Наследие Взрыва. Безразличие

Виктор тоже не просил остановиться. Не говорил о воде, еде, отдыхе. Сидел прямо, проверял карту, иногда коротко указывал направление. Его спокойствие не было пустым. Скорее слишком жёстким, слишком выученным. Такой человек не перестаёт бояться — просто не разрешает страху выходить наружу.

— Давно очнулись? — спросила девушка после долгого молчания.

— Не знаю точно.

— Часы есть?

— Есть. Они идут. День нет.

— Значит?

— Значит, часам я больше не верю.

Ответ был сухой, почти раздражающе спокойный. Но спорить было не с чем.

За городом дорога стала хуже. Асфальт растрескался, на обочинах лежали полосы пепла, будто его снесло невидимым течением. Брошенных машин стало меньше, зато каждая выглядела не как результат аварии, а как следствие нападения. У одной был сорван багажник. У другой — продавлена крыша. На дверях третьей тянулись глубокие параллельные царапины.

Девушка сбросила скорость.

— Это что?

Виктор посмотрел на следы и стал ещё мрачнее.

— Не останавливайся рядом с такими машинами.

— Почему?

— Потому что иногда оно возвращается туда, где уже ело.

Холод прошёл по спине, но руки на руле остались крепкими.

— Оно?

— Я не знаю, как это назвать.

Дальше ехали молча.

Туман стелился ниже, забивался между полосами дороги и иногда поднимался короткими рывками, словно под асфальтом кто-то дышал. На одном участке пепел лежал странным кругом, идеально чистым внутри. Ни веток, ни мусора, ни следов шин. Только серый ободок и пустая середина. Виктор велел объехать, не объясняя. На другом — отбойник был выгнут наружу, будто в него ударилось что-то тяжёлое и живое. Металл сохранил не вмятину, а глубокие борозды.

— Мы точно едем к людям? — спросила девушка.

— Мы едем к сигналу.

— Это не одно и то же.

— Я знаю.

Чем дальше они уходили от города, тем мрачнее становилась дорога. Не из-за темноты — ночь всё ещё не наступала. Мрачность собиралась из деталей: пустые посты у развязок, перевёрнутый автобус на обочине, пятна на асфальте, не похожие ни на масло, ни на кровь, царапины на крышах машин, слишком высокие для человека и слишком глубокие для животного.

Первая остановка произошла внезапно.

Сначала пришёл звук.

Это был не рёв и не крик. Нечто среднее между разорванным металлом и живым горлом, протянутым до предела. Низкий, влажный, рваный звук прокатился по трассе, ударился о пустые машины, прошёл через салон и будто застрял под рёбрами.

Все внутренние инстинкты взвыли одно и то же: газ.

Не тормозить.

Не смотреть.

Уехать.

Виктор резко поднял руку.

— Стой.

— Нет.

— Стой. Оно может быть впереди.

— А если сзади?

— Тогда мы уже опоздали.

От такой честности хотелось ударить его локтем в лицо. Но логика была. Проклятая, холодная логика.

Машина замедлилась. Тормоза скрипнули. Двигатель захрипел на холостом ходу. Туман впереди дрогнул.

Сначала показалось, что из серой пелены выходит человек на четвереньках. Потом пропорции распались.

Тело было худым, жилистым, с серо-розовой кожей, натянутой на выступающие кости. Длинные непропорциональные руки почти доставали до земли, большие лапы раскрывались и сжимались, показывая острые кривые когти. Позвоночник выгибался под кожей рваной линией. Плечи торчали высоко, неправильно, будто скелет внутри собирали наспех и без знания человеческой формы.

Голова напоминала то ли мутировавшую крысу, то ли обезьяну из больного кошмара: маленькие светящиеся глаза, огромные уши, плоский нос и широко раскрытая пасть с крупными жёлтыми зубами. Слюна тянулась вязкими нитями и падала на асфальт, где тут же темнела.

Существо замерло посреди трассы.

Машина тоже.

Время сжалось до узкой полосы между вдохом и движением.

— Теперь газ, — сказал Виктор.

Педаль ушла вниз. Двигатель взвыл. Машина рванула вперёд.

Тварь метнулась в сторону с невозможной скоростью, но не убежала. Длинное тело скользнуло по асфальту, оттолкнулось задними лапами, и через мгновение чудовище ударилось о капот.

Металл прогнулся.

Пасть раскрылась у лобового стекла.

