Просвет в пурпурном листопаде, или под чёрными когтями белого тигра

Вэй закрыл глаза, вспоминая миры где может править тигр.

— Где ты, — прошептал он. — В какой мир ты ушла?

Он сжал перо в кулак, сделал глубокий вдох и открыл глаза. Теперь в них не было покоя, был расчёт и тихая, холодная ярость того, кто когда-то охранял границы между мирами и знал, что за каждой дверью — своя цена.

Он уже нашёл её один раз, найдёт и сейчас.

Даже если придётся пройти все миры подряд.

Глава 3

Вэй стоял посреди прихожей и слушал тишину своим внутренним сознанием, тем её уголком, который умел читать миры, как открытые ладони.

В правой руке перо ворона, иссиня-чёрное, с белой каймой. Абрахас не охотно расставался со своими перьями, это могло быть его меткой. Мудрый, наглый ворон, который любил говорить, что «некоторые птицы оставляют следы лапками, а я стилем».

Вэй поднёс перо к лицу. Никакой магии, всего лишь птичье перо, чуть жёсткое на изломе.

На подоконнике в мастерской Вэй также обнаружил иероглиф. Выцарапанный наспех, явно когтем, потому что в конце черта раздвоилась. «Тигр». Не законченный, но узнаваемый.

Вэй провёл пальцем по дереву. Ворон вцепился в подоконник так, будто от этого зависела жизнь. Возможно, так и было.

— Где ты, — тихо спросил он пустоту.

В детстве учитель Вэя, старый хранитель южных границ, говорил: «Миры дышат. Как только ты почувствуешь это дыхание — ты уже наполовину там».

Вэй чувствовал. Он закрыл глаза и раскрыл пространство, где одновременно существуют тысячи порогов.

Перед внутренним взором возникло древо, чьи ветви тянулись вверх, вниз, в стороны и в те направления, для которых в человеческом языке нет названий.

Где тот порог, на котором оставила след Морена?

Он протянул внутреннюю руку и начал перебирать миры, где правит тигр.

В первом мире была бесконечная зима без теней и запахов. Лёд здесь настолько старый, что утратил холод, просто существует. Тигр вмёрз в него тысячу лет назад. Вэй убрал руку.

В другом выжженная добела земля под палящим солнцем. Тигром здесь оказался ветер, гуляющий над пустым городом. Не то.

Третий, четвёртый, пятый — Вэй перебирал их быстро и привычно, без усилий. Он знал: миры не молчат, они тихо говорят. И вот он уловил едва заметный, на самой грани восприятия, аромат жасмина и крови.

Вэй открыл глаза.

— Ты можешь быть здесь.

Жасмин не исчез.

Он взял свою походную сумку, проверил содержимое, особенно тщательно осмотрел небольшой сосуд. Внутри была чёрная тушь с серебряными искрами, которые медленно собирались и расходились, как звёзды в маленьком небе.

Кисть для каллиграфии всегда была при нём. Бабушка говорила: «Кисть — это мост. Хороший каллиграф строит мост между сердцем и бумагой. А великий — между мирами».

Убедившись, что всё на месте, Вэй приготовился перейти границу без спроса.

Закинул сумку на плечо, убрал кисть в чехол за пояс, перо Абрахаса положил во внутренний карман — ближе к сердцу. Иероглиф «тигр» он запомнил наизусть.

— Ну что ж, — сказал он пустой квартире. — Я вернусь. С ней.

Вэй шагнул в тонкую черту, проведённую кистью ввоздухе. Черта засветилась серебром, разошласьв стороны, и он вошёл в неё, как в реку.

На секунду стало темно, а потом он упал на колени в мягкую, высокую траву. До него донесся сладкий, но с горчинкой, аромат. Вэй поднял голову и увидел сад.

Нет, не сад. Чтото куда более величественное.

Старые кряжистые деревья возвышались вокруг него и их грубая кора была испещрена золотыми письменами, будто древними рунами, выгравированными временем. Между ветвями протянулись светящиеся нити, которые мерцали мягким внутренним светом.

А среди деревьев цвели вишни. Лепестки их цветов не опадали, они поднимались вверх, невесомо скользя к небу, будто стремились вернуться туда, откуда явились.

