Просвет в пурпурном листопаде, или под чёрными когтями белого тигра

— Белый Храм в двух днях пути, — сказал Цзинь Чэнь, не глядя на неё. — Если не будет задержек.

— Каких задержек?

— Тигр. Погода. Твоё любопытство, — он кивнул на её руки, которые уже тянулись к ягодам. — Ты всегда такая нетерпеливая?

— Не помню.

— Удобная отговорка.

Она усмехнулась, но спорить не стала.

Абрахас спланировал с балки прямо в свою миску, едва не перевернув её.

— Кар-р-р. — Он отряхнул крылья и вонзил клюв в кашу. — О, мясо. Ты, воин, начинаешь меня понимать.

— Я кормлю тебя только потому, что ты умеешь говорить, — сказал Цзинь Чэнь. — Молчаливых птиц я ем.

— Кар. Ты блефуешь.

— Проверим?

Ворон сделал вид, что не расслышал, и углубился в трапезу.

После завтрака Морена вышла из храма умыться. Прозрачный, быстрый ручей журчал в нескольких десятков шагов от храма. Она опустила ладони в ледяную воду, плеснула в лицо и дернула головой несколько раз, зажмурив глаза.

В воде отражалась чужая женщина. Русые волосы, бледная кожа, глаза цвета молодой листвы.

Она провела пальцем по воде, размывая черты.

— Кто ты? — спросила она у своего отражения, не ожидая услышать ответ.

— Морена! — крикнул от храма Абрахас. — Или как тебя там. Поторопись, мы не в отпуске.

Она вернулась и собрала волосы в высокий хвост — движение было таким привычным, что руки сделали всё сами, пока разум молчал. Надела его накидку, в ней было тепло и необыкновенно уютно. Как будто чужая одежда могла стать своей, если носить её достаточно долго.

Они вышли на узкую, каменистую дорогу, уходящую вниз, в долину.

— Слушай, — сказала Морена, когда они вышли на дорогу. — Ворон назвал меня Мореной. Это правда моё имя?

— Откуда мне знать? — ответил Цзинь Чэнь, не оборачиваясь. — Я тебя впервые вижу. Птица сказала — значит, так.

— А если он врёт?

— Вороны не врут. Они преувеличивают для драматического эффекта. Это разные вещи. Каррр.

Он покосился на неё.

— Странная. Я буду звать тебя так.

— Это не имя.

— Зато честно.

Он хмуро посмотрел вперёд.

— Странная.

Она хотела возмутиться, но поймала его взгляд — в уголках тёмных глаз мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Он шутил. Этот каменный воин, который за завтраком расставлял миски с церемониальной важностью, — он шутил.

— Ладно, — сказала она. — Странная, так Странная. Но тогда я буду звать тебя Угрюмый.

— Я — Цзинь Чэнь.

— А я — Странная. По твоей версии.

— Кар-р! — Абрахас перелетел с ветки на ветку, догоняя их. — Можно я буду звать тебя Рыжая?

— У меня волосы русые, — заметила Морена.

— Рыжая — короче. И звучит вкуснее.

— Я не еда.

— Все мы чья-то еда, — философски заметил ворон. — Вопрос только в том, чья и когда.

Цзинь Чэнь ускорил шаг.

Лес внезапно закончился и вместо деревьев открылось поле, поросшее жёсткой травой. А на скале, нависающей над тропой, лежал он.

Тигр.

Белый, огромный, с чёрными когтями, которые впивались в камень, оставляя глубокие царапины. Он не спал. Жёлтые глаза следили за ними с ленивым, почти скучающим вниманием кошки, которая сыта и не торопится.

Цзинь Чэнь остановился. Рука предупреждающе легла на меч, но не более.

— Идём, — сказал он тихо.

— Он же прямо там, тигр, ты видишь его — прошептала Морена.

— Я вижу.

— Он может прыгнуть, не лучше ли найти другой путь?

— Может. Но не прыгнет.

— Почему ты так уверен?

— Если бы хотел — уже прыгнул бы. Он не голоден. Или не уверен. Или просто любопытен.

Они пошли. Морена чувствовала тяжёлый взгляд на своей спине. Но не злой, а скорее изучающий.

— Почему он не нападает? — спросила она, когда скала осталась позади.

— Ждёт, — ответил Цзинь Чэнь. — Или проверяет. Не знаю. Просто иди.

Она пошла, но один раз обернулась.

Тигр лежал на том же месте, но теперь его голова повернулась им вслед. Белая шерсть, чёрные когти, и в глазах — странное, незвериное выражение. Будто он знал её. Будто ждал именно её.

Морена отвела взгляд первой.

Дорога привела их к холму, за которым открылась долина.

