Просвет в пурпурном листопаде, или под чёрными когтями белого тигра

Морена посмотрела на ворона. Птица ответила ей взглядом: голова чуть наклонена набок, а глаза словно наделены нехарактерной для пернатых осмысленностью. Чтото в этом взгляде вновь коснулось затаённой глубины внутри неё, лишь легонько тронуло, будто ктото постучал пальцем по запертой двери.

Они прошли ещё минут десять. Морена заметила это не сразу, сначала просто показалось, что в горле пересохло.

Лес темнел быстрее, чем она ожидала. То, что ещё минуту назад отливало пурпурным, царственным оттенком, теперь выцветло до серого, а следом почти до чёрного. Тени между стволами перестали быть просто тенями: они обрели объём и глубину, приобрели ту особую плотность, которая возникает не от самой темноты, а от того, что в ней таится.

Цзинь Чэнь замедлил шаг, совсем чутьчуть. Рука невольно легла на рукоять меча, чтобы убедиться, что он под рукой.

Морена шла молча. Не потому, что ей нечего было сказать, просто лес вокруг переменился, и даже она, чужая в этих местах, отчётливо ощутила: сейчас лучше не нарушать тишину.

— Не дыши, — одними губами произнес воин.

Морена застыла, её грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось очень быстро, но она не дышала.

Лес изменился окончательно.

Стало так тихо, что она услышала собственный пульс и чужое дыхание. Тяжёлое, где-то справа, в кустах папоротника.

Цзинь Чэнь тихо выдохнул, сквозь зубы.

— Встань за моей спиной, — сказал он. — И не двигайся. Что бы ни случилось — не двигайся.

Меч плавно, как змея из норы, вышел из ножен и лезвие блеснуло в сумерках.

В кустах, в десяти шагах, мелькнуло что-то светлое и огромное. Оно двигалось неторопливо, но не из осторожности, а словно подчёркивая, что спешить некуда. Белая шерсть почти светилась в темноте, неестественно ярко, совсем не так, как бывает у обычных зверей.

Тигр вышел из кустов и устремил взгляд на них. Он не скрывался, не пригибался к земле в ожидании прыжка — просто стоял и смотрел. В этом взгляде читалось чёткое послание: он здесь хозяин, и все должны это понимать.

Морена невольно сосредоточилась на его лапах. Когти казались неправдоподобно длинными, угольночёрными — настолько тёмными, что будто не принадлежали живому существу, а были вырезаны из самой ночи и вплавлены в тело зверя.

Сверху, с ветки, донёсся едва уловимый звук, скорее не звук, а его отголосок. Ворон втянул голову в плечи и безмолвствовал: сейчас точно не время для какихлибо знаков или шуток.

Морена бросила взгляд на меч Цзинь Чэня, лезвие тускло блеснуло, готовое к удару. Но тигр даже не моргнул, смотрел только на неё, будто воина с серебряной вышивкой здесь и вовсе не существовало.

— Ну, — почти беззвучно прошептала она, едва шевеля губами, — Добро пожаловать в никуда.

И тигр прыгнул.

Глава 2

Тигр прыгнул.

Это произошло так быстро, что Морена даже не успела понять, испугалась она или нет. Просто в следующее мгновение Цзинь Чэнь уже стоял между зверем и Мореной. Меч встретил удар с таким звоном, что воздух будто задрожал, а с ветвей, казалось, осыпались осколки тьмы, искры брызнули во все стороны.

Звук был противным, примерно как ногтями по стеклу, только громче в сто раз, что даже свело скулы.

Он отступил на шаг, потом ещё на один. Плечо дёрнулось, похоже меч тяжеловат для такого удара, даже для этого воина. Зверь приземлился ровно там, где только что стояла Морена. Неторопливо, почти небрежно, словно заранее знал исход схватки. Тигр медленно развернулся, давая им время осознать: он не гонится, он ждёт. Разница едва уловимая, но она была.

— Беги, — бросил Цзинь Чэнь, не оборачиваясь.

Она не побежала, но не потому что храбрая. Ноги просто не пошли, онемели, как чужие. А ещё этот взгляд, совсем не звериный. Тигр смотрел так, будто знал её. Будто ждал именно её.

И потом произошло невозможное, было похоже, что тигр усмехнулся.

Не рыкнул. Из его горла вылез хриплый, раскатистый звук, похожий на смех. Кто бы мог подумать, что тигры умеют смеяться.