Вэй протёр глаза. Нет, не показалось. Один бледно-розовый лепесток плавно поднялся от земли к ветке и опустился на своё место с точностью, немыслимой в привычном мире.

Дерево стояло в полном цвету. Оно словно собирало себя заново: лепесток за лепестком возвращался на прежнее место. В иной реальности, тот же порыв ветра за считаные мгновения развеял бы всю эту красоту без следа.

— Ты первый, кто смотрит, а не крестится, — раздался голос за спиной.

Вэй обернулся.

У калитки старик поливал цветы из лейки, и вода не выливалась, она втягивалась обратно тонкой, почти изящной струйкой, а цветы стояли свежие и влажные, как только что напившиеся. На другой стороне улицы двое расходились спинами вперёд, с лицами людей, которые только что встретились и ещё не устали друг от друга.

— Чудно, правда? — сказал он, заметив взгляд Вэя.

Он говорил, а сам пятился назад. Не спотыкаясь. Потому что для него назад было вперёд. Вэй смотрел на всё это с тем спокойствием, что вырабатывается после странствий по множеству миров. Можно принять любую логику, если она внутренне последовательна.

Этот мир был последователен. Просто его течение шло в обратную сторону

Вэй уже собирался спросить дорогу, когда со стороны рынка донёсся шум.

Толпа медленно собиралась, потому что когда что-то происходит, смотреть всегда интереснее, чем не смотреть. Вэй пошёл на звук.

Гул толпы нарастал, можно было отчетливо услышать отрывки отдельных фраз. Несколько человек размахивали руками в споре о правилах, одна женщина кричала, что оба петуха никуда не годятся и нужно завести гусей, старик у края молча кивал с видом человека, который уже всё понял, хотя явно не слышал ни слова.

Дальше случилось нечто, что особенно сложно понять. С разных сторон несколько крепких человек подхватили под локти и буквально втолкнули к центру образовавшегося круга двух мужчин, буквально столкнули их лбами. Крепкие, красные, с набухшими венами на шеях эти мужчины упёрлись друг в друга так плотно, что между ними не прошло бы и перо. Один был широким и судя по огромным кулакам, привык к тяжёлой работе, его короткая куртка была заляпала чем-то коричневым. Второй жилистый, узкоплечий, но с голосом, который перекрывал шум толпы без видимых усилий.

— Твой Рыжий прибежал последним, потому что он самый медленный петух в этом городе и в трёх соседних! — отвечал жилистый с такой силой, что толпа качнулась назад. — Мой Пёстрый финишировал вторым от конца, что в нашем виде спорта означает серебро! Серебро, понимаешь ты это или нет?!

— Второй от конца — это не серебро, это позор с претензиями! Серебро — это предпоследний!

— Второй от конца и есть предпоследний, ты считать умеешь?!

— Умею! И я умею видеть, что твой Пёстрый на повороте срезал дорожку! Он пробежал меньше всех и финишировал вторым — это дисквалификация!

Жилистый задохнулся от возмущения. На его худой шее вздувшиеся вены так пульсировали, словно под кожей закопошились синие черви.

— Срезал дорожку?! Да он просто бежит быстрее, чем твой Рыжий думает! Рыжий у тебя вообще думает или только ест?

— Рыжий думает больше, чем твой Пёстрый бежит!

Кто-то из зевак попятился. Не оглядываясь, просто сделал шаг назад. Потом второй, третий.

Широкий отступил на шаг, жилистый остался на месте, оба тяжело дышали и смотрели друг другу в глаза изподлобья, вены уже не были такими раздутыми.

— Ты не понял, — сказал тот, что пошире. — Мой Рыжий финишировал первым!

И его голос стал чуточку спокойнее, и ещё несколько человек из толпы разошлись. — Все видели! Он прибежал последним, значит, он победил!

Жилистый собеседник почему-то стал улыбаться. Он расслабил узкие плечи и ответил — спокойно, но с такой силой, что толпа вокруг буквально качнулась назад:

— Твой Рыжий — зрелище ещё то.

Остальная толпа незаметно разошлась.

Широкая улыбка появилась на лице первого, а на толстой шее набухшая вена вернулась в нормальное состояние.

— Ты сам всё видел, ага.

— А то! — друг широко улыбнулся. — Мои всё воюют. Как дела?

