Наследие Взрыва. Безразличие

Кто-то заметил его почти одновременно с Кармой.

— Иной! — крикнул он, и в его голосе впервые прозвучало напряжение. — Первый класс! Северная кромка сада!

Старший резко повернул голову, и вся группа изменилась за один удар сердца. Не отступила, не запаниковала, но стала жёстче. Золотистая сетка перед старшим вспыхнула плотнее, второй мужчина убрал белые лезвия ближе к рукам, низкий выругался сквозь зубы, а Марк уже смещался в сторону, будто собирался перехватить траекторию.

— Марк, не вступай сам в бой. Жди, — сказал старший, и это был не совет, а приказ, в котором слышалось понимание: одна ошибка сейчас стоила жизни.

Второй мужчина выхватил рацию, прижал к плечу и заговорил быстро, чётко, не отрывая взгляда от каменного силуэта:

— Центр, это группа Север-четыре. Зона сада, подтверждаю прорыв. Иной опустошённый, первый класс. Требуется подкрепление и тяжёлый контур, повторяю, первый класс, координаты

Он не успел договорить. Каменный опустошённый, до этого двигавшийся медленно, вдруг исчез из того места, где стоял. Не переместился шагом, не бросился как зверь — просто сорвался с места с невозможной для такой тяжести скоростью. Воздух перед ним сжался, туман разлетелся кольцом, и через мгновение удар пришёлся по мужчине с рацией. Звука кости Карма не услышала из-за грохота, но увидела, как тело отлетело в сторону, ударилось о каменную арку и исчезло в дыму. Рация пролетела по земле, ещё живая, шипящая обрывками недоговорённого сообщения.

Марк попытался выполнить приказ и одновременно не выполнить его: он не пошёл в прямую атаку, но вскинул руку, пытаясь замедлить опустошённого. Пространство вокруг каменного тела дрогнуло, воздух стал густым, однако тварь лишь на долю секунды сбавила скорость. Этой доли не хватило. Каменная рука ударила в сторону Марка, и там, где он стоял, взметнулась земля, пыль и обломки плит. Карма не увидела, куда его отбросило. Не увидела вообще ничего, кроме пустого места и тумана, который сразу сомкнулся над ним. Остались только старший и низкий. Двое против множества и против того, кто, казалось, был создан не для боя, а для того, чтобы проходить сквозь любые попытки его остановить.

Карма смотрела на всё это и понимала: если не сейчас, то уже будет поздно. Не через минуту, не когда придёт подкрепление, не когда она придумает красивое и безопасное решение. Сейчас. Оставшиеся двое тоже не выдержат, даже если будут драться так, как она только что завидовала. А если таких тварей не одна? Если прорыв не только здесь? Если они зашли с нескольких сторон, если где-то другой сад, другой переход, другой жилой сектор, где люди заперты за дверями и слушают тот же спокойный голос из динамика? Карма почувствовала, как мысли начинают разбегаться во все стороны, цепляясь за страх, за варианты, за невозможность охватить весь город сразу. Её сила не помогала, потому что она снова пыталась выбрать действие, не понимая желания. Ударить? Куда? Защитить? Кого именно? Остановить? Всех? Это было слишком много. Слишком широко. Слишком страшно.

И вдруг ответ отозвался где-то внутри не фразой, а ощущением. Если нет защиты, её нужно создать. Не здесь, не только перед двумя мужчинами, не перед одной дверью, не на одной дорожке, а везде. Не разрушить. Не отбросить. Не наказать. Не доказать. Закрыть. Удержать. Провести границу между тем, что ещё живо, и тем, что приходит, чтобы выесть жизнь до пустоты. Карма вышла из-за двери, хотя ноги стали ватными, и туман сразу облепил лицо влажной холодной пеленой. Старший заметил её краем глаза и что-то крикнул — кажется, приказал уйти, но его голос утонул в новом ударе каменного опустошённого о золотистую сетку. Сетка треснула. Низкий поднял из земли сразу три плиты и швырнул их в каменное тело, но они разбились о него, оставив лишь мелкие трещины, которые тут же затянулись тёмным светом.

Карма закрыла глаза.

