Наследие Взрыва. Безразличие

Третье: Оливия. На первый взгляд она была яркой, доброй, почти неуместно живой в этом холодном механизме. Но за мягкостью скрывалась компетентность, которую невозможно было сыграть. На арене Оливия не растерялась, не металась, не искала разрешения у каждого встречного. Она действовала быстро, знала, кому и что сказать, понимала границы протоколов и умела спорить так, чтобы её слышали. Но как она оказалась там так быстро? Карма ведь видела её раньше на улице рядом с Виктором. Или ей хотелось так думать? Нет, память была ясной: Оливия, Виктор, движение, разговор, потом медицинский блок, арена, крики, бетон, свет. Слишком много событий, слишком мало связей между ними. И Виктор — что с ним теперь? Почему она не спросила сразу, когда была в медблоке? Нужно было спросить, пока Оливия была рядом. Но тогда в голове не осталось места ни для кого, кроме собственного страха и чужих решений.

Четвёртое: Анна. Карма не понимала, кто она такая, но уже знала, что от неё стоит держаться подальше. Анна не была просто чиновником или врачом, не была рядовым представителем комиссии. В ней чувствовалась привычка решать, где заканчивается личное и начинается полезное. Она говорила тихо, но люди рядом с ней становились осторожнее. Даже Стефан. Даже Оливия, при всей своей смелости, подбирала слова. Значит, над Анной тоже кто-то стоял, потому что в системе вроде Р-12 не могло быть пустой вершины. Если существуют протоколы, их кто-то утверждает. Если существуют арены, кто-то решает, кого туда вести. Если существует распределение, значит, где-то есть люди, для которых Карма уже стала не человеком с вопросами, а возможной строкой в будущей таблице.

Мыслей было слишком много. Они цеплялись друг за друга, не давая ни одной оформиться в решение. Стефан. Оливия. Виктор. Анна. Комиссия. Опустошённые. Сила. Вещи Ника и Тины, показанные на арене. Карма не могла понять, почему именно они вызвали такую реакцию, будто кто-то ударил по оголённому нерву. После катастрофы в ней будто что-то замёрзло: она не плакала там, где должна была, не скучала так, как нужно было скучать, не ощущала утраты привычным способом. А потом чужие руки положили перед ней предметы из прошлого, и лёд раскололся мгновенно, некрасиво, разрушительно. Она не понимала себя. И ещё меньше понимала, кем становится.

Чтобы не слушать собственную голову, Карма выбрала один из дисков и вставила его в магнитофон. Механизм щёлкнул, внутри зашуршало, и через несколько секунд из колонок потекла музыка — негромкая, чуть хриплая, с тем старым звуком, в котором было больше воздуха, чем чистоты. Она села на пол возле дивана, прислонилась спиной к его основанию и закрыла глаза. На несколько минут комната стала почти терпимой. Не домом, нет. Но местом, где можно сидеть на полу, слушать музыку и ждать человека с незаконной бутылкой виски, пока за окном чужая жизнь делает вид, что продолжается.

Она не знала, сколько прошло времени. В Р-12 было трудно чувствовать часы: свет не менялся, небо за окном оставалось одинаково ровным, тело не подсказывало усталостью, что день должен закончиться. Музыка успела заполнить комнату мягким фоном, мысли начали расползаться медленнее, и Карма почти позволила себе поверить, что ближайшие полчаса пройдут без новых испытаний.

Именно тогда звук оборвался.

Сначала она решила, что диск сбился. Открыла глаза, подняла голову, и в ту же секунду по комнате прокатился сигнал тревоги. Он был не похож на киношную сирену: не истеричный, не рваный, не панический. Низкий, протяжный, тяжёлый, словно звук шёл не из динамика, а из стен. Свет под потолком мигнул один раз, второй, затем стал холоднее. Красный глазок извещателя над дверью ожил и начал моргать.

Из решётки динамика раздался ровный женский голос, настолько спокойный, что от него становилось хуже:

— Внимание. Объявлен внешний уровень угрозы. Зафиксировано нарушение периметра в северо-восточном секторе. Всем гражданским лицам оставаться в жилых помещениях. Закрыть двери. Не приближаться к окнам. Не использовать внутренние линии связи без необходимости. Подразделениям очистки и группам быстрого реагирования немедленно прибыть к пунктам сбора. Медицинским блокам перейти в режим приёма пострадавших. Техническим службам обеспечить резервное питание защитного контура. Уровень угрозы: нападение опустошённых. Повторяю: уровень угрозы — нападение опустошённых.