Жёлтые зубы щёлкнули так близко, что звук прошёл по нервам, как нож по стеклу. Существо вскарабкалось выше, когти с мерзким скрежетом впились в крышу. Машину бросило влево. Виктор схватился за панель, потом резко потянулся к рулю, помогая удержать направление.

— К отбойнику! — рявкнул Виктор.

— Отпусти руль!

— Тогда нас перевернёт!

— Отпусти!

Голос девушки оказался сильнее, чем ожидалось. Не громче — твёрже. Виктор убрал руку.

Тварь била по стеклу. Трещины побежали белыми жилками. Пасть снова раскрылась, и на этот раз стало ясно: ещё удар — и стекло не выдержит.

Но страха не было.

Паники тоже.

Внутри наступила пугающая ясность. Мир сузился до светящихся глаз, скалящейся пасти и одного точного знания: эта тварь не имеет права быть здесь. Не имеет права касаться машины. Не имеет права решать, кто станет добычей.

Девушка подняла взгляд прямо на существо.

Виктор что-то сказал, но слова не дошли. Всё лишнее исчезло. Осталось только желание — тяжёлое, чистое, без малейшего сомнения. Не просьба. Не мольба. Приказ, рождённый не разумом, а чем-то глубже: сердцем, костями, каждой новой неправильной клеткой.

— Уходи прочь, — произнесла девушка.

Тихо.

Чётко.

Так искренне, будто вместе с этими словами наружу вышла вся воля, которая до сих пор удерживала от падения.

Существо застыло.

Маленькие светящиеся глаза дрогнули. Пасть осталась раскрытой, но звук оборвался. Когти ещё цеплялись за крышу, царапая металл, однако напор исчез. Тварь вдруг опустила голову — не как испуганный зверь, а как тот, кто узнал силу выше собственной.

Потом длинные пальцы разжались.

Тело сорвалось с машины, ударилось о трассу, перекатилось через плечо и бросилось в туман.

Машина продолжала нестись вперёд. Асфальт мелькал под колёсами, двигатель хрипел, треснувшее стекло вибрировало от скорости. Никто не говорил. Даже Виктор, казалось, впервые потерял свою холодную собранность.

Через несколько минут трасса расширилась, а туман отступил к обочинам. Только тогда Виктор произнёс:

— Остановись.

На этот раз спорить не было сил.

Машина съехала к краю дороги и замерла. Двигатель всё ещё работал, но его звук казался далёким, будто доносился из соседней комнаты. Руки сами отпустили руль. Пальцы дрожали не от страха — от внезапной пустоты.

Впервые за долгое время пришла усталость.

Настоящая. Тяжёлая. Живая.

Она накрыла сразу, как волна: тело стало чужим, веки налились свинцом, мысли начали расползаться.

Виктор смотрел молча.

В этом взгляде больше не было прежней уверенности. Там появилось то, что мужчина явно привык прятать: потрясение. Не восторг. Не благодарность. Скорее осторожный ужас человека, который увидел подтверждение своей самой плохой догадки.

— Что ты сделала? — спросил Виктор.

Ответить хотелось честно.

Но честности не было.

— Не знаю.

Голос прозвучал глухо. Сон поднимался изнутри, не спрашивая разрешения. После всех часов без отдыха, после станции, квартиры Натт, дороги, тумана и твари организм наконец вспомнил, что умеет отключаться. Или новая сила потребовала плату.

Виктор говорил что-то ещё. Про то, что нельзя стоять на открытой трассе. Про водозабор. Про то, что дальше поведёт сам. Слова расплывались, теряли края и превращались в далёкий шум.

Девушка повернула голову к нему.

Прежнее имя всплыло где-то в глубине памяти. Но уже не отозвалось теплом. Оно принадлежало другой жизни. Другому телу. Человеку, который мог откладывать звонки, строить планы на выходные и верить, что завтра обязательно будет похоже на вчера.

Теперь завтра ничего не обещало.

Значит, имя тоже нужно было выбрать заново.

Не красивое.

Не удобное.

Настоящее.

— Зови меня Карма, — успела сказать девушка.

Виктор замер.

А Карма закрыла глаза.

Сон забрал её тяжело, жадно, почти насильно. Но в последнюю секунду внутри осталось ясное знание: это имя не тянет назад. Не просит прежней жизни. Не обещает спасения.

Не врёт.

Это была первая правда.