И там, внизу, кипела жизнь.

Ярмарка расползлась по склону, как разноцветный ковёр. Красные китайские фонарики качались рядом с берестяными туесками, расписными под хохлому. Лотки с лапшой соседствовали с тележками, где парили вареники с вишней. Над площадью смешались несколько запахов сразу — жареное тесто, травяные чаи, пряности, которые пахли и Востоком, и Западом одновременно.

Морена даже остановилась, чтобы получше разглядеть это великолепие.

Она не помнила, видела ли когда-нибудь что-то подобное. Но внутри — там, где память молчала — что-то ёкнуло, забилось, потянулось вперёд.

— Что это? — спросила она шёпотом.

— Ярмарка, — ответил Цзинь Чэнь. — Раз в месяц торговцы из ближних деревень собираются здесь. До проклятых земель полдня пути, но люди привыкли. Жизнь не ждёт.

Он хотел обойти ярмарку стороной, что было бы быстрее и безопаснее. Но Морена уже шагнула вниз.

— Стой, — сказал он. — Нам не надо

— Я хочу посмотреть, — она обернулась, и в её глазах было столько живого, детского любопытства, что он не нашёл слов, чтобы возразить.

— Десять минут, — сказал он вместо этого.

Она улыбнулась и он почему-то не выдержал этого взгляда, отвернулся первым.

Ярмарка оглушила её красками и звуками. Продавец иероглифов на веерах раскладывал товар рядом с травницей, которая шептала заклинания над пучками зверобоя. Ребятишки в расшитых рубахах бегали между лотков, играя с тощей дворнягой. Женщина в вышитом переднике торговала горячим чаем из самовара, стоящего рядом с керамическим чайником для заваривания по всем правилам.

Морена трогала всё. Проводила пальцами по шёлковым лентам, вдыхала запах сушёных боровиков, смеялась, когда ребёнок, засмотревшись на её светлые волосы, ткнул пальцем и сказал матери: «Мама, смотри какой странный парень!».

Цзинь Чэнь шёл за ней, как тень. Мрачный, настороженный, но не останавливал.

Она остановилась у лотка с танхулу — засахаренными ягодами на палочках, красными и блестящими, как драгоценные камни.

— Ой, — выдохнула она.

Продавец, щекастый мужчина в фартуке, улыбнулся:

— Попробуй, молодец, — сказал продавец, щурясь. — Сладкие, как первый поцелуй. Для тебя — со скидкой.

Продавец наклонился к ней через лоток и прошептал почти беззвучно:

— И не переживай, красавица. Я никому не скажу. У нас на ярмарке каждый сам за себя.

— Откуда вы — начала она.

— Двадцать лет торгую, — он подмигнул. — Отличить девушку от парня могу даже под тулупом. А вот твой суровый друг — он покосился на Цзинь Чэня, который стоял в двух шагах и сверлил продавца взглядом. — ему бы поучиться наблюдать за людьми, а не за мечом.

Морена взяла палочку и повернулась к Цзинь Чэню. Взгляд.

— Купи, — сказала она тихо.

— Нет денег, — ответил он.

Она вздохнула, оторвала взгляд от алых ягод и пошла дальше. К следующему лотку. К украшениям.

Цзинь Чэнь остался стоять на месте. Посмотрел ей вслед. Потом на продавца.

— Одна палочка, — сказал он глухо. — И скажешь, что подарил.

— Как скажешь, господин.

Он сунул руку в сумку, нащупал мелкую монету — последнюю, между прочим — и забрал палочку с алыми, как утренняя заря, ягодами.

Морена рассматривала заколки. Серебряные, медные, с нефритом и без. Обычные и не очень. Её пальцы осторожно перебирали украшения, словно боялись сломать.

— Осторожнее, — сказала продавщица, женщина с усталыми глазами и цепкими руками. — Это ручная работа.

— Извините, — Морена отдернула пальцы. — Я просто красиво.

— Для кого красиво, для кого — безделушка, — женщина вздохнула. — Вот эта, смотри. Синяя птичка. Редкая. С неба упала, говорят. Или из другого мира.

Морена взяла заколку. Тонкая, серебряная, с небольшой птицей, она переливается синим и розовым. Как вечернее небо перед первой звездой. Как лепестки сливы на рассвете.

Она поднесла её к волосам, примерила и, сердце кольнуло.

— Идёт, — сказала продавщица неожиданно тепло. — Очень идёт. Светлые волосы — тёмное серебро. Как будто для тебя сделано.

Морена посмотрела на Цзинь Чэня. Он стоял в двух шагах, скрестив руки на груди, и смотрел куда-то в сторону.

— Красивая, — сказала она тихо. — Но у нас нет денег.