Цзинь Чэнь атаковал первым. Правильно, незачем ждать. Меч пошёл по дуге, целя в бок, под рёбра. Тигр даже не дёрнулся. Просто принял удар на шкуру и клинок отскочил, как от камня. Воина отбросило на пару шагов, он приземлился на одно колено и выругался сквозь зубы.

— Крепкий, — сказал он. С уважением, что ли.

Морена не могла оторвать глаз от воина. В его вдижениях не было ни единого лишнего жеста. Каждый шаг был воплощением опыта, каждое перемещение отточенным и без какихлибо украшательств.

Тигр принял вызов с той же холодной собранностью: лапы почти не касались земли, светлая шерсть мелькала между деревьями. Зверь шагнул к воину. Раз. Два. Внезапно зверь развернулся, так резко, что Цзинь Чэнь не успел среагировать. Лапа с острыми чёрными когтями, устремилась не к нему, а в сторону Морены.

Та не успела даже вскрикнуть, потому что руки делали что-то сами. Она не помнила, как подняла с земли сухую ветку, как пальцы расщепили её кончик. Всё произошло слишком быстро, даже моргнуть ни успела бы.

Она взмахнула веткой и в воздухе вспыхнули тонкие линии, сливового оттенка, они складывались в незнакомые иероглифы, никогда прежде не виденные ею. По крайней мере, так ей казалось. Морена понятия не имела, почему её руки так чётко выводили эти символы, с уверенностью человека, который проделывал это тысячи раз. Знаки выстроились в черту между ней и зверем.

Тигр замер в миллиметре от преграды. Чёрные когти зависли в воздухе, слегка подрагивая, будто зверь натолкнулся на невидимую стену и не мог поверить в её существование. Жёлтые глаза скосились на Морену: в них не было ни ярости, ни голода. Возможно, любопытство. Или боль.

— Бежим! — Цзинь Чэнь схватил её за запястье и рванул в сторону с такой силой, что ветка выпала из пальцев. Она не стала спорить.

Иероглифы погасли.

За спиной раздался низкий, глубокий звук не похожий ни на рычание, ни на вой. Этот звук отдался тяжестью под рёбрами и остался там. Но тигр не бросился в погоню.

Всю дорогу Морена ощущала за спиной это молчание, оно звучало громче любой погони.

Они бежали, пока в груди не загорелось. Цзинь Чэнь тащил её за руку, не отпуская, сворачивал так резко, что она чуть не вывихнула плечо. Лес менялся под ногами: сначала папоротник и сплетение корней, потом голая земля с острыми камнями, цеплявшимися за подошвы. Затем начался склон, с которого Морена дважды едва не скатилась вниз: в первый раз она поскользнулась на россыпи гравия, во второй зацепилась ногой за выступ; оба раза Цзинь Чэнь удерживал её, крепко сжимая запястье.

Он не произнёс ни слова. Дышал ровно, размеренно. Можно подумать, что он не мчался через ночной лес с неведомым проклятым существом за спиной, а неспешно шёл по парковой аллее в ясный полдень.

Когда деревья наконец расступились, Морена увидела реку. Её тёмная вода текла плавно, почти бесшумно, отражая тусклый свет едва заметной луны.

Они выскочили к реке, когда ночь подходила к концу, а рассвет ещё не наступал.

На обрыве над рекой стоял храм, если можно так назвать то, что от него осталось. Крыша просела с одного края: балки торчали наружу. Две колонны из четырёх накренились под неестественным углом, третья треснула посередине и держалась, судя по всему, исключительно из упрямства. Стены ещё стояли, но были обветшалыми, в трещинах, покрытые мхом и лишайником.

Цзинь Чэнь втолкнул её внутрь, задвинул тяжелый засов с железными полосами, и прислонился к стене спиной. Закрыл глаза, его дыхание было ровным, размеренным. Он просто стоял и молчал, и Морена не могла понять: отдыхает ли он или напряжённо прислушивается к звукам снаружи.

Она сползла по стене прямо на холодный каменный пол и посмотрела на свои руки. Пальцы ещё помнили форму той ветки, шероховатость коры, острый обломанный конец. В голове снова и снова прокручивалась одна и та же мысль: она не знала тех иероглифов. Совсем не знала и всё же нарисовала их, будто ктото управлял её движениями. Ощущение было неприятным, похожим на пробуждение после чужого сна: ты помнишь образы, но не понимаешь их смысла, не можешь связать воедино.