Музыка больше не играла. Карма поднялась с пола сначала медленно, потом слишком резко, так что перед глазами на мгновение потемнело. Она посмотрела на дверь, на окно, на панель связи. Стефана не было. Он ушёл за виски, сказал, что его сектор далековато, и эта фраза теперь звучала в голове совсем иначе. Где он сейчас? В коридоре? На улице? Уже на пункте сбора? Или тревога застала его между секторами, где все двери начали закрываться одна за другой? Р-12, только что казавшийся устойчивым, вдруг показал другую сторону: огромный механизм, который при угрозе перестраивается мгновенно, не спрашивая никого, кто оказался внутри.

Карма подошла к панели у двери. На экране уже горела красная строка: ОСТАВАЙТЕСЬ В ПОМЕЩЕНИИ. ОЖИДАЙТЕ УКАЗАНИЙ. Она нажала на значок связи, но система ответила жёлтым миганием и сообщением о перегрузке линии. Запрос поставлен в очередь. Очередь во время нападения опустошённых показалась настолько нелепой, что Карма даже не рассмеялась. В Р-12 бюрократия переживала всё: катастрофу, переход, арены, монстров за периметром и, очевидно, собственную бесполезность.

— Конечно, — сказала она в пустую комнату. — Спасибо.

Она отступила от двери и снова посмотрела на окно, хотя голос только что велел не приближаться. Снаружи вспыхнуло ещё раз, ближе. Вода в бутылке на столе дрогнула мелкими кругами. Магнитофон щёлкнул сам по себе, словно попытался снова запустить диск, но не смог. Сердце Кармы билось быстро, слишком быстро для тела, которое ещё недавно отказывалось нормально чувствовать голод и усталость.

Она попыталась представить опустошённых не как термин, а как реальность, которая сейчас ломилась к периметру: люди, потерявшие себя, сила без воли, движение без смысла, остаток человеческого, из которого вынули центр. Если они прорвались внутрь, жилой сектор переставал быть безопасным, а её комната с ванной, книгами и серыми подушками превращалась в коробку с большим окном.

Первая мысль пришла почти спасительной: она слаба. Она ничего не умеет, не знает маршрутов, протоколов, сигналов, не контролирует собственную силу. На арене она не победила, а сорвалась; не показала мастерство, а устроила разрушение. Если выйдет сейчас, только помешает. Если попытается помочь, может ударить не туда, ранить своих, сломать защиту, создать новую проблему там, где и без неё хватает угроз. Правильнее остаться в комнате, как приказано. Закрыть дверь. Отойти от окна. Ждать Стефана, дежурных, солдат, тех, кто знает, что делать. Эта мысль звучала разумно, взрослым спокойным голосом. В ней было достаточно логики, чтобы можно было спрятаться.

И счётчик внутри щёлкнул.

Десять.

Карма стояла посреди комнаты и вдруг поняла, что десятая ложь оказалась самой удобной из всех: я ничем не смогу помочь. Ложь не всегда приходит грубой и очевидной. Иногда она выглядит как осторожность. Как здравый смысл. Как усталость, которую нельзя игнорировать. Она говорит правильные слова, пользуется убедительными доводами, укладывает страх в форму ответственности. Ты не готова. Ты только навредишь. Другие справятся лучше. От тебя всё равно нет пользы. Такая ложь не толкает в спину, не кричит, не требует. Она почти заботливая. Почти добрая. Именно поэтому ей так легко поверить.

Но где-то глубже, под страхом, растерянностью и злостью, уже поднималось другое знание. Неприятное, тяжёлое, от которого нельзя было отвернуться. Она не была бесполезной. Она была опасной. Это не одно и то же. Если её сила действительно откликалась на настоящее желание, если арена разрушилась не от её мастерства, а от внутреннего приказа прекратить происходящее, значит, сейчас она врала себе не потому, что не могла помочь. Она врала потому, что боялась узнать, какой ценой сможет.

Голос из динамика снова повторил приказ сохранять спокойствие, оставаться в помещениях и ожидать дальнейших распоряжений. Карма посмотрела на красную строку панели, затем на извещатель над дверью, который мерцал ровно и безжалостно. Сохранять спокойствие. Конечно. В Р-12 даже страху пытались назначить форму и порядок.

