Просвет в пурпурном листопаде, или под чёрными когтями белого тигра

Просвет в пурпурном листопаде, или под чёрными когтями белого тигра

Пролог

Она проснулась от того, что сердце колотилось где-то в пятках, и первый вдох дался с трудом. В ушах ещё звенела тишина, какая бывает только в кошмарах, когда звуки исчезают, оставляя после себя только тяжёлое, липкое ощущение тревоги.

Морена резко села, прижимая ладонь к груди, и несколько мгновений просто дышала, стараясь унять бешеный ритм, который отдавался в висках и кончиках пальцев.

Сон уже ускользал, оставляя после себя лишь смутные обрывки: забрызганное зеркало, лужи воды на полу, следы босых ног, оставленные кем-то, кто не потрудился вытереть их после душа.

Она уже давно отвыкла от такого. С тех самых пор, как бывший муж навсегда исчез из её жизни, забрав с собой весь хаос, в доме воцарились чистота и порядок.

А ведь когда-то это безумие казалось неизбежным спутником существования.

Но сны, как известно, не спрашивают разрешения, они приходят без стука и напоминают о том, что когда-то было, даже если ты уже забыл, как это — просыпаться в холодном поту, глядя на потолок и не понимая, где ты и кто ты.

Она медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает тело, уступая место лёгкой утренней истоме.

Полосы света пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложились на пол золотистыми прямоугольниками, в которых танцевали пылинки, и Морена смотрела на этот танец, постепенно приходя в себя. Она скинула одеяло, и ноги коснулись тёплого пола, на котором лежал мягкий ковёр, приятно пружинивший под ступнями. Всё вокруг было настоящим, тёплым — и тот сон, который ещё минуту назад казался таким реальным, теперь отступал, превращаясь в нечто далёкое и уже нестрашное.

Она встала и, не торопясь, направилась в ванную. Но перед тем как открыть дверь, на мгновение замерла. Это было почти незаметное колебание — лишь на долю секунды, когда рука уже коснулась прохладной ручки, а разум вдруг вспомнил тот самый сон, ту самую лужу и то самое забрызганное зеркало. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и толкнула дверь.

Ванная встретила её сиянием и чистотой. Зеркало блестело, отражая ровный свет, идущий от матовых светильников, смесители были начищены так, что в них можно было разглядеть собственное лицо, искажённое в золотистых изгибах металла, на крючках, складываясь ровными складками, висели нежные полотенца. От них исходил ненавязчивый аромат жасмина, который переплетался с тонким запахом сливы от халата, что лежал аккуратной стопкой рядом. На полу лежал белоснежный пушистый ковёр, в котором тонули босые ступни. Морена смотрела на эту картину и не могла поверить, что когда-то боялась просто зайти в эту комнату.

Оказалось, что такое бывает не только в кино: можно жить с мужчиной, но без приросшей к ладони тряпки и без волнений о разбросанных по всему полу вещах.

Можно просыпаться в холодном поту от старого кошмара, а потом зайти в ванную и увидеть не забрызганное зеркало, а своё сияющее отражение.

Она улыбнулась себе, вглядываясь в глаза и окончательно забыла о страшном сне. Она умылась, с наслаждением вдыхая приятный аромат жасмина, вытерла лицо полотенцем, и вышла из ванной, готовая к новому дню, который, как она знала, принесёт только хорошее.

На кухне её уже ждали. Вэй стоял у плиты, и от него исходил тот особенный уют, который невозможно создать искусственно — он или есть, или его нет.

Вэй всегда просыпался раньше всех. Поэтому, к тому моменту, как Морена и Злата выходили из своих комнат, на столе уже стояли бокалы с апельсиновым свежевыжатым соком, с той лёгкой кислинкой, которая так бодрит по утрам, — и те самые лепёшки, которые Морена когда-то испекла в лабиринте, в том городе, где голоса застыли в вечном молчании. Теперь, с изобилием ингредиентов, которые можно было найти в её мире, каждая лепёшка становилась маленьким произведением искусства: с творогом и зеленью, с ягодами и сливочным сыром, с мёдом и орехами, и они никогда не надоедали, потому что можно было придумывать новые начинки каждый день. Вэй подавал их на стол с той же торжественностью, с какой когда-то расставлял чашки в своей пагоде, и Морена каждый раз улыбалась, глядя на его лицо.

Злата появилась чуть позже, когда в воздухе уже витал аромат свежего хлеба и цитрусов. Дочь тоже изменилась. В ней появилась мягкость, которой раньше не было. Она садилась за стол с той лёгкой улыбкой, потому что знала, её не будут критиковать и требовать быть лучше или кем-то другим.