Глава 6

Карма очнулась не сразу, а будто выплыла из густой, тяжёлой воды, в которой не было ни снов, ни образов, ни времени. Сначала она почувствовала движение: ровное покачивание машины, редкие толчки на разбитом асфальте, низкий гул двигателя, который теперь казался почти живым на фоне мёртвого города. Потом пришёл запах — пыль, холодный пластик салона, старая ткань сидений, металл, немного бензина и слабый след Виктора: дым, кожа, что-то горькое, сухое. Карма открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок машины, не понимая, где находится, пока память не ударила резко и целиком: дорога, тварь на капоте, жёлтые зубы, когти по стеклу, собственный голос, который уже не был похож на её голос, и приказ, после которого существо отступило. Она медленно повернула голову. Виктор сидел за рулём, обе руки держал на ободе, взгляд был направлен вперёд, лицо казалось спокойным, но в этой неподвижности была не расслабленность, а напряжение человека, который слишком долго не позволяет себе дрогнуть.

За окном тянулись окраины города, почти незнакомые в этом новом свете. Серые дома отступали назад, между ними лежали широкие полосы пепла, будто кто-то прошёл по земле гигантской кистью и замазал всё лишнее. Голубоватый туман стал тоньше, но не исчез; он висел низко, цеплялся за бордюры, за колёса брошенных машин, за пустые остановки, где всё ещё стояли рекламные щиты с улыбающимися лицами людей, которые теперь выглядели непристойно живыми. Карма попробовала сглотнуть и вдруг поняла, что горло у неё не пересохло. После такого сна она должна была проснуться разбитой, голодной, жадно искать воду, но тело молчало. Оно было тяжёлым, будто внутри неё переложили все кости заново, но не требовало ничего обычного. Ни пить. Ни есть. Ни закурить. Сон тоже не ощущался отдыхом; скорее он был похож на обязательную плату, которую с неё сняли без спроса, как налог за то, что она сделала с тварью. Её новая сила не спрашивала, удобно ли ей падать в темноту. Она просто взяла своё.

— Долго я спала? — спросила Карма, и голос вышел хриплым, но не слабым. Виктор посмотрел на неё краем глаза, слишком быстро, будто проверял не только то, проснулась ли она, но и осталась ли собой.

— Минут сорок. Может, чуть больше. Ты отключилась так резко, что я сначала подумал, что ты умерла.

— Спасибо за оптимизм.

— Я не оптимист, — сухо ответил он. — Я просто видел, как умирают. У тебя было иначе.

— И как именно?

— Ты дышала ровно. Пульс был нормальный. Только проснуться не могла. Я тряс тебя за плечо, звал, даже водой пытался плеснуть. Никакой реакции. Как будто тебя выключили.

— Не меня, — сказала Карма после паузы, сама не понимая, почему выбрала именно эти слова.

Виктор ничего не ответил сразу. Машина объехала лежащий поперёк дороги дорожный знак, смятый так, словно его не сбила машина, а скрутила невидимая рука. Карма села ровнее, поправила ремень безопасности и ощутила под пальцами браслет на запястье. Круглая подвеска была холодной. Она подумала о маме так внезапно, что внутри неприятно кольнуло, но боль не развернулась в привычную панику. Она будто встретила стену. Всё, что было раньше, — работа, телефон, сообщения, вина, отложенные звонки, — находилось теперь где-то за стеклом. Далеко, но не исчезло. Карма посмотрела на Виктора и заметила, что он стал ей менее чужим, чем был до её сна. Это было странно и даже раздражало: она знала о нём ничтожно мало, он явно скрывал больше, чем говорил, его спокойствие пугало, но теперь между ними лежало нечто общее. Не доверие, нет. Скорее знание, что они оба перешагнули через какую-то черту и обратно не вернутся.

— Ты испугался, — сказала она не вопросом.

Виктор усмехнулся одними губами.

— После того, как женщина без имени приказала твари уйти, а потом назвала себя Кармой и потеряла сознание? Нет, конечно. Обычный день

. — Я не знала, что могу это сделать.

— Это я понял.

— Тогда почему ты смотришь так, будто должен был знать?

— Потому что такие изменения не бывают случайными, — сказал он и на этот раз не ушёл от ответа сразу. — После волны некоторые вещи стали другими. Не только город. Люди тоже. Те, кто остался.

— Ты видел других?

Виктор напряг пальцы на руле, и Карма успела заметить это движение.

— Видел следы. Слышал рассказы. Видел одного человека, который смог пройти через зону, где остальные исчезали. Видел женщину, у которой после вспышки перестали кровоточить раны. Но то, что сделала ты Я не видел.