— Ты — начала она, поднимая взгляд на Цзинь Чэня.

— Молчи, — коротко отрезал он.

— Я не — попыталась договорить Морена.

— Дай минуту, — повторил он, не открывая глаз. В его голосе не было раздражения, только глубокая усталость, тщательно замаскированная под твёрдый приказ.

Она замолчала. Злая, уставшая, голодная. И с одной-единственной мыслью: «Что, чёрт возьми, только что произошло?»

В узкое окно под крышей с шумом и излишним драматизмом влетел ворон, будто специально репетировал этот выход. Он прокатился кубарем по алтарному камню, сшиб какойто глиняный черепок (тот разлетелся на осколки о плиты пола), чихнул, потряс головой и лишь после этого взгромоздился на балку с видом существа, чьё достоинство ничуть не пострадало.

— Каррр! — объявил он. — Совсем с дуба рухнули? Я, между прочим, помочь прилетел!

Цзинь Чэнь уже держал меч. Лезвие замерло в сантиметре от иссинячёрной головы птицы.

— Птица говорит, — констатировал он тоном человека, которому сегодняшний день и без того преподнёс достаточно сюрпризов.

— Я не птица. Я Абрахас. — Ворон нахохлился. — И я единственная причина, почему вы оба ещё живы. Так что убери железку, пока я не обиделся.

Цзинь Чэнь посмотрел на Морену. Та пожала плечами, мол, я тоже в шоке.

Он убрал меч, но руку с рукояти не убрал. Просто на всякий случай.

— Но вы продолжайте, мне нравится. — Абрахас склонил голову. — Особенно когда вы оба делаете вид, что хоть что-то понимаете.

— Я понимаю, — сказал Цзинь Чэнь холодно.

— О, правда? И что?

— Тигр — проклятый дух, это моё проклятие. Он пришёл за ней, потому что она чужая в этом мире. Её магия нездешняя, и он это почуял.

— Кар, — задумчиво протянул ворон. — Почти верно. Но не совсем.

Морена, всё это время изучавшая собственные пальцы так, будто они принадлежали комуто другому, не глядя подняла руку, как училка, которая устала от споров.

— Стоп. Моя магия? Вы подразумеваете, что у меня есть магия?

Абрахас и Цзинь Чэнь уставились на неё с разными выражениями лиц, но в одинаково раскрыв рты на полуслове.

— Ты только что нарисовала стену, — медленно произнёс ворон, подбирая слова с осторожностью, какой обычно удостаивают детей или людей после сильного потрясения. — Которую проклятый дух не смог переступить. И теперь спрашиваешь, есть ли у тебя магия?

— Откуда у тебя эта техника?

— Ты о чём, какая техника?

— Черта. Сливовый свет. Я слышал легенды об одном могущественном хранителе границ. Его магическая-кисть, каллиграфия, рассекающая миры. — Голос Цзинь Чэня стал ниже, почти угрожающим. — Ты украла его технику?

Морена моргнула.

— Я не помню, как меня зовут. Ты правда думаешь, я помню, у кого что украла? Даже если предположить, что я действительно могла что-то украсть.

— Кар-р, — вставил Абрахас с балки. — Украсть технику нельзя. Её можно только унаследовать. Или разделить с тем, кто... очень близок.

Цзинь Чэнь перевёл взгляд с Морены на ворона и обратно.

— Ты хочешь сказать, что...

— Я ничего не хочу сказать. — Поспешил перебить воина Абрахас — Я просто ворон. Каркаю иногда.

Морена сглотнула. В голове вихрем крутились вопросы, но один пробился сквозь хаос первым:

— Откуда Откуда я это взяла? Я не знаю этих знаков. Я никогда их не видела. Я вообще ничего не помню. Но руки... они делают что-то сами.

Абрахас вздохнул, звук получился удивительно человечным.

Цзинь Чэнь тихо выдохнул сквозь зубы, и сел напротив неё прямо на каменный пол, скрестив ноги.

— Тогда по порядку. Ты можешь повторить то, что сделала с веткой?

— Не знаю, — тихо ответила Морена.

— Что ты помнишь до того, как очнулась в лесу?

Она задумалась, честно постаралась вспомнить, нащупать хоть чтонибудь за той тёмной стеной, которая стояла там, где должна была быть память. Ничего конкретного. Только ощущения, обрывки.