Она начала представлять купол. Не металлический, не стеклянный, не такой, как показывают в старых фильмах, где защита видна всем и сияет над городом красивой полусферой. Нет. Её купол должен был быть почти незаметным для обычного глаза, как воздух, как тонкая разница между вдохом и выдохом. Он должен был подняться из одной точки и уйти вверх, выше корпусов, выше стен, выше тумана, а потом опуститься по периметру Р-12, не ломая его, не сжигая, не давя на людей. Он должен был пропускать тех, в ком ещё есть воля, память, имя, страх, усталость, злость, надежда — всё то несовершенное, из чего складывается живой человек. Обычных людей, если такие ещё остались. Адаптированных, даже опасных, даже сломанных, даже тех, кто сам себе не доверяет. Но не пустоту. Не тех, в ком человек закончился, оставив после себя только силу без центра.

Она вспомнила комнату с большим окном, серое покрывало, книги на полке, магнитофон, ванну с дурацкими сладкими запахами. Вспомнила Оливию, которая улыбалась так, будто в мире всё ещё есть место мягкости. Виктора, о котором она так и не успела спросить. Стефана, ушедшего за бутылкой виски и оказавшегося где-то между секторами во время тревоги. Ей вдруг захотелось, чтобы все они, где бы ни были, на мгновение почувствовали не её силу, а что-то другое: что над ними есть не только приказ, не только протокол, не только бетон и контур, но и граница, которую кто-то удерживает не из обязанности, а потому что иначе нельзя.

— Барьер, — произнесла она почти беззвучно.

Слово вышло тихим, но мир услышал его так, как на арене услышал приказ прекратить всё. Только теперь желание было другим. Не ярость. Не паника. Не разрушение. Из неё самой, из той точки, где страх наконец уступил место чему-то более ясному, вверх хлынул свет. Он не был ослепительным в привычном смысле; скорее, туман вокруг Кармы вдруг стал изнутри прозрачным, наполненным мягким серебристым сиянием. Свет поднялся тонкой струёй, затем расширился, как дыхание, уходя выше крыш. Карма почувствовала его не глазами, а кожей, костями, самой внутренней тишиной: купол расправлялся над Р-12, медленно и неумолимо, проходил над корпусами, над аварийными огнями, над медицинским блоком, над жилыми секторами, над стенами, где, возможно, сейчас сражались другие группы. Он не падал тяжестью. Он ложился как пелена, но не та, что прячет и душит, а та, что укрывает. Там, где он касался защитного контура города, старые системы вспыхивали ответным светом, будто узнавали его и уступали место чему-то более глубокому.

В какой-то момент Карма поняла, что купол несёт не только защиту. Это не было отдельным решением, скорее мысль случайно проскользнула вслед за главной: пусть им станет спокойнее. Не счастливо, не легко, не ложно безопасно — просто спокойнее. Пусть люди в укрытиях, прижавшие детей к себе, перестанут на одну секунду слышать только тревогу. Пусть врачи в медицинском блоке не дрогнут руками. Пусть те, кто стоит на стенах, вспомнят, что за их спинами не пустота, а город. И ещё — день и ночь. Странная, почти нелепая мысль, возникшая в самый разгар боя. В Р-12 свет был слишком ровным, время слишком служебным, небо слишком одинаковым. Карма захотела, чтобы под куполом снова ощущалось течение суток, хотя бы слабое: чтобы днём защита была почти прозрачной и пропускала холодное, чистое сияние, а ночью темнела мягкой глубиной, в которой можно поверить, что мир не только выживает, но и засыпает. Чтобы это место не всё время жило в режиме тревоги, не всё время было коридором между одной угрозой и другой. Чтобы в нём снова появился ритм, похожий на прежнюю жизнь, даже если прежняя жизнь уже никогда не вернётся.

Купол опускался долго и одновременно мгновенно. Карма не знала, сколько прошло секунд. Может быть, три. Может быть, целая вечность, в которую поместился весь Р-12. В саду всё замерло не полностью, но как будто стало вязким. Золотистая сетка старшего перестала трещать и вдруг вспыхнула ярче, подпитанная чем-то извне. Низкий мужчина, уже готовившийся принять удар, обернулся и уставился на Карму так, будто впервые увидел не нарушительницу приказа, а источник невозможного. Каменный опустошённый сделал ещё один шаг, потом второй, но третий дался ему иначе. На его груди проступили светлые трещины. Не от удара. Не от внешнего давления. Изнутри. Он остановился, медленно поднял голову, и в пустых провалах его глаз на мгновение отразилось серебро купола. Затем трещины пошли дальше — по шее, плечам, рукам, животу. Камень начал осыпаться, превращаясь не в обломки, а в мелкий серый пепел, тот самый, который Карма уже видела за пределами Р-12. Гора, решившая идти, вдруг оказалась пустой оболочкой, и эта оболочка рассыпалась под собственным весом.