— А ты? — спросила Карма. — Ты тоже изменился?

Он молчал так долго, что она решила: не ответит. Машина выехала на широкую дорогу, ведущую к северной развязке, и здесь город выглядел особенно неправильным. Пространства стало больше, домов меньше, а тишина шире. На обочинах стояли грузовики, некоторые с распахнутыми дверцами, рядом валялись каски, пластиковые бутылки, чьи-то перчатки, но людей не было, как не было и следов бегства в обычном смысле. Будто все просто вышли из своих машин и растворились, не успев даже испугаться до конца. Виктор наконец произнёс:

— Да. Я тоже чувствую, что во мне что-то изменилось. Но пока не могу сказать, что именно. Это не сила, которую можно показать. Не искра в руках, не приказ, не исцеление. Скорее ощущение. Я стал слышать опасность раньше, чем она появляется. Понимать, куда не надо идти. Иногда знаю, что сейчас что-то случится, хотя причин для этого нет. И ещё — Он замолчал, будто сам испугался продолжения.

— Ещё что?

— Иногда люди рядом со мной начинают соглашаться быстрее, чем должны. Не все. И не всегда. Но я это замечал.

Карма вспомнила момент у станции: его голос, давление, холодную уверенность, от которой хотелось сделать шаг именно туда, куда он сказал. Потом вспомнила, как внутри неё что-то упёрлось и отказалось подчиняться. Теперь это уже не казалось простым раздражением.

— Ты хотел заставить меня пойти с тобой? — спросила она тихо. Виктор резко посмотрел на неё, но в его лице не было злости.

— Нет. Не так. Я хотел, чтобы ты не убежала в сторону станции и не умерла там, где умерли другие. Но да, возможно, я давил сильнее, чем имел право.

— Удобная формулировка.

— Другой у меня нет. Я не до конца понимаю, как это работает. И мне это не нравится.

— Мне тоже не нравится. Особенно часть, где кто-то может заставить меня соглашаться.

— Ты не согласилась, — сказал он.

— Вот именно это меня и удивило.

Они ещё какое-то время ехали молча, и молчание впервые не было пустым. В нём оставалось место для сказанного, для того, что они оба не могли объяснить, для новых границ, которые приходилось нащупывать вслепую. Карма попыталась понять, чувствует ли голод, но вместо привычного тянущего ощущения в желудке была ровная, почти пугающая тишина. Она провела языком по губам: не пересохли. Никакой жажды. После сорока минут сна тело не просило кофе, воду, еду, сигарету, таблетку от головной боли, душ, кровать. Оно будто ждало не заботы, а следующего приказа. И от этой мысли Карме стало холоднее, чем от вида пустых улиц. Конец света не просто забрал людей, животных, шум и привычный порядок. Он что-то раздал тем, кто остался. Раздал без объяснений, без инструкции, без выбора, будто новая реальность торопилась заселить себя новыми правилами.

— Значит, мы теперь кто? — спросила она, глядя на серую дорогу впереди. — Выжившие с побочными эффектами?

— Хорошее юридическое определение, — сказал Виктор.

— Почти.

— Я серьёзно. Если люди исчезли, а мы нет, если твари появились, если у меня голос работает лучше оружия, а ты можешь чувствовать опасность и давить на чужие решения, значит, это не просто радиация и не массовая галлюцинация.

— Я и не говорил, что это просто.

— Но ты ведёшь себя так, будто давно ждал, что всё станет сложно.

— Я ждал ответов, — произнёс он, и в этих словах впервые послышалось что-то личное.

— Не конца света. Не исчезновения людей. Ответов.

Карма повернулась к нему, но в этот момент впереди показался водозабор. Старое техническое здание стояло за ржавой оградой из металлической сетки, местами продавленной и заросшей сухим бурьяном. До катастрофы на него никто бы не посмотрел дважды: серый бетон, облупившаяся краска, узкие окна под потолком, плоская крыша, трубы, уходящие в землю и к реке, щит с выцветшей надписью о санитарной зоне. Теперь здание выглядело не заброшенным, а затаившимся. Пепел лежал вокруг ровным слоем, но возле ворот был сбит колёсами, и это сразу бросалось в глаза. Кто-то приезжал сюда после волны или незадолго до неё. На цепи ворот висел замок, но не закрытый: дужка была просто продета в звенья, как знак для своих. Виктор остановил машину, заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь. Карма тоже вслушалась, но услышала только далёкий, едва уловимый гул воды под землёй, будто сердце у этого места всё ещё билось.