— Вкус чая, — сказала она наконец. — Запах льняного масла и скипидара. Чейто смех женский, с хрипотцой, очень знакомый. И всё. Ничего больше, как будто ктото вырезал страницу из книги и аккуратно склеил края, чтобы не было заметно.

— Кар, — произнёс Абрахас, и в этот раз в его голосе не было никакой иронии. — Красиво, но практически бесполезно. Слушайте оба, потому что повторять не стану.

Ворон расправил крылья, будто собирался произнести важную речь, и продолжил:

— Ты была художницей в своём мире. Потом на тебя напал огромный и жутко слюнявый пёс, ты упала сюда, через трещину между мирами. Тот, кто тебя ищет, кто тебя ждёт, или кого ждёшь ты, если ждёшь, идёт следом. Он уже в пути, но миры не любят, когда их пересекают без спроса, и путь займёт время. Твоя память стала платой за переход. Так бывает. Это не значит, что она потеряна навсегда.

Цзинь Чэнь нахмурился, задумчиво провёл рукой по рукояти меча.

— Пёс? — переспросил он. — То-есть по твоему тигр — это слюнявый пёс?

— Разные существа, — каркнул Абрахас с лёгким раздражением. — А этот твой полосатый вообще отдельная песня. Но он тоже не подарок, но по другому поводу, который касается тебя лично, а не её. Просто совпало.

— Приятная новость, — сухо отозвался Цзинь Чэнь.

— Не жалуйся. Мог совпасть не тигр, — фыркнул ворон.

Морена посмотрела на Абрахаса, потом на Цзинь Чэня, затем снова на ворона. По её выражению было понятно, как она приняла решение не задавать ещё сорок вопросов, а ограничиться самым насущным.

— Что теперь? — Морена вдруг поднялась, шатко, держась за стену.

Цзинь Чэнь помолчал, потёр переносицу двумя пальцами, будто прогонял мысль, которая зашла не с того конца.

— Для начала — еда и отдых, — произнёс он твёрдо. — Потом — разговор с ясной головой. Завтра пойдём к Белому Храму. Там есть люди, которые понимают в памяти и в мирах больше, чем я. Если ответы гдето и существуют — то там.

— А если нет? — тихо уточнила Морена.

Он посмотрел на неё сверху вниз. Устало, но без злости.

— Тогда будем искать дальше, — без колебаний ответил Цзинь Чэнь. — Ты не первая и не последняя, кто оказался в этих горах без воспоминаний и без объяснений. Это место притягивает таких.

Морена хотела съязвить, но живот заурчал так громко, что Абрахас на балке каркнул одобрительно.

— Вот это, — объявил Абрахас с балки, расправив крылья, — называется правильный настрой. Накормите сначала, а потом уже спасайте мир.

Цзинь Чэнь бросил на ворона короткий взгляд, но сдержал улыбку.

Храм оказался не таким пустым, каким выглядел снаружи. В дальнем углу стояли старые бронзовые горшки, ещё крепкие, хоть и покрытые патиной времени. Под алтарём обнаружилась груда мешочков с крупой: сухой, чистой, нетронутой. У южной стены хранилась связка засушенных трав, её явно оставили намеренно: пучки были аккуратно перевязаны, а пыль на них лежала ровным слоем, будто никто не тревожил их годами.

Цзинь Чэнь неспешно осматривал помещение, без комментариев. Морена пошла следом, просто чтобы не стоять посреди зала бессмысленно уставившись в потолок.

Когда они перенесли находки к центру зала, Морена уже разжигала огонь, где-то нашла кремень. Она готовила быстро, не думая. Рис варился в горшке, травы шипели на раскалённом камне, и вскоре по храму разлился аромат, от которого сводило живот.

Абрахас сидел на балке и молчал. Он смотрел, как Морена ловко помешивает кашу, пробует на зуб рис, подсаливает горсть крупными кристаллами, которые нашла в свёртке у алтаря. Она делала это так, будто готовила каждый день. Но не помнила, где научилась.

Цзинь Чэнь достал из сумки три глиняные миски и поставил их на алтарь, который превратился в стол.

Морена взглянула на него с удивлением.

— Ты всегда носишь с собой посуду?

— Это было бы глупо, — сказал он. — Я носи́л еду, которая была в этой посуде.

Он ровно и аккуратно разложил кашу по мискам, будто сервировал императорский обед. Рядом с каждой миской положил по деревянной, гладко отполированной ложке. И только потом кивнул: можно есть.

— Этикет, — прокаркал Абрахас. — Ты бы ещё чайную церемонию устроил.