Следом начали исчезать остальные. Те, что цеплялись за стены, срывались вниз уже не телами, а пепельными тенями. Те, что ползли по земле, рассыпались на ходу, оставляя после себя тёмные пятна, которые тут же бледнели. Один опустошённый попытался броситься на старшего, но его лапы растворились прежде, чем он успел коснуться золотистой сетки; другой выгнулся, издав тот самый пустой хрип, и рассыпался так быстро, что в воздухе осталось лишь облако серой пыли. Барьер не сжигал их яростно. Не рвал, не взрывал, не калечил. Он просто не позволял пустоте сохранять форму внутри границы, которую Карма провела. Там, где ещё был человек, купол проходил мягко. Там, где человека уже не осталось, он становился приговором.

Когда последний из опустошённых исчез, сад не стал тихим сразу. В воздухе ещё висел гул, где-то трещал повреждённый кабель, по камню осыпались мелкие осколки, рация на земле продолжала шипеть. Старший мужчина опустил руку, но не сразу убрал сетку, будто не верил, что бой закончился. Низкий тяжело дышал, держа перед собой раскрошенную каменную плиту, уже ненужную. В тумане кто-то застонал — живой, человеческий звук, и Карма резко открыла глаза. Значит, Марк. Значит, не все потеряно. Мужчина с рацией лежал у арки, слишком неподвижно, и она не смогла понять, жив он или нет. Её радость, только начавшая подниматься, споткнулась об это тело. Защита пришла не вовремя для всех. Она успела не ко всем. Эта правда тоже была здесь, рядом, и от неё нельзя было отвернуться.

Но вместе с ней была другая.

Карма стояла посреди разрушенного сада, в синеватом тумане, под невидимым куполом, который теперь накрывал Р-12, и впервые за долгое время чувствовала не только страх перед собой. Сила больше не казалась одной лишь аварией, спрятанной под кожей. Она не была бесполезной. И не была только опасной. Да, опасность никуда не исчезла; это понимание осталось в ней тяжёлым камнем. Но рядом с ним появилось новое, почти болезненно светлое чувство: она смогла. Не красиво, не по протоколу, не с разрешения комиссии, не потому, что кто-то объяснил ей правильную последовательность действий. Она сама нашла желание, которое не разрушило, а защитило. Сама провела границу. Сама сделала так, что твари, прорвавшиеся в город, больше не могли идти дальше.

От этой мысли стало так тепло, что на мгновение захотелось заплакать. Не от слабости и не от ужаса, как на арене, а от облегчения, слишком сильного для одного тела. Наконец-то внутри щёлкнул не счётчик лжи. Наконец-то появилась правда, и она была не первой, страшной, той, что говорила: я опасна. Это была вторая правда. Я могу защитить. Карма почти не верила, что такая фраза может принадлежать ей, но она стояла в разрушенном саду, видела пепел там, где секунду назад были опустошённые, чувствовала над городом свой барьер и понимала: да. Это правда. Как же долго она её ждала, даже не зная, что ждёт именно её.

— Что ты сделала? — спросил низкий мужчина, и теперь в его голосе не было насмешки.

Карма посмотрела на него, потом подняла взгляд выше, туда, где купол был невидим, но всё равно ощущался как небо, которое впервые за долгое время решило не падать.

— Кажется, — сказала она тихо, всё ещё не до конца доверяя собственному голосу, — я спасла город.

Глава 13

Дальше всё происходило как в тумане, не таком, что стоял за пределами города и лип к коже чужим холодом, а внутреннем, плотном, вязком, будто сознание Кармы решило сжалиться над ней и закрыть большую часть происходящего мутным стеклом. Мысли брали верх над реальностью, обгоняли её, возвращались, застревали на одном и том же месте, а сама реальность доходила до неё только обрывками: серые костюмы отряда очистки, слишком быстрые шаги, резкие команды, чьи-то руки, проверяющие её плечи и лицо, медики, появившиеся будто из воздуха, хотя ещё минуту назад их не было нигде. Она видела, как Марка поднимают на носилки, как один из врачей прижимает ладонь к его шее, как второй что-то говорит слишком тихо, но по движению губ понятно, что ничего хорошего там не было. Видела другое тело, накрытое не сразу, а после короткой паузы, в которой все почему-то успели понять больше, чем произнесли вслух.