— Есть, — сказал он.

Морена не успела удивиться. Он уже протянул продавщице серебряную монету, которую хранил на случай, если придётся покупать лекарства или бинты.

— Бери, — сказал он Морене, не глядя.

— Но ты говорил

— Я передумал. Надень и пошли.

Она надела заколку и птичка вспыхнула в волосах, расправив крылья и слегка качнув длинными перьями хвоста.

Цзинь Чэнь мельком взглянул на неё и тут же отвернулся, слишком быстро. Слишком.

— Кар-р, — раздалось с крыши ближайшего лотка. Абрахас сидел на коньке и чистил клюв. — Как трогательно. Воин дарит подарки. Скоро стихи писать начнёт.

— Ворон, ты хочешь стать перьевым боа для этой женщины?

— Молчу.

В харчевню они зашли, потому что Морена сказала «я хочу есть» таким тоном, что Цзинь Чэнь понял: спорить бесполезно.

Заведение называлось «Блины с дурианом». Вывеска была соответствующая: румяный блин в обнимку с колючим жёлтым фруктом, который, судя по выражению лица блина, был не рад такому соседству.

Внутри пахло чесноком, кинзой и свежей выпечкой. И ещё чем-то специфическим. Сладковато-луковым.

— Чем тут пахнет? — спросила Морена, принюхиваясь.

— Дуриан, — мрачно ответил Цзинь Чэнь. — Местная достопримечательность. И местное проклятие.

— Ты его пробовал?

— Один раз. Больше не повторял.

Абрахас, устроившийся на балке, каркнул:

— Кар-р. Блины с дурианом. Это воинственное заведение или просто безнадёжное?

Морена переступила порог «Блинов с дурианом» и остановилась задержав дыхание.

Запах ударил в нос первым, сладковато-луковый, густой, почти приторный. И странное дело — он не вызвал отвращения или любопытства. Он вызвал что-то другое.

Что-то тёплое, от чего щемила в душе тоска, или не тоска, но нечто похожее. Как если бы луч солнца пробился сквозь тучи, когда уже перестаешь ждать.

Она не знала этого запаха, или не помнила головой. Но внутри, там, где память молчала, что-то дрогнуло. Как струна, на которой никто не играл годами.

— Ты чего? — спросил Абрахас, приземляясь на балку.

— Не знаю, — ответила Морена тихо. — Просто... мне кажется, я уже где-то это чувствовала. Не помню где. Но знаю, что было.

Она обернулась на Цзинь Чэня. Тот смотрел на неё с лёгким недоумением.

— Плохо? — спросил он.

— Нет, — она покачала головой, пытаясь поймать ускользающее ощущение. — Не плохо. Хорошо. Но грустно.

Она не знала, почему грустно. И не могла бы объяснить.

Абрахас на балке вдруг замолчал. Он смотрел на неё долго, пристально. И не каркнул, что на него не похоже.

Они прошли дальше, и разговоры за соседними столами стихи.

Не сразу. Сначала одна пара глаз, потом вторая, потом всё. Люди отодвигались. Не демонстративно, не грубо — просто находили причину пересесть, отвести взгляд, сделать вид, что очень заняты своей лапшой.

Морена не сразу поняла, а когда поняла — обернулась на Цзинь Чэня. Он стоял, как ни в чём не бывало, осматривая зал. Слишком спокойно. Слишком привычно.

Она заметила, как он сел — спиной к стене, лицом ко всем входам. Окно слева, дверь справа, чёрный ход за занавеской. Меч положил справа от себя, под руку.

Он делал это не думая. Тело знало, что делать.

Официантка — девчонка лет семнадцати, в переднике, вышитом красными цветами — подошла к ним, едва держа поднос.

— Чего изволите, господин? — голос дрожал.

— Что есть? — спросил Цзинь Чэнь.

— Лапша. Пельмени. Чай. Компот из сухофруктов.

— Две порции лапши. Пельмени. Чай.

— Три порции пельменей! — каркнул Абрахас с балки под потолком, куда успел взгромоздиться.

Девушка взвизгнула. Поднос выпал из рук, но Цзинь Чэнь поймал его на лету, не глядя.

— Птица с нами, — сказал он устало. — Не бойся. Он громкий, но безобидный.

— Я не безобидный! — возмутился Абрахас. — Я опасный и загадочный. Просто сейчас обедаю.

Официантка, бледная, кивнула и ушла на кухню бегом.

Лапшу принесли быстро. И три порции пельменнй, одну из которых Абрахас принялся потрошить с неприличным энтузиазмом.

Морена ела и смотрела по сторонам. Люди косились на их стол, но уже не отодвигались. Пельменный ворон делал своё дело — разряжал обстановку не хуже взвода клоунов.