— Уважение к еде — уважение к жизни, — ответил Цзинь Чэнь. — И не каркай, когда люди едят.

Морена взяла ложку. Проглотив немного горячей каши, такой простой, почти пресной, но живой, вдруг почувствовала, как что-то оттаивает внутри. Не память, что-то глубже. Некое ощущение, что она когда-то уже сидела так с кем-то, кто ставил чашки с сосредоточенностью монаха. Она посмотрела на свои руки. Краска почти стёрлась, но под ногтями осталась охра.

— Ешь, — сказал Цзинь Чэнь, не поднимая глаз. — Потом поговорим.

Ворон тоже сидел рядом и ел из маленькой мисочки, поставленную отдельно, с несколькими ложками каши и кусочком сала, которое Цзинь Чэнь достал из той же бездонной сумки.

— Неплохо, — сказал Абрахас, вытирая клюв о балку. — Но соли маловато. И тимьяна. Тимьян бы не помешал.

— Не каркай, — повторил Цзинь Чэнь.

— Я не каркаю, я комментирую. Это разные вещи.

Когда с едой было покончено, воин поднялся. Подошёл к своей сумке, порылся в ней и вытащил свёрток, в нём оказалась тёмно-синяя одежда из грубой, но плотной ткани. Широкие штаны, куртка на завязках, пояс.

— Переоденься, — сказал он, кинув свёрток на алтарь.

Морена подняла бровь.

— Это твоя?

— Моя. Запасная.

— И ты предлагаешь мне переодеться в твою одежду? Прямо здесь?

— У тебя нет другой. На улице холодно. Ты замёрзнешь к утру, если не сменишь этот балахон.

Она хотела что-то ответить, но озноб, который она игнорировала последние часы, крупной дрожью, от которой сводило скулы, напомнил о себе.

— Ладно, — сказала она. — Отвернись.

— Спиной к женщине — плохая примета, — сказал он, но всё же повернулся к выходу. — Только быстро, и не потому что я стесняюсь. Потому что мне не нужны лишние проблемы.

— Какие проблемы?

— Если кто-то войдёт и увидит женщину в мужской одежде — это полбеды. Если кто-то войдёт и увидит полуодетую женщину — мне придётся его приговорить. А я сегодня устал.

Морена замерла с наполовину снятой рубашкой.

— Ты шутишь?

— Я воин. Я не шучу. Шевелись.

Она переоделась быстро. Ткань пахла кожей, дымом, чем-то горьковатым, вроде полыни. Штаны пришлось подворачивать в три оборота, рукава закатывать до локтей, а пояс затягивать почти до ребёр, чтобы не свалилось.

— Готово, — сказала она.

Цзинь Чэнь обернулся и критично осмотрел её, как лошадь на ярмарке. Потом кивнул:

— Сойдёт. Уродливый парень внимания не привлекает внимания. Уродливая женщина привлекает, но по-другому. Так безопаснее.

— Спасибо за комплимент, — сказала Морена.

— Это не комплимент. Это стратегия.

Абрахас, который всё это время сидел на балке и делал вид, что спит, вдруг каркнул:

— Кар-р-р. Какая трогательная забота. А меня, значит, никто переодевать не будет?

— Ты ворон, — сказал Цзинь Чэнь. — Тебе и перья сойдут.

— Возмутительно.

Ночь они провели в храме. Цзинь Чэнь собрал сухие ветки и разжёг небольшой костёр в центре зала. Дым нашёл дорогу к дыре в крыше, которую Цзинь Чэнь обнаружил во время обхода храма. Он сел у дальней колонны, прислонившись к ней спиной, и положил меч поперёк колен. Закрыл глаза, но не для сна: Морена это поняла сразу. Дыхание оставалось ровным, он прислушивался, оценивал, ждал.

Морена сидела у огня, сжимая в пальцах уголёк. Она рисовала на полу без какой-либо цели. Просто руки двигались. Линии ложились на каменную плиту легко, без усилий: плавный изгиб спины, тяжёлая лапа с широкими пальцами, голова с опущенными ушами. Тигр. Но чтото в нём было другим. Когти на рисунке вышли белыми: она обошла их, оставила камень нетронутым там, где должен был быть чёрный цвет. И получился свет, будто изнутри.

Морена смотрела на изображение и не могла объяснить, почему горло сжимается. В груди нарастало странное чувство.

