияния. Ничего такого, что могло бы объяснить жар внутри.

Всё нормально.

Почти.

Взгляд задержался на собственном лице. Слишком чётко. Каждая прядь у виска, каждая пылинка на ресницах, крошечный скол на раме зеркала, тонкая трещина на дверце шкафа — всё было видно. Без усилий. Без привычного прищура.

Очки лежали на тумбочке. Она медленно повернула голову к ним: чёрная оправа, одно стекло в пыли, второе треснуло от края к центру. Сколько лет приходилось начинать утро с поисков очков? Сколько раз линзы раздражали глаза, сохли, терялись, рвались в самый неподходящий момент? Без них мир всегда был мягким и размытым. Лица превращались в пятна, надписи — в полосы, дальние предметы — в догадки.

А сейчас всё было резким. Без очков и линз.

— Да ладно

Звучало не испуганно. Скорее устало. Как будто мир показал очередную невозможную вещь, а сил удивляться уже не осталось.

Она взяла очки, машинально протёрла стекло краем футболки и надела. Мир тут же поплыл, исказился, стал слишком резким и неправильным. Голова отозвалась тупой болью. Она сняла их почти сразу и положила обратно, аккуратнее, чем требовала ситуация. Глупый жест. Бытовой. Будто сломанные очки всё ещё имели значение.

Пальцы коснулись нижних век, будто там можно было нащупать объяснение. Ничего. Просто кожа. Просто лицо. Просто глаза, которые внезапно начали работать так, как никогда не работали.

Травма? Последствия вспышки? Мозг ударился и временно решил, что зрение идеальное?