— Слушай, — сказала Морена, обматывая лапшу вокруг палочек (пальцы вспомнили, как это делается, без подсказки). — У меня вопрос.

— Задавай.

— Ты тогда, в лесу... хлестал меня по щекам. Зачем?

Цзинь Чэнь так и замер с чашкой у губ.

— Ты была без сознания.

— Это я помню.

— В горах Юэлин холодно. Если человек засыпает на земле — он может не проснуться. Я приводил тебя в чувство.

— И ты не мог просто потрясти за плечо?

— Трясти бесполезно.

Она помолчала. Дожевала лапшу.

— А мог просто уйти, — сказала она негромко.

Цзинь Чэнь поставил чашку.

— Мог, — сказал он. — Но тигр бы тебя съел.

— И тебе какое дело?

— Я не люблю, когда мою добычу крадут.

Морена подняла бровь.

— Я — добыча?

— Ты была. Лежала на земле, без сознания, с краской на руках, — он говорил сухо, почти безразлично. — Я нашёл тебя первым. Значит — моя.

— А сейчас?

— Сейчас — обуза, — он взял чашку, сделал глоток. — Но моя.

Абрахас, оторвавшись от пельменя, поднял голову:

— Кар-р. Романтика. Прямо стихи слагается: «Нашёл — не отдам. Съедят — не позволю. И вообще, ты мне никто, но не прикасайся».

— Ворон, — сказал Цзинь Чэнь.

— Я молчу.

— Уже поздно.

Когда они вышли из харчевни, солнце клонилось к закату. Дорога к Белому Храму уходила вверх, в холмы, поросшие багряным кустарником.

А на холме, у первого поворота, сидел тигр.

Не прятался, не нападал. Просто сидел, поджав лапы, и смотрел на них сверху вниз. Жёлтые глаза горели в лучах заката, как два маленьких солнца.

Цзинь Чэнь остановился.

— За день он не напал, — сказала Морена. — Даже когда мы были на ярмарке. Среди людей. Он мог бы но не стал. Почему?

— Не знаю, — он говорил медленно, думая вслух. — Может, не голоден. Может, не хочет привлекать внимание. А может

— Что?

Он повернулся к ней и долго, пристально смотрел прямо в глаза.

— Может, он ждёт тебя, — сказал он тихо — может и теперь это не моё проклятие.

Морена не отвела взгляд. Внутри, там, где не было памяти, дрогнуло любопытство. И странное, ничем не объяснимое чувство, что этот зверь с чёрными когтями — не враг. Не совсем.

— Пойдём, — сказала она первая.

Цзинь Чэнь кивнул и они пошли вверх. Тигр не двинулся с места. Только проводил их взглядом.

Вечер они встретили у ручья.

Цзинь Чэнь нашёл место, защищённое скалой с трёх сторон. Костер разжёг быстро — одной искрой, без лишних заклинаний и магии. Вода в котелке закипела, он бросил туда горсть сухоцветов, и по лагерю разлился горьковато-сладкий запах.

Морена сидела на камне, глядя на огонь. Пальцы бездумно чертили что-то на земле — завитки, линии, круги. Руки снова помнили то, чего не помнила голова.

— Нарисуй, — сказал Цзинь Чэнь вдруг.

Она подняла голову.

— Что?

Он долго молчал. Так долго, что она уже перестала ждать ответ.

— Тигра, — сказал он наконец. — Каким он был. До проклятия.

— Я не помню его до проклятия, — тихо сказала Морена.

— Ты нарисовала его в храме. С белыми когтями. Ты видела — даже не помня.

Она не стала спрашивать, откуда он знает, каким был тигр до. Просто взяла уголёк, который всё ещё лежал в кармане его накидки. И начала рисовать.

Не глядя на землю. Глядя внутрь.

Линии ложились ровно, уверенно. Шерсть — серебряная, струящаяся, как вода в лунном свете. Лапы — мощные, но не грубые. Глаза — янтарные, без желтизны. И когти.

Белые и чистые, как первый снег.

Морена рисовала и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Некое глубок знание, которое не нуждается в словах. Она видела этого зверя. Не сейчас, не здесь, но видела. И он был прекрасен.

Закончила и отложила уголёк.

Цзинь Чэнь смотрел на рисунок долго и молча. Даже Абрахас, устроившийся на ветке, не каркал.

— Похож? — спросила Морена.

Он не ответил. Поднял глаза на неё — и в них не было подозрения. Не было той жёсткой, колючей настороженности, которая жила там со дня их встречи.

Была тишина.

— Спасибо, — сказал он. Одно слово. Без объяснений.

И отвернулся к костру.

Абрахас не выдержал.