Цзинь Чэнь заметил. Подошёл, сел рядом, не спрашивая разрешения. Посмотрел на каменный пол, на белые когти, на то, как уверенно её пальцы держали уголёк.

— Кто научил тебя рисовать? — спросил он тихо.

— Я не знаю. Руки помнят, то что разум не помнит.

Он сел рядом и посмотрел на каменный пол долгим взглядом.

— Таким он был до проклятия, — тихо произнёс Цзинь Чэнь. — Белые когти. Серебряная шерсть. — Пауза, в которой чтото двигалось, но не выходило наружу. — Никто не помнит его таким. Никто, кроме меня. Теперь — кроме нас двоих.

— Что это за проклятие? — спросила она, не отрывая взгляда от рисунка.

Цзинь Чэнь молчал очень долго, и она поняла, что у него есть ответ, но он пока не очень ей доверяет. В тишине было слышно, как потрескивают угли, а за стенами храма шумит ночной лес.

— История для другой ночи, — сказал он наконец. — Спи. Завтра нам идти далеко.

Он поднялся и вернулся к своей колонне. Сел так же, как сидел раньше: спиной к камню, меч поперёк колен.

Морена ещё какое-то время смотрела на рисунок. Линии, проведённые углём, тигр с белыми когтями словно затаился готовясь к прыжку. Он смотрел кудато в сторону, будто видел там чтото, недоступное ей: далёкий лес, забытую тропу или время, когда шерсть его действительно отливала серебром.

Абрахас спустился с балки, устроился рядом, на тёплых камнях.

— Знаешь, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я видел много миров. Много героев. Много проклятий. Но ты... ты особенная. Не потому что умеешь чертить границы. А потому что ты не боишься их переступать. Даже не помня, зачем.

Она хотела ответить, но сон навалился внезапно, как тёмная вода. Она так и уснула сидя, с углём в пальцах.

***

Тем временем, в её мире.

Вэй вернулся домой, как обычно. Ключ повернулся в замке, дверь открылась. В прихожей пахло жасмином и чем-то горьковатым, что она добавляла сама, смешивая флаконы на подоконнике, создавая свой аромат духов.

Всё было как всегда, но что-то было не так. Он не мог объяснить этого словами. Просто воздух в квартире стал как будто-бы тяжелее. Будто из него вынули одну важную ноту, и теперь аккорд звучал фальшиво.

— Морена? — позвал он.

Тишина. Он прошёл на кухню. На столе стояла её кружка с недопитым чаем. Она никогда не оставляла чай. Он заглянул в мастерскую, но и там не увидел ничего необычного, мольберт, краски, незаконченный портрет. Его портрет. Он смотрел с холста собственными глазами, но взгляд был пустым.

Сначала он чувствовал только легкое беспокойство, но позже тяжесть сдавила грудь, как будто кто-то сел на рёбра.

Он достал телефон, набрал её номер, отгоняя дурное предчувствие.

«Абонент вне зоны действия сети.»

Странно, она никогда не выключала телефон. Никогда.

Он позвонил Злате.

— Вэй? Привет. Что случилось?

— Мама с тобой?

— Мама? — Злата удивилась. — Нет, я с подругами. А что? Она не дома?

— Не отвечает на звонки.

— Странно. Она говорила, что сегодня будет дома, рисовать. Может, вышла в магазин?

— Может быть.

Он положил трубку и задумался: «Потеряла телефон? Разрядился? Оставила на работе?»

Он позвонил в художественную студию, где она вела кружок по вечерам.

— Морены сегодня не было, — сказала администратор. — Мы звонили ей утром, она не взяла трубку. Думали, заболела.

Тревога переросла в холод. Он обзвонил больницы, полицию, даже, сжав зубы, морг. Он вернулся в квартиру и прошёлся по комнатам, заглядывая в углы, будто она могла спрятаться за шторой. Всё было на месте. Её вещи, её запах, её кисти, её недопитый чай, но её не было.

И вдруг он заметил. На подоконнике в мастерской, там, где она обычно ставила чашку, лежало перо. Иссиня-чёрное, с белой каймой. Абрахас оставил его специально, чтобы привлечь внимание. Вэй поднял перо и увидел частично нацарапанный иероглиф. Вэй сразу понял, что Абрахас сделал всё чтобы помочь ему быстрее найти Морену: «Должно быть он увидел, что она попала в беду и отправился за ней, но перед этим успел начертить иероглиф. Без сомнений это тигр. Это значительно облегчает задачу.»