Карма не знала имени этого мужчины. Того, кого она не успела спасти. Странная, почти неуместная мысль всплыла сама собой, и от неё стало не легче, а суше внутри. Имя уже ничего не меняло. Имя не возвращало дыхание, не заставляло кровь идти обратно, не отменяло того, что город выжил не полностью. Её хотелось оттолкнуть эту мысль, как отталкивают руку, случайно коснувшуюся больного места, но она осталась рядом, ровная и неподвижная. Она спасла Р-12. Она не спасла всех. И между этими двумя фактами не было моста, по которому можно было бы пройти, не провалившись.

Кто-то говорил ей идти. Потом — остановиться. Потом снова идти. Она понимала, что её куда-то ведут, понимала даже, что не сопротивляется, хотя могла бы. После того, что произошло с контуром, после того, как город накрыло её волей, мысль о сопротивлении была не просто опасной — она казалась неприличной. Все вокруг двигались осторожнее, чем раньше. Мужчины из очистки держались рядом, но не прикасались без необходимости, и только когда Карма слишком медленно повернула голову, один из них мягко положил ладонь ей на локоть. Не схватил. Не потянул. Просто обозначил направление. В этом было больше страха, чем заботы.

Она всё же спасла город. Эта мысль должна была быть тяжёлой, но светлой. Должна была хоть немного согревать. В прежнем мире за спасение благодарили, наверное. В прежнем мире человеку, который закрыл собой дыру, через которую могло войти нечто страшное, сказали бы спасибо. В Р-12 всё было иначе. Здесь благодарность могла выглядеть как наручники, а безопасность — как клетка с чистыми стенами и правильным освещением. Карма понимала это не полностью, но достаточно, чтобы не ждать простого исхода. Её сила была слишком велика. Слишком заметна. Слишком не похожа на то, что они привыкли измерять, классифицировать, записывать в протоколы. А всё, что не помещалось в протоколы Р-12, сначала пугало, потом изучалось, потом ограничивалось.

В себя она пришла по-настоящему только тогда, когда лифт поднял их на верхние этажи парламента. До этого были коридоры, двери, бледный свет, чужие лица, но всё сливалось. Здесь же пространство изменилось так резко, что сознание, даже измученное, зацепилось за детали. Её сопровождали те двое мужчин из отряда очистки, и в мутной пелене услышанных ранее команд она вдруг вспомнила их имена: Леон и Оскар. Леон был выше, с тёмными волосами и спокойным голосом, которым он отдавал приказы так, будто заранее знал, что его послушают. Оскар почти не говорил, но смотрел внимательнее, не на неё даже, а на пространство вокруг неё, словно ожидал, что опасность может исходить не из Кармы, а из самой возможности её присутствия.

Верхний этаж отличался от всего, что она уже успела увидеть в Р-12. Внизу город пытался казаться живым: там были люди, шум, запах еды, влажный воздух после очистки.Здесь жизни почти не было. Здесь был порядок. Коридор был широким, высоким, с тёмным полом, отполированным до матового блеска, и стенами, на которых не висело ничего случайного. Вместо навязчивой роскоши — дорогая сдержанность; вместо украшений — символы Р-12, выполненные так тонко, что их не сразу замечаешь, но потом уже не можешь развидеть. Свет падал сверху ровно, без теней, и от этого лица охраны казались ещё более неподвижными.

Охраны было много. Слишком много для коридора, где, казалось, никто не должен был нападать. Мужчины и женщины в строгой форме стояли у стен, у дверей, в нишах между колоннами, и все их взгляды были прикованы к Карме. Не открыто, не грубо, но достаточно ясно. Они не смотрели на неё как на спасительницу. Они смотрели как на возможность выпада. Как на человека, которому нельзя позволить сделать резкое движение. Карма впервые за последние часы захотела обнять себя руками, но не сделала этого. Ей показалось, что даже этот жест здесь запишут как признак нестабильности.