Она сделала шаг к двери, ещё не зная, откроет ли её, но уже понимая, что прежнее оправдание рассыпалось. Быть слабой было бы проще. Быть бесполезной — почти безопасно. Но правда стояла рядом, тяжёлая и холодная: она просто боялась собственной силы больше, чем опустошённых за периметром.

Глава 12

Решение пришло не сразу. Несколько секунд Карма просто стояла напротив двери, слушая, как тревога тяжело гудит в стенах, как голос из динамика снова и снова повторяет приказ оставаться в помещении, как где-то далеко, за корпусами и внутренними секторами, Р-12 уже перестаёт быть почти городом и превращается в крепость. Внутри всё ещё шевелился тот самый осторожный голос, который говорил разумные вещи: она не знает маршрутов, не знает сигналов, не умеет отличать отряд очистки от технической группы, не сможет объяснить, почему вышла, если её остановят. И всё это было правдой. Но не всей. Потому что за этими доводами прятался страх — липкий, умный, очень убедительный. Карма уже почти решила, что останется, что подождёт ещё минуту, потом ещё одну, потом, возможно, придёт Стефан или кто-то из дежурных, и тогда ответственность снова окажется не у неё в руках.

А потом снаружи ударил взрыв.

Он оказался не похож на те вспышки, что она видела через окно раньше. Не далёкий разряд, не глухая работа защитного контура, не контролируемый хлопок силового барьера. Это был настоящий удар — глубокий, тяжёлый, с таким низким раскатом, что пол под ногами на мгновение дрогнул, а стекло окна отозвалось тонким, испуганным звоном. Где-то в комнате упала пустая коробка из-под дисков, вода в бутылке плеснула к стенкам, свет мигнул и на долю секунды стал почти белым. В этом звуке не было места размышлениям. Он будто выбил из Кармы последнюю попытку спрятаться за осторожностью. Если с этим местом что-то случится, если Р-12 рухнет, если все эти стены, коридоры, комнаты, люди за окнами, медицинский блок, Оливия, Виктор, Стефан, даже Анна с её ледяными протоколами — если всё это перестанет быть, куда ей идти дальше? Обратно в пустой мир, где за туманом стоят опустошённые, а прошлое лежит пеплом под ногами? Она уже была там. И почему-то именно мысль о том, что второго такого возвращения она не выдержит, придала ей силы.

Карма приложила ладонь к панели у двери. Красная строка всё ещё предупреждала: ОСТАВАЙТЕСЬ В ПОМЕЩЕНИИ. ОЖИДАЙТЕ УКАЗАНИЙ. Она почти ожидала, что дверь не откроется, что система окажется умнее её порыва и просто удержит её внутри, как удерживают опасный предмет в безопасном контейнере. Но замок отозвался зелёным миганием. Может быть, жилые комнаты действительно не запирали изнутри во время тревоги, а может, её допуск уже был внесён в какой-то список, о котором она не знала. В любом случае дверь отошла в сторону. Карма шагнула в коридор, и уже там поняла, что назад не вернётся. Не сейчас. Коридор был пуст, хотя ещё недавно в Р-12 казалось невозможным пройти хоть куда-то и не встретить людей. Свет горел аварийным режимом, красные полосы тянулись вдоль пола, указывая направление к ближайшим укрытиям, динамики повторяли инструкции, а за стенами глухо работали механизмы блокировки. Город закрывался сам в себе, секция за секцией, но почему-то это делало пустоту ещё заметнее.

На улицу она выбежала через боковой выход, не до конца понимая, как нашла его так быстро. Возможно, память тела успела запомнить маршрут, по которому Стефан привёл её раньше, а возможно, сама система вела её аварийными огнями туда, куда вела всех, кто должен был уходить в укрытие. Только Карма свернула не туда. Снаружи город встретил её тишиной, и эта тишина оказалась страшнее тревоги. Внутренний сектор, который ещё недавно казался почти живым, был пуст. Только мокро поблёскивающие дорожки, закрытые двери корпусов, мигающие красные указатели и туман. Он опустился ниже, гуще, плотнее, словно кто-то накинул на Р-12 синевато-серую ткань. Туман был везде: между зданиями, у земли, над клумбами, в просветах между корпусами. Он стирал расстояния и превращал аккуратный внутренний сектор в то самое пустое заброшенное место, из которого Карма, как ей казалось, уже выбралась. Вдалеке поднимался дым — более тёмный, рваный, не растворявшийся сразу в тумане. Вероятнее всего, именно оттуда донёсся взрыв.