— Людей нет, — сказала она.

— Не спеши.

— Я не чувствую никого.

— Ты теперь чувствуешь людей?

— Не знаю, — Карма сама удивилась ответу.

— Просто пусто. Не как на улице. Глубже.

— Тогда держись рядом, — сказал Виктор и взял с заднего сиденья нож, фонарь и старый приёмник. Приёмник потрескивал, но слабый сигнал, ради которого они ехали, здесь стал плотнее: короткие щелчки складывались в почти ритм, будто кто-то пытался достучаться через помехи. Виктор открыл ворота, и они прошли во двор. Под ногами хрустел пепел, на бетоне отпечатались старые следы шин, а у стены валялась пластиковая канистра с открученной крышкой. Карма задержалась у неё, наклонилась, понюхала: вода. Обычная вода, затхлая, но настоящая. И снова не захотела пить.

Входная дверь оказалась металлической, тяжёлой, с облезлой синей краской и табличкой Посторонним вход запрещён. Замок был сорван аккуратно, не грубо: не взломан ломом, а будто открыт человеком, который знал, куда давить. Внутри их встретил холод, влажный и густой, пропитанный запахом ржавчины, старой электрики, сырого бетона и технического масла. Луч фонаря выхватил узкий коридор с трубами вдоль стен; трубы были разных диаметров, красные, синие, серые, покрытые старыми маркировками, стрелками и белёсыми потёками. Где-то глубоко работал насос, но не ровно, а с перебоями: вдох, пауза, металлический толчок, снова вдох. Лампочки под потолком не горели, однако в дальнем конце коридора мерцал аварийный зелёный указатель, и его слабый свет делал стены похожими на внутренности огромной машины. Пепла здесь почти не было. Только у входа тонкая полоска, принесённая с улицы на подошвах тех, кто приходил раньше.

Карма шла за Виктором и не могла отделаться от ощущения, что здание не пустое, хотя людей здесь действительно не было. В помещении водозабора всё было слишком наполнено следами присутствия: на крючке висела рабочая куртка с нашивкой службы эксплуатации, под ней стояли сапоги; на столе в маленькой диспетчерской осталась кружка с засохшим тёмным налётом; рядом лежала пачка дешёвого печенья, раскрытая, но не тронутая мышами, потому что мышей тоже больше не было. На стене висела большая схема трубопроводов, исчерченная красным маркером. Некоторые участки были обведены кругами, рядом стояли даты, последние — за день до вспышки. В углу мигал старый монитор, подключённый к автономному блоку питания; экран то темнел, то показывал таблицу давления в линиях, бессмысленную и живую одновременно. Карма вдруг подумала, что именно так мог выглядеть мир после ухода людей: машины ещё выполняют команды, насосы качают воду, лампочки пытаются светить, журналы ждут подписей, а подписывать уже некому.

— Здесь были люди, — сказала она.

— После волны?

— Не знаю. — Виктор провёл пальцем по столу. На пыли осталась чёткая полоса.

— Но не так давно. Смотри. — Он указал на пепельницу, в которой лежал окурок.

Карма машинально отметила его и почувствовала странное отвращение: когда-то она сама потянулась бы к пачке, если бы нашла её сейчас, а теперь сигарета казалась чужим предметом из чужого тела. Виктор тем временем подошёл к металлическому шкафу с документами. Дверца была приоткрыта, один ящик выдвинут. Внутри лежали папки, журналы, потрёпанные инструкции, но поверх всего — лист бумаги, прижатый разводным ключом, чтобы его не унёс сквозняк. Бумага была сложена пополам, на ней чёрным маркером было написано: Если вы остались — читайте до конца.

Карма взяла лист раньше, чем Виктор успел её остановить. Почерк был быстрым, неровным, местами буквы срывались, но текст читался легко, и от каждой строки внутри становилось всё неприятнее: Взрыв не был аварией в обычном смысле. Контур кластера вышел за расчётные пределы после запуска северного узла. Первичная волна прошла через город в 03:42. Исчезновение основной массы населения подтверждено визуально и по датчикам. Животные также не фиксируются. Те, кто сохранил физическое присутствие после волны, могут проявлять признаки адаптации в течение первых часов или суток. Условное обозначение — Адаптированные. Не вступать в прямой конфликт без необходимости. Фиксировать способности, реакции на туман, регенерацию, изменения восприятия, воздействие голосом, касанием или полем. При появлении агрессивных форм отходить к точкам сбора согласно карте Б-7. Ниже шла строка, уже другим нажимом, будто её дописали позже: Если вы читаете это и ничего не знали заранее — значит, вас не должны были оставить одних. Простите.