— Карма, у тебя есть немного времени прийти в себя. Жди здесь, — сказал Леон, остановившись перед большой дверью.

Дверь была не просто большой. Она была сделана так, чтобы человек перед ней заранее понимал своё место. Тёмное дерево или материал, похожий на дерево, глубокая резьба, тонкие металлические линии, складывающиеся в строгий узор, в котором угадывались контуры города, купола и северной дуги. Не украшение, а заявление. В этом мире власть больше не обещала быть незаметной. Она стояла прямо перед тобой и ждала, пока ты поднимешь голову.

Леон и Оскар вошли внутрь, оставив Карму в коридоре. Она осталась стоять, хотя рядом были кресла, такие аккуратные и жёсткие на вид, что садиться на них не хотелось. Несколько секунд она слушала собственное дыхание и пыталась понять, дрожит ли у неё тело. Не дрожало. Это было хуже. После всего, что случилось, ей полагалось трястись, плакать, срываться, просить воды или ответов, но внутри снова была та знакомая пустая собранность, от которой Карма всё меньше понимала, где заканчивается она сама и начинается то, что с ней сделал новый мир.

Ждать пришлось недолго. Дверь открылась почти бесшумно, и на пороге появилась Анна. На её строгом лице читалось что-то странное, не похожее на прежнюю холодную уверенность. То ли гнев, то ли обеспокоенность, то ли раздражение человека, чья система только что столкнулась с тем, что не сумела предусмотреть. Анна смотрела на Карму несколько мгновений, будто выбирала, с какой интонации начать, но в итоге просто отступила в сторону.

— Заходите.

Карма вошла, и первое, что её одолело, было не страхом, а масштабом. Кабинет больше напоминал место, где не работают, а принимают решения, после которых у других людей меняются жизни. Он был огромным, но не пустым. Высокие стены, тёмные панели, длинные вертикальные окна, за которыми не было видно города, только глубина искусственного неба и далёкие огни верхнего сектора. Пол застилал тяжёлый ковёр приглушённого серого цвета, гасивший шаги. По бокам стояли стеллажи с закрытыми секциями, старые бумажные книги за стеклом, несколько экранов, сейчас потемневших, и большой стол в глубине помещения, слишком массивный, чтобы быть просто предметом мебели. Он отделял сидящего за ним человека от всех остальных так же ясно, как решётка, только выглядел дороже.

За столом сидел мужчина. Карма увидела сначала его взгляд — стальной, спокойный, без видимого усилия подчиняющий пространство вокруг. Потом уже лицо: седина у висков, аккуратные черты, возраст ближе к пятидесяти, хотя определить точно было невозможно. В нём было что-то от людей, которые стареют не из-за времени, а вместе с властью, принимая её в осанку, в жесты, в манеру молчать. Он был опрятен до почти болезненной точности: тёмный костюм, безупречный ворот, руки на столе, ни одного лишнего движения. И всё же за этой изящностью угадывалась сила не кабинетная, не бумажная. Даже сидя, он казался выше большинства людей, которых Карма видела в жизни. Широкие плечи, длинные руки, крупная фигура, собранная так хорошо, будто возраст не позволил себе ни одной вольности.

Леон и Оскар стояли у стены. Анна заняла место чуть сбоку, не за столом, но достаточно близко, чтобы было ясно: она здесь не гость. Карме указали на кресло напротив. Не грубо. Почти вежливо. От этого стало только неприятнее.

— Садись, Карма. Нам есть о чём поговорить, — сказал мужчина.

Его голос оказался ниже, чем она ожидала, и мягче. Не ласковый, нет. В нём была та мягкость, с которой закрывают дверь перед тем, как начать разговор без свидетелей.

— Сначала представлюсь. Меня зовут Альберт. Я Верховный судья Р-12.

Он сделал паузу, позволяя словам занять место в комнате. Карма кивнула, потому что от неё, очевидно, ждали реакции. Верховный судья. Ещё одна вершина внутри города, ещё один человек, имеющий право решать, что с ней делать. В прежней жизни звание звучало бы почти театрально, слишком громко для реальности. Здесь оно не казалось преувеличением. Здесь весь мир стал достаточно странным, чтобы такие титулы звучали естественно.

— Вы понимаете, зачем вас привели сюда? — спросил Альберт.