Она побежала к дыму, хотя на каждом шаге в голове вспыхивал один и тот же вопрос: что она, собственно, собирается делать, когда доберётся? На арене всё случилось не потому, что она знала, как. Она просто приказала миру прекратить боль, и мир послушался слишком буквально. Сейчас нельзя было просто приказать всему взорваться или отступить. Здесь были люди, стены, энергетические узлы, медицинские блоки, укрытия, неизвестные маршруты, чужие жизни, которые легко задеть, если сила снова рванёт вслепую. Может быть, правильнее бежать к Оливии — если есть раненые, там хотя бы можно помочь руками, даже без силы, подавать инструменты, носить воду, держать кого-то за плечи, пока врачи делают свою работу. Или найти Виктора с ним, возможно, решение нашлось бы быстрее, потому что Виктор был из тех людей, рядом с которыми мир ненадолго перестаёт распадаться на хаос и снова становится задачей. Но дым уже тянул её к себе, как ответ, которого она не понимала, и Карма продолжала бежать.

Она не сразу заметила, что бежит слишком быстро. Сначала ей казалось, что расстояние просто меньше, чем выглядело из окна, потом — что страх вытягивает из тела остатки сил. Но дорожки мелькали под ногами с невозможной скоростью, здания смещались по сторонам, туман рвался перед лицом и тут же смыкался за спиной, а дыхание не сбивалось так, как должно было. Тело двигалось легко, почти бесшумно, будто в нём открылась скрытая механика, о которой её забыли предупредить. Карма едва успела испугаться этой лёгкости, как уже оказалась у соседнего сектора. Дым был ближе, но очага взрыва всё равно не видно: туман и синеватая дымка висели сплошной стеной, пряча за собой коридоры между корпусами. Она остановилась, слишком резко для такой скорости, и несколько секунд просто слушала. Где-то справа трещал металл. Слева щёлкали короткие разряды. Вдалеке кто-то выкрикнул команду, но звук утонул почти сразу. Карма всматривалась в каждую тень, в каждый силуэт, в каждое движение воздуха, и всё равно не заметила, как к ней подошли люди.

Их было четверо. Карма не знала, как должен выглядеть отряд очистки, но поняла сразу, что это они. Не по нашивкам и даже не по оружию, а по тому, как они стояли. В них не было суеты, хотя тревога ревела над головами. Они держались так, словно пространство вокруг уже разделено на сектора обстрела, линии отхода, мёртвые зоны и возможные направления атаки. Тёмная форма плотно сидела на телах, бронепластины закрывали грудь и плечи, на предплечьях тускло светились узкие индикаторы, у каждого за спиной или на поясе было оружие, но оружие казалось не главным. Главным были они сами — собранные, жёсткие, привыкшие идти туда, откуда остальные должны бежать. Один был высокий и широкоплечий, с коротко остриженными волосами и лицом человека, которому давно надоело удивляться. Второй — старше, сухой, с командирской неподвижностью в плечах. Третий, заметно ниже остальных, казался почти квадратным из-за мощной комплекции и тяжёлой брони; именно на нём взгляд Кармы задержался дольше всего, потому что от него сразу веяло неприятной уверенностью. Четвёртый был моложе, с быстрыми глазами и рацией у шеи.

— Тебя здесь не должно быть, — сказал старший, даже не повысив голос. В тумане его спокойствие звучало грубее крика.

— Это не твоя работа. Иди домой, — добавил низкий, бросив на неё короткий взгляд, в котором было слишком много раздражения и слишком мало времени на объяснения.

— Нет, — ответила Карма, и сама удивилась тому, как твёрдо прозвучало это слово. Внутри по-прежнему не было плана, не было понимания, не было даже уверенности, что она поступает правильно, но сидеть в комнате и ждать, пока за неё решат, кому жить, а кому исчезнуть в дыму, она уже не могла.

Низкий мужчина усмехнулся, но усмешка вышла сухой, почти злой.

— У нас нет времени на диалоги с тобой. Это приказ. Ты и так сегодня уже сделала достаточно.