Они завтракали все вместе, и это было тем простым счастьем, о котором Морена когда-то даже боялась и мечтать. А потом Злата, допивала свой сок и чмокнув мать в щёку, убегала по своим делам — встречи, новые проекты, в которых она была так увлечена. И наступало время для чайной церемонии.

Они вдвоём. И ворон, конечно. Вэй расставлял чашки на столе, и Морена всегда находила в этом что-то завораживающее — его сосредоточенность, с которой он выбирал место для каждой пиалы, будто от этого зависела судьба всего мира. В такие моменты он казался ей не царевичем из другого мира, не художником, который писал светом, а просто мужчиной, который делал чай для неё, и в этом было столько нежности, что у неё перехватывало дыхание.

— Ты когда-нибудь просто поставишь чайник на стол? — спросила она, устроившись на подоконнике с альбомом на коленях, кутаясь в утренний свет.

Она держала на коленях альбом с мыслями, который стал её верным спутником — туда она записывала идеи, зарисовывала сны, выплескивала всё, что не могла сказать словами. Рядом с ней парила кисть из девяти ресниц дракона, и её мягкое свечение создавало вокруг неё невесомый ореол. Морена любила наблюдать, как свет играет на её поверхности, и думать о том, что когда-то она боялась даже прикоснуться к ней, а теперь эта кисть стала частью её самой.

Вэй обернулся и посмотрел на неё с лёгкой усмешкой. Он всегда так реагировал на подобные вопросы, где ответ заранее известен.

— Если я поставлю чайник на стол, — сказал он, — то мы потеряем ритуал. А ритуал — это то, что делает обычное чаепитие священнодействием. Я не могу лишить тебя священнодействия. Это было бы преступлением против искусства.

— Против искусства чаепития, — усмехнулась она, чувствуя, как тепло разливается внутри — не только от чая, но и от его слов.

— Против искусства жизни, — поправил он, ставя перед ней пиалу, и его пальцы на мгновение задержались на её пальцах. — Всё, что мы делаем вместе, — это искусство. Даже если оно кажется незначительным.

Она не отвечала. Она просто смотрела на него, чувствуя, как мир вокруг сужается до одного единственного момента — его руки, её руки, пар, поднимающийся над чашкой, и тишина, которая больше не давила, а наполняла их обоих.

Ворон, до этого молча сидевший на спинке стула, счёл своим долгом напомнить о своём существовании. Он расправил крылья и громко каркнул, нарушая ту самую тишину, которую они создали вдвоём.

— Вы тут чаи распиваете, — провозгласил он с неподражаемой интонацией оскорблённого достоинства, — а я, между прочим, не ел с утра. И вообще, печенье моё. Я первый его увидел. По праву ворона.

Морена рассмеялась, а Вэй протянул Абрахасу кусочек лепёшки. Ворон с достоинством принял его, демонстративно отворачиваясь, чтобы показать, что их разговоры его ни капли не интересуют. Но Морена видела, как он довольно прищуривается, и знала: он счастлив. Они все были счастливы.

Позже, когда чай был допит, а лепёшки съедены, Морена и Вэй разошлись в разные стороны. Он направлялся в свою мастерскую, где работал над новой картиной, — он никогда не рассказывал ей заранее, что рисует, предпочитая показывать готовое, когда наступал момент.

А она вышла на улицу, чтобы пройтись до художественной студии, где преподавала рисование. Она любила эту работу — не только потому, что могла передавать другим своё умение, но и потому, что там она чувствовала себя нужной, настоящей и живой. В студии она обрела близких по духу людей, которые не требовали от неё быть удобной, которые принимали её такой, какая она есть, и не ждали, что она станет другой. Казалось, всё складывалось весьма и весьма отлично, лучше и быть не могло, и она с наслаждением втягивала прохладный утренний воздух, предвкушая новый день.

Она шла по улице, держа в руке стакан с кофе, и смотрела, как город просыпается — как открываются ставни, как выбегают из подъездов спешащие люди, как воробьи купаются в лужах, оставшихся после ночного дождя. Всё казалось идеальным, и она почти забыла о том, что когда-то боялась смотреть на себя в зеркало.

Абрахас, сидевший на подоконнике балкона, на том месте которое давно облюбовал для наблюдения, вдруг напрягся. Его когти на мгновение сжались, оставляя следы от когтей на поверхности, а потом ослабли. Он не издал ни звука, но его перья взъерошились, а взгляд стал острым, внимательным, таким, каким он смотрел на мир, когда что-то было не так.