— Не совсем, — ответила Карма и сама услышала, как сухо прозвучал её голос. — Предполагаю, из-за того, что произошло в саду.

— Хорошее начало. Тогда расскажите, что именно произошло.

Карма смотрела на его лицо и пыталась собрать события в последовательность, которая имела бы смысл. Нападение. Марк. Опустошённые. Прорыв. Паника. Страх не за себя, а за город, который ещё утром казался ей чужим, холодным, опасным. Слова, которые были не словами. Желание, которое поднялось быстрее мысли. Барьер, сомкнувшийся над Р-12 так, будто она не создала его, а напомнила миру, каким он должен быть.

— Я не знаю, как объяснить, — сказала она. — Они прорывались. Контур не выдерживал. Люди были там, отряд очистки, медики потом Я видела, что если ничего не сделать, они войдут. И я захотела, чтобы город был закрыт.

Анна едва заметно сжала губы.

— Вы захотели, — повторил Альберт. — Не приказали? Не активировали способность сознательно?

— Я сказала — Карма запнулась, потому что слово вдруг показалось слишком маленьким. — Я сказала, чтобы город закрылся. Или чтобы они не вошли. Я не помню точно.

— Постарайтесь вспомнить.

Он произнёс это без нажима, но комната стала теснее. Карма провела ладонью по запястью, где под кожей ещё будто жила слабая дрожь силы. Она не хотела вспоминать точно. Точность принадлежала им. Протоколам, заключениям, приказам, изоляторам. То, что случилось, было не точным. Оно было страшным, огромным и честным.

— Я помню не слова, — сказала она. — Я помню, что не хотела, чтобы они вошли. Это всё.

— Этого оказалось достаточно, чтобы изменить состояние защитного контура всего города, — заметила Анна.

— Не изменить, — Карма повернулась к ней. — Усилить. Закрыть. Спасти.

— Вы уверены, что понимаете разницу? — спросил Альберт.

Карма снова посмотрела на него. Вопрос был задан спокойно, почти мягко, но за ним стояло совсем другое: понимаешь ли ты, что сделала; понимаешь ли ты, что могла сделать иначе; понимаешь ли ты, что если человек способен закрыть город, возможно, он способен и открыть его. Она поняла. И от этого по спине прошёл холод.

— Я понимаю, что люди остались живы.

— Не все.

Он не повысил голос. Не осудил. Просто положил перед ней факт, как кладут документ на стол. Карма почувствовала, как внутри что-то коротко сжалось, но лица не изменила.

— Не все, — повторила она. — Я знаю.

— Зачем вы это сделали?

Вопрос был странный. Настолько, что она сначала не нашла ответа. Зачем? Потому что они умирали. Потому что за стеной был город. Потому что там были дети, врачи, люди, которых она не знала и, возможно, никогда не полюбила бы, но всё равно не хотела видеть мёртвыми. Потому что опустошённые не должны были войти. Потому что в тот момент выбора не было.

— А что я должна была сделать? — спросила Карма тише.

— Ответьте на вопрос.

— Чтобы спасти город.

— Город, который вы знаете меньше двух дней?

— Да.

— Город, который ранее подверг вас принудительному тестированию?

Карма молчала.

— Город, представители которого ограничивали ваше передвижение, наблюдали за вами, пытались определить степень вашей опасности? — продолжил Альберт, и мягкость его голоса становилась всё тяжелее с каждым словом. — Город, которому вы не доверяете.

— Да, — сказала она. — Этот город.

— Почему?

Карма на секунду закрыла глаза. Хотелось выйти. Хотелось встать и открыть дверь, пройти мимо Леона, мимо Оскара, мимо охраны, вниз по лестницам, наружу, туда, где воздух не пахнет властью. Хотелось убежать так сильно, что в голове мелькнула безумная мысль: если она скажет, двери откроются. Если захочет достаточно честно, коридоры расступятся. И тут же стало страшно уже не от Альберта, а от самой себя.

— Потому что там были люди, — ответила она. — Мне не обязательно доверять системе, чтобы не хотеть, чтобы люди умерли.

В комнате стало тише. Даже Анна не сказала ничего сразу. Альберт смотрел на Карму так, будто впервые услышал не просто показания, а что-то, что можно было оставить в деле отдельной строкой.

— Это правильный ответ, — произнёс он наконец. — Но правильные ответы не всегда делают человека безопасным.