Она поняла, что он говорит об арене. Конечно, уже знали. В Р-12 информация распространялась быстрее людей: отчёты, допуски, слухи, короткие фразы в коридорах, чужие выводы, сделанные до того, как она успела понять себя. Карма почувствовала, как внутри шевельнулась злость, но удержала её. Сейчас не место. Сейчас не время доказывать, что она не ходячая авария, хотя, возможно, именно это ей и хотелось сделать больше всего.

— Ладно, — сказала она неожиданно мягко, даже уступчиво. — Я уйду.

Старший задержал на ней взгляд на секунду дольше, будто не поверил, но спорить не стал. Они двинулись дальше почти сразу, растворяясь в тумане не как люди, а как часть боевой машины, уже получившей цель. Карма повернулась в сторону жилого сектора, прошла несколько шагов, дождалась, пока их силуэты исчезнут за углом, и только тогда развернулась. Это было глупо. Рискованно. Почти детски. Но если бы она сейчас действительно ушла, десятая ложь снова стала бы удобной, тёплой и почти неотличимой от благоразумия. Она пошла за ними, стараясь держаться на расстоянии, и с каждым шагом понимала, что в Р-12 очень трудно быть незаметной, когда ты сама не знаешь, от кого прячешься.

Они вошли в корпус, которого Карма раньше не видела. Внутри оказалось большое длинное помещение, больше похожее на переход между секторами, чем на самостоятельное здание. Высокий потолок терялся в полумраке, вдоль стен тянулись закрытые шлюзы и технические панели, под ногами шла широкая металлическая дорожка, а воздух пах озоном, сыростью и горячим пластиком. Где-то за стеной работали насосы или генераторы, гулко и неровно. Отряд впереди двигался быстро, но не бежал; Карма следовала за ними, держась в тени выступающих колонн и всё ещё пытаясь решить, что будет дальше. В голове сменяли друг друга варианты, и каждый рассыпался раньше, чем успевал стать решением. Если она выйдет к ним открыто, её снова отправят назад. Если спрячется и дождётся момента, может не успеть. Если попробует применить силу без понимания, повторится арена, только теперь вместо бетона под ударом окажутся люди. Она снова и снова спрашивала себя, чего хочет на самом деле, но ответ не находился. Желание помочь было слишком общим. Сила, как она уже поняла, не любила общих формулировок. Ей нужна была правда, голая и точная, а не благородная фраза.

В конце перехода отряд остановился у массивной двери. Один из мужчин приложил ладонь к панели, второй встал сбоку, третий поднял оружие и коротко проверил коридор за спиной. Дверь открылась не сразу; сначала внутри сработали замки, потом створка сдвинулась, выпуская наружу густой синеватый туман. Карма успела проскользнуть ближе, когда они вышли, и приоткрытая створка оставила ей узкую щель. За дверью снова была улица, но уже не аккуратная дорожка жилого сектора. Это место действительно напоминало сад: широкая площадка между корпусами, ряд низких деревьев с тёмными влажными стволами, разбитые клумбы, декоративные каменные бортики, сейчас вывороченные взрывом, и несколько тонких металлических арок, по которым когда-то, возможно, вились растения. Теперь всё было залито дымом. Земля местами почернела, в воздухе висела пыль, а в глубине сада что-то двигалось — много, рвано, неправильно.

Опустошённых было больше десяти. Карма сразу поняла, что это уже не те смутные силуэты из рассказов Стефана и не далёкие угрозы за стеной. Они были здесь, внутри, на расстоянии нескольких десятков метров, и от этого слово опустошённые внезапно стало слишком мягким. В них ещё угадывались остатки человеческого строения: руки, ноги, головы, позвоночники, наклон плеч, иногда обрывки одежды, прилипшие к телу или вросшие в кожу. Но всё, что делало человека человеком, исчезло. Одни передвигались на четырёх конечностях, выгнув спины так высоко, что казались ломаными зверями; их пальцы вытянулись в тёмные крючья, а лица вытянулись и провалились, оставив вместо глаз тусклые белёсые пятна. Другие были слишком длинными, суставы у них сгибались не в ту сторону, кожа на руках висела серыми лоскутами, под которыми просвечивали тёмные прожилки энергии. Один опустошённый двигался прыжками, цепляясь за стену корпуса, как насекомое; другой тащил за собой ногу, но при этом бросался вперёд с такой силой, что каменные бортики разлетались от удара. Они не рычали как звери и не кричали как люди. Из их грудей вырывался хриплый, пустой звук, будто воздух проходил через сломанные трубы.