Может быть, он хотел её предупредить. Может быть, он уже знал, что произойдёт. Но он молчал, и в этом молчании было что-то зловещее, хотя она не могла бы объяснить, что именно.

Она не успела понять, что случилось. Она просто стояла на тротуаре, вдыхая аромат свежего кофе и наслаждаясь той простой радостью, которая была так доступна и так невесома. А потом из-за угла вылетел огромный пёс — лохматый, слюнявый, с глазами, в которых светилась та бесконечная, безудержная радость, какая бывает только у существ, не знающих, как измерить свою любовь. Он сорвался с поводка, который держал в руках растерянный хозяин, и ринулся к ней со всех ног, не разбирая дороги, не замечая препятствий, не слыша криков испуганных прохожих.

Морена не успела отшатнуться. Огромный, неуклюжий, но счастливый пёс прыгнул и его лапы сбили её с ног. Она почувствовала, как асфальт, ещё хранивший ночную прохладу, больно ударил её в спину, и от резкой боли мир на мгновение потемнел. Кофе выплеснулся из стакана, обжигая руку, но она не обратила на это внимания — она смотрела в небо, которое вдруг перестало быть привычным серым, и чувствовала, как реальность начинает расплываться.

Абрахас только и успел недовольно каркнуть, и в его голосе не было страха — скорее досада, смешанная с предвкушением чего-то неизбежного.

Он не был огорчён, нет. Он просто знал, что этот день не будет обычным, и что её новое приключение началось именно с этого — с неуклюжей собаки, которая, сама того не ведая, стала для неё тем самым проводником, который Морена вовсе не искала.

А потом — ничего. Только провал в памяти, как если бы кто-то вырвал страницы из середины книги, оставив после себя только белый шум и запах мокрой шерсти.

Глава 1

«Очнись!»

Прогрохотало эхом над самым её ухом, но словно бы из другой комнаты. Сознание постепенно возвращалось, как осколки разбитого зеркала, которые пытаются сложиться в одно целое, но никак не могут.

Морена узнала запахи, которые внезапно ударили в нос: сырая земля, гниющие листья, что-то металлическое.

Гул в ушах стихал, звуки становились отчетливее, она смогла различить чье-то дыхание рядом, шелест ткани..

— Живо! — голос низкий, жёсткий, с непривычной гортанной интонацией. Говорили на другом языке, но она понимала каждое слово.

Внезапная и жгучая боль от очередного звонкого удара заставила её открыть глаза. Взгляд медленно прояснялся. Она смогла разглядеть малиновые и фиолетовые пятна с золотыми бликами и успела подумать: «Где я? Это лес? Никогда раньше не видела ничего подобного». И тут же поняла, что она вообще не помнила какого-либо леса. На фоне плывущего акварелью мира возвышалась фигура прямо над ней.

Лицо, обрамленное длинными, тёмными волосами. Морена заметила: «Слишком красивое для того, кто только что отвесил мне с десяток пощечин. Это мой друг? Просто прохожий? Может неприятель?»

Он склонился так низко, что пряди волос упали на её лицо. Волосы были жёсткими и холодными.

В глаза сразу бросились его чёткие, острые скулы, переходящие в глубокие тени. В голове откуда-то всплыло: «Такие тени художники пишут часами, смешивая умбру и сиену, чтобы поймать этот переход от света к тьме.»

Прямой нос, с едва заметной горбинкой. Это был нос воина с древних свитков.

«Где я такие видела? Или рисовала сама?»

Мысль ускользнула, не успев родиться.

Наконец глаза, которые смотрели на неё в упор. Тёмные, как горький, крепкий чай, который заваривали слишком долго. Но не просто тёмные, в них был вертикальный зрачок, как у зверя, который затаился в высокой траве и ждёт. Морена хмыкнула про себя: «Такого не бывает у людей Или бывает?» Она не помнила.Волосы собраны в высокий хвост и перевязаны тёмным шнуром. Они были чёрными, с синим отливом, как вороново крыло. Несколько прядей выбились и падали на лоб, касаясь бровей. Морена вдруг поймала себя мысли, что хочет убрать их, её пальцы помнили, как это делается. Откуда?

На нём был тёмный ханьфу с серебряной вышивкой, подбитый чем-то плотным. Её взгляд задержался на вышивке: серебряные нити сплетались в узор, похожий на когти или на падающие звёзды. Она не могла понять, но хотела рассмотреть ближе. На поясе длинный, изогнутый меч