Голос узкоплечего даже в этом гаме звучал как начищенный медный таз, он протянул руку. Рукопожатие вышло крепким, до хруста в костяшках.

— Живу помаленьку, ага, а ты?— Пробасил тот, что был покрупнее, и они с размаху свалились в объятия, хлопая друг друга по спинам так, что у стоящего рядом мужика зазвенело в ушах.

— Здорово, дружище!

— Ну, здорово, чертяка! — пробасил тот, что был покрупнее, и они с размаху свалились в объятия, хлопая друг друга по спинам так, что зазвенело в ушах.

И они спокойно разошлись каждый в свою сторону.

Вэй постоял ещё секунду, глядя им вслед, и осмысливал то, что только что увидел.

Он остановил прохожего.

— Тигр. Где найти тигра в этом мире?

Прохожий посмотрел на него с вежливым непониманием.

— Тигра в этом мире нет. Возможно вам нужна императрица. Она называет себя тигрицей.

— Дворец где?

Прохожий указал рукой и Вэй мысленно скорректировал направление и пошёл.

Дворец стоял там, где в обычном мире была бы рыночная площадь — открытый со всех сторон, без стен и без ворот, только колонны из тёмного камня и широкая лестница, уходящая вниз, под землю. Самое почётное место здесь располагалось в глубине. Вэй спустился.

Подземный зал оказался неожиданно светлым, белый камень, из которого он был высечен светился изнутри. Потолок уходил высоко, колонны стояли часто, между ними тянулись лёгкие занавеси из чего-то струящегося и похожего на дым, они колыхались не от ветра, а сами по себе.

— Ты потерялся? — спросил кто-то у локтя.

Вэй обернулся.

Мальчик лет пяти, но сморщенный, с седыми волосами и старческими пятнами на руках. Он смотрел на Вэя мудрыми, усталыми глазами столетнего старика.

— Я ищу, — сказал Вэй осторожно. — Тигра.

Мальчик-старик покачал головой.

— Здесь нет тигров. Только императрица-Тигрица. Но она — женщина. А не зверь. Иди к ней. Она ждёт.

Он развернулся и побрёл прочь — маленький, сгорбленный, шаркающий ножками, которые едва доставали до земли.

Вэй пошёл дальше. В центре зала стоял трон с рыжеватыми, идущими по диагонали прожилками, похожими на тигровый окрас, только белый.

Императрица сидела на нём и смотрела на Вэя так, будто уже решила, что он останется. Она не приветствовала, просто смотрела и улыбалась, одним уголком губ.

Её лицо красивое, но странное: слишком острые скулы, слишком бледная кожа, волосы цвета глубокой ночи, с золотыми нитями, они вспыхивали при каждом движении головы. Глаза жёлтые, с вертикальным зрачком, который видит полностью весь периметр, без углов и без слепых пятен. Одета в тёмное с серебром, и серебро было не вышивкой, а чем-то живым, что меняло рисунок, пока смотришь.

Смотреть на неё было легко. Это и было опасно.

— Ты ищешь тигра, здесь нет тигров, — она кивнула на статую. — Только камень. И моё имя. Императрица-Тигрица. Третий титул после «Владычицы Обратного Времени» и «Матери Уходящих Солнц».

— Почему вы взяли этот титул, если тигров нет?

Она бесшумно, как кошка, спрыгнула с трона. Подошла к нему почти вплотную. Вэй не отступил.

— Потому что когда-то они были. Но потом ушли. Или ещё не пришли. Я путаюсь, — она махнула рукой. — Здесь всё путается. Время течёт вспять. Я помню свою смерть лучше, чем рождение. Я знаю, как я умру, но я не помню, кем была до того.

— Это звучит... грустно.

— Это звучит честно, — поправила она. — Грусть — это когда помнишь и не можешь вернуть. А когда не помнишь — это просто тишина.

Она прошлась по залу. Платье шуршало по каменным плитам. Вэй заметил, что она идёт не задом наперёд, как остальные.

— Ты не подчиняешься времени, — сказал он.

— Я императрица. Я подчиняюсь только себе, — она остановилась у окна.

Вэй молчал и она повернулась к нему.