Карма перечитала последнюю фразу дважды. Потом медленно подняла глаза на Виктора. Он стоял рядом, смотрел не на лист, а на её лицо, и в этом было признание ещё до слов. Он не выглядел потрясённым. Не побледнел, не выругался, не попытался выхватить бумагу. В нём было напряжение, да, но не шок. Скорее мрачное подтверждение ожидания. Карма почувствовала, как внутри поднимается злость — не огненная, как перед тварью, а холодная, ясная, человеческая.

— Ты знал, что мы найдём что-то подобное.

— Я предполагал.

— Предполагал? — Она почти рассмеялась, но смех вышел бы плохим.

— Здесь написано, что кто-то знал. Не всё, возможно, но достаточно. Знал про взрыв, про волну, про исчезновение, про этих Адаптированных. Знал, что после конца света кто-то останется, и даже придумал название. Как удобно. Люди исчезли, семьи исчезли, дети, животные, целый город, а у кого-то уже были карты, точки сбора и классификация.

— Карма, — сказал Виктор тихо.

— Не надо.

— Не надо что? Замечать? Злиться? Считать, что это несправедливо? — Она сжала лист так сильно, что бумага хрустнула.

— Моя мать могла быть там. Ник. Тина. Натт. Все могли быть там, где их просто не предупредили, потому что кто-то решил, что не всем положено знать.

— Возможно, они и сами не знали, чем закончится запуск.

— Но готовились.

— Да, — признал он. — Кто-то готовился.

— И ты поэтому не удивлён.

— Я не удивлён, потому что если есть катастрофа такого масштаба, всегда есть те, кто видел её приближение раньше остальных. Это не делает их правыми. Это не делает случившееся справедливым. Но сейчас это уже произошло.

— Удобно говорить, когда ты жив. — Виктор шагнул ближе, но остановился на расстоянии, не пытаясь коснуться её.

— И ты жива. Слышишь? Ты здесь. Ты дышишь. Ты можешь злиться, искать виновных, ненавидеть тех, кто ждал, но всё это будет иметь смысл только если ты останешься живой достаточно долго, чтобы получить ответы. Сейчас главное — не справедливость. Главное — дорога к тем, кто может объяснить, что случилось.

Её раздражало, что он прав. Ещё сильнее раздражало, что его голос больше не давил, как раньше. Он не пытался согнуть её волю, не заставлял соглашаться, просто говорил, и от этого становилось хуже: спорить с честной жестокостью было труднее, чем с манипуляцией. Карма аккуратно положила записку на стол, разгладила ладонью смятый край и заставила себя вдохнуть. Воздух в диспетчерской был холодный, сырой, с привкусом металла. Где-то за стеной насос снова ударил, будто здание кашлянуло

. — Точки сбора, карта Б-7, — сказала она уже ровнее.

— Значит, должна быть карта.

— Да. И если сигнал шёл отсюда, они могли оставить не только записку.

— Они?

— Те, кто ждал. — Виктор отвернулся к шкафам. — И те, кто, возможно, не успел уйти.

Они начали искать. Карма открывала ящики, перебирала папки, журналы смен, инструкции по аварийному отключению, списки сотрудников, распечатки с печатями, на которых ещё вчера она задержала бы профессиональный взгляд юриста, а теперь видела в них только жалкие остатки старого порядка. Виктор проверял стены, схемы, вентиляционные решётки, нижние полки. В соседнем помещении они нашли комнату отдыха: две раскладушки, аптечку, пустой термос, рацию с треснувшим корпусом и несколько упаковок сухпайка. Карма взяла один пакет в руки, посмотрела на срок годности, потом положила обратно. Есть не хотелось, и это уже начинало пугать сильнее, чем голод мог бы пугать сам по себе. В комнате управления, куда они прошли дальше, всё было ярче и страшнее. Там стояли старые пульты с кнопками, экраны, стойки оборудования, бухты кабелей, и через узкие окна под потолком падал мутный голубой свет. На бетонном полу темнели следы, похожие на грязь, но грязь давно высохла и растрескалась. У дальней стены висела ещё одна схема города, не официальная, а распечатанная на нескольких листах и склеенная скотчем. На ней красными крестами были отмечены северный кластер, станция, больница, несколько подземных узлов, а за городом — точка с подписью Резерв.