Четверо из отряда очистки вступили в бой без команды, потому что команда, вероятно, была уже дана до того, как Карма успела понять происходящее. Старший поднял руку, и перед ним вспыхнула тонкая золотистая сетка, почти невидимая в тумане. Опустошённый, бросившийся первым, врезался в неё и на мгновение завис, словно муха в стекле, а затем сетка сжалась, разрезая его тело на светящиеся фрагменты, которые рассыпались пеплом прежде, чем коснулись земли. Второй мужчина, сухой и быстрый, работал иначе: он будто выдёргивал из воздуха короткие белые лезвия и метнул их без видимого усилия. Лезвия входили в тела опустошённых не как металл, а как приказ, оставляя после себя узкие вспышки, от которых тварей выворачивало и отбрасывало назад. Низкий, тот самый, что насмешливо бросил ей про арену, оказался самым грубым и самым впечатляющим. Он ударил ногой по земле, и из-под плит поднялась волна тяжёлой силы; камень треснул, но не разлетелся хаотично, а послушно поднялся вокруг него толстыми плитами, которые он швырял в противников, как щиты и молоты одновременно. Другой двигался почти невидимо: его силу Карма заметила не сразу, только когда один из опустошённых рванулся ему в спину, а вдруг замедлился, словно попал в густую воду. Пространство вокруг него дрожало, задерживая чужие движения на доли секунды, и этих долей хватало, чтобы он бил точно — в шею, в грудь, в суставы, туда, где у этих существ ещё оставались слабые места.

Карма стояла за створкой и смотрела, забыв даже о страхе. Впервые с момента пробуждения она видела силу не как катастрофу, не как неконтролируемый выброс, не как чужую медицинскую категорию в отчёте, а как мастерство. Эти мужчины не просто обладали возможностями — они знали их вес, границы, скорость, последствия. Они не кричали лишнего, не мешали друг другу, не били туда, где мог оказаться свой. Сетка старшего появлялась ровно там, куда должен был прийти удар. Белые лезвия второго не задевали каменные плиты низкого, хотя пролетали рядом с ними в опасной близости, а последний замедлял врагов не для себя, а для остальных, оставляя им окно, которого без него не было бы. Это было страшно, жестоко, почти нечеловечески точно, и Карма вдруг поймала себя на зависти. Ей тоже захотелось так. Не разрушать всё вокруг от боли и испуга, не быть человеком, которого заранее просят уйти домой, потому что он уже достаточно натворил, а стоять уверенно, знать свою силу, знать своё место в бою и не сомневаться в каждой собственной секунде.

Но даже их мастерства не хватало, чтобы исход стал очевидным. Опустошённых было слишком много, и туман играл на их стороне. Они возникали из него рывками, исчезали между деревьями, бросались с разных направлений, ломали рисунок боя количеством и неразумной настойчивостью. Один прорвался через золотистую сетку, потеряв половину руки, но всё равно кинулся вперёд; второй, рассечённый белыми лезвиями, упал, а затем пополз, подтягиваясь на локтях, пока низкий не размозжил его каменной плитой. Земля содрогалась, воздух трещал от разрядов, пепел смешивался с дымом, и сад, который ещё утром, возможно, был тихим местом между корпусами, превращался в яму, где нормальность умирала окончательно.

И тогда Карма увидела его.

Сначала ей показалось, что в глубине сада идёт человек. Не бежит, не бросается, не ползёт на четырёх конечностях, а именно идёт — прямо, медленно, почти спокойно. Он был выше обычного мужчины, но не настолько, чтобы сразу показаться монстром. Его силуэт сохранял человеческие пропорции: голова, плечи, руки вдоль тела. Но чем ближе он становился, тем яснее было, что человеческое в нём осталось только формой. Кожа напоминала камень — не серую кожу, покрытую пылью, а именно породу, тяжёлую, плотную, с тёмными прожилками, будто по телу прошли трещины и в них застыла ночь. Каждое движение давалось ему без спешки, но земля под ногами едва заметно проседала. Он не смотрел по сторонам, не реагировал на падение других опустошённых, не издавал ни звука. От него веяло чем-то непоколебимым, как от горы, которая решила, что теперь будет идти.