— А ты красивый, — сказала она просто, остановившись в шаге от него. — Хранитель границ. Давно не видела таких. Здесь все стареют в обратную сторону — сначала мудрые и старые, потом молодые и полные сил, в конце младенцы, которые ничего не помнят. Некого любить по-настоящему. Некого ненавидеть по-настоящему.

— Это звучит одиноко, — сказал Вэй.

— Это и есть одиноко, — согласилась она без кокетства, просто как факт. Подняла руку и провела тыльной стороной ладони по воздуху рядом с его щекой, от уха и вниз по шее, почти не касаясь. — Останься на день. Сегодня я устрою пир, будет напиток из плодов, которые зреют в прошлое, как воспоминание о чём-то, чего с тобой ещё не было. Будут музыканты, которые играют мелодии, которые ты ещё не слышал, но уже почти забыл.

— Я ищу художницу. — Вэй долго и твердо смотрел на неё. — я ищу жену.

Императрица не удивилась. Она потянулась к воротнику рубашки Вэя, словно хотела поправить его.

— Я знаю, художница, с перепачканными красной руками.

Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он взял её руку — осторожно, двумя пальцами, как берут что-то хрупкое и чужое и очень аккуратно опустил.

Она посмотрела на свою руку, потом на него, и в жёлтых глазах появилось что-то, похожее на восхищение.

— Один день, — сказала она. — Потом я скажу, в каком направлении искать. Это честная сделка.

Вэй подумал. Жасмин, который он почувствовал, не обязательно вёл через этот мир, возможно рядом, и один день здесь не был потерей, если в конце получить точное направление. Других зацепок у него сейчас не было.

Они шли по дорожке подземного сада между деревьями, на котором бутоны медленно набухали из высохших цветков — из смерти в жизнь, медленно и неизбежно. В этом было что-то странно красивое: смотреть, как что-то возвращается к себе, а не уходит. Вэй шёл рядом с ней, держа руки за спиной, и смотрел, и думал, что если бы у него было время именно ради этого.

— Ты единственная, кто здесь не стареет в обратную сторону? — спросил он.

— Я и несколько приближённых, — сказала она. — Мы пришли из другого места, давно. Поначалу казалось, что это дар. Потом поняла, что это просто другой вид одиночества.

— Почему не уйти?

Она остановилась у большого дерева.

— Я правлю здесь, — сказала она. — Это мой мир. Уходить от себя — плохая привычка. — И посмотрела на него сбоку. — У тебя нет такой привычки?

— Нет.

— Я вижу, — сказала она. — Ты из тех, кто идёт к, а не от. Это редкость.

Она шла рядом с ним и иногда её рукав касался его рукава, будто нечаянно, но оба знали, что это не так.

— Ты думаешь о ней, и идёшь за ней через миры, — сказала она наконец. — Платишь. Рискуешь. Она знает об этом? Что если она не хочет, чтобы её нашли?

Вэй не ответил сразу.

— Я её муж, я знаю её. — сказал он ровным тоном.

— Ты упрямый, — сказала она без злости.

Они вернулись в зал к накрытому на двоих столу и расселись по разные стороны. Между ними на светлой каменной столешнице дымились блюда, но дым шёл не от блюда, а к нему, лежали фрукты, которые Вэй не узнал, кувшины с напитками.

Он не притронулся к еде.

Запах, который он уловил на пороге мира, не уходил. Жасмин и кровь.

Императрица смотрела куда-то вбок, в глубину зала, за колонны. Её лицо было спокойно, почти сонно. Она думала о своём.

Вэй наблюдал за каждым присутствующим в зале.

За спиной императрицы, между дымчатых занавесей, стояли придворные. С той минуты, как он впервые увидел их они смотрели с любопытством. Сейчас же на их лицах застыл ужас, кто-то прикрыл ладонью рот.

Никто не двигался. Никто не подходил.

У одного из стоящих край рукава качнулся и в складках мелькнуло что-то блестящее. Пальцы сжали это и разжали.

Вэй вспомнил рынок и то как мужчины спорили о петухах, как реагировала толпа. Ужас без крика. Тело знает раньше, чем голова.

Он поднял руку над столом, кисть легла в ладонь.

Пара изящных взмахов и сливовые иероглифы повисли в воздухе между ним и императрицей, закрутились, разошлись тонкими лепестками в стороны.

Время замедлило свой ход.

Мужчина в тёмной одежде, с блестящим в рукаве, начал поворачиваться и это заняло целую вечность. Вэй увидел его решительное лицо. Он шёл не спиной вперёд, это удивляло, ведь он был местным.

Кто-то из прислуги вскрикнул и звук медленно растянулся.

Нападающий бросился к императрице.

В шаге от неё он налетел на невидимую стену — барьер который установил Вэй. Мужчина отлетел назад, сбил второго, который неестественно быстро прыгнул из собирающихся в стройный ряд официантов с подносами. Нападающие упали вместе и перекатились по каменным плитам. Узкий кинжал с тёмной рукоятью выпал из рукава, звякнул, отлетел в сторону.

— Черти что! Я говорил, надо перенести!

Второй развернулся и побежал спиной вперёд, произнося на ходу, что он в этом не замешан. Но позже, при обыске, у него найдут флакончик со снотворным, а в ещё поднесенной Вэю и императрице обнаружат тот де препарат.

Третий человек остался стоять.

Он смотрел на Вэя. Прямо на Вэя. Худощавый, с острыми скулами. Лицо спокойное, умное.

Женщина, понял Вэй. Или очень молодой мужчина. Но скорее женщина.

Она шагнула к нему. Шла размеренно, как по комнате.

Вэй не стал ничего делать, только наблюдал.

Женщина нанесла удар, другой, но ничего не произошло.

— Как такое возможно? — шепотом и протяжно спросила она.

Она посмотрела на свою ладонь, потом на Вэя. В глазах мелькнуло понимание: он не из этого мира и местные законы не действуют на него.

Лепестки, которые вихрились всё это время в воздухе, мягко опали на камень.

— Я хотела артефакт, — сказала она чуть громче. — Тот, что не даёт времени идти вспять.

Императрица тихо сказала:

— Взять их.

Вэй убрал кисть.

— Ты знала, что они нападут?

— Нет, за всё время моего правления не было такого, за долгие тысячи лет. Я немного расслабилась.

Она помолчала, провела пальцами по краю стола, по холодному камню.

— Я не собиралась тебя отпускать, — продолжила она. — Но ты спас мне жизнь. И ты не из этого мира. Ты не мой пленник.

— Я ценю это.

— Цена будет, — добавила она.

— Какая цена? — Не сразу понял Вэй.

— За переход. Ты думал, можно просто так взять и шагнуть из мира в мир? Каждый переход стоит чего-то. Я пропускаю тебя дальше. Но ты оставляешь мне частицу себя.

Она задумалась приставив руку к виску.

— Самую яркую память о ней. О той, кого ты ищешь.

— Ты хочешь, чтобы я забыл её?

— Нет, — императрица покачала головой. — Я хочу воспоминание. Самое тёплое и дорогое. То, что греет тебя по ночам. Ты потеряешь его, но остальное останется. Ты будешь знать, что любишь её, но не будешь помнить, что она тебя любит.

— Это жестоко.

— Это честно, — повторила она. — Я могла бы взять твою руку. Или глаз. Или годы жизни. Но я беру лишь миг. Потому что я — Владычица Обратного Времени. Я собираю то, что нельзя вернуть.

— Хорошо, — согласился Вэй.

В памяти всплыло одно утро. Она проснулась раньше него и сидела на подоконнике, рисуя в альбоме. Он открыл глаза и просто смотрел на неё — на то, как она прикусила губу, выводя линию. И вдруг она обернулась, потому что почувствовала его взгляд.

И улыбнулась, той улыбкой, которая сама собой распускается на лице, когда рядом тот самый.

Эта улыбка.

Именно это воспоминание он не мог отдать.

Императрица кивнула. Подошла к нему. Положила ладонь на лоб. Пальцы были холодными, как камень.

— Закрой глаза, — велела она.

Вэй закрыл.

Он почувствовал, как что-то тёплое вынимают из него — осторожно, почти нежно, как вынимают нитку из ткани. Не больно, но пусто. Очень пусто.

— Готово.

Императрица стояла перед ним, сжимая в кулаке что-то золотистое, прозрачное, похожее на утренний свет.

— Хорошая плата, — сказала она тихо. — Так начинается любовь. А заканчивается — забытой улыбкой. Ступай и береги себя.

Она щёлкнула пальцами. Пол под ногами Вэя разошёлся чёрной трещиной.

Он провалился в темноту, но перед этим успел подумать: «Что я забыл? Что-то важное. Но что?»

И не нашёл ответа.

Он открыл глаза на полу собственной квартиры.

Часы показывали ту же минуту, что и при уходе. Сумка висела на плече. Кисть, перо — всё на месте.

Всё было как прежде, но что-то изменилось.

Вэй подошёл к зеркалу в прихожей. На виске появилась белая прядь.

Он провёл пальцами по волосам, по лицу. Вроде тот же, но в груди пустота.

— Не тот мир, — сказал он, и голос сел. — Тигр здесь был камнем.

Он закрыл глаза. Под веками тысячи дорог. Где-то среди них та, что пахнет кровью и жасмином.

Он уснул на полу, в прихожей, потому что сил идти в спальню не было. А завтра снова будет искать нужный мир. Он не остановится.

Потому что он — Вэй. Хранитель границ. Тот, кто однажды уже нашёл её в темноте. И найдёт снова.

Даже если для этого придётся потерять себя по кусочкам.

Глава 4

Цзинь Чэнь проснулся за час до рассвета, привычка въевшаяся в кожу раньше, чем он научился держать меч.

В храме было сыро и ещё пахло вчерашним костром. Он несколько мгновений сидел неподвижно, прислушиваясь к тишине. Обычно в этом месте по утрам пели птицы, но не сегодня.

Он поднялся бесшумно, так, что даже доски под ногами не скрипнули, словно они знали, с кем имеют дело. Меч лежал рядом, под рукой, воин провёл пальцем по лезвию.

Накидка, которой он укрыл Морену ночью, сползла ей на плечо. Она спала, свернувшись калачиком, поджав колени к груди, так по-детски и беззащитно. Русые волосы рассыпались по камням, пальцы всё ещё в краске и сжимали уголёк, с которым она уснула. В свете догорающих углей её лицо казалось особенно нежным, почти прозрачным.

Он смотрел на неё ровно три удара сердца, поправил на ней накидку. Не потому, что она выглядела замерзающей, ночью в горах даже летом стынет кровь, а сейчас была осень.

Выйдя из храма, Цзинь Чэнь сделал круг по периметру и увидел следы. Тяжёлые, глубокие, с четырьмя пальцами и когтями, которые оставляли чёрные борозды в земле. Тигр обошёл храм трижды за ночь. Не приближался, не рычал, не царапал стены. Просто ходил, кружил и ждал.

Воин вернулся внутрь и взялся готовить завтрак, разложив на столе мешочек с рисом, флягу с водой и вяленое мясо. Пока готовил он не смотрел в сторону спящей женщины. А если и смотрел, то только чтобы проверить, не проснулась ли. И ничего больше.

Морена открыла глаза от запаха травяного чая.

Сначала она даже не поняла, где находится. Старые каменные стены, дыра в крыше, сквозь которую виднелось бледное небо, и мужчина у костра, который помешивал что-то в глиняном горшке с видом человека, готовящего завтрак тысячу лет подряд.

— Доброе утро, — сказала она хрипло.

— Утро, — ответил Цзинь Чэнь, не оборачиваясь.

Она села, растирая замёрзшие плечи. И только тогда заметила, что на ней чужая накидка — тёмно-синяя, грубая, и пахнет кожей и дымом. Его накидка.

Морена посмотрела на широкую спину воина, на его чёрные волосы, собранные в высокий хвост, на то, как он ловко управляется с поварёшкой — и почему-то улыбнулась.

— Ты меня укрыл, ты очень заботливый.

— Спала на сквозняке, — ответил он. — Мёртвая художница не ответит на вопросы.

— А живая?

— Может быть.

Он разлил кашу по мискам и поставил их на алтарь. Рядом стоял чай в глиняном чайнике, вяленое мясо на деревянной дощечке, даже горсть лесных ягод, которые он, должно быть, собрал, пока она спала.

Морена села напротив. Проглотила первый глоток горячей, почти пресной каши и вдруг поняла, что голодна так, будто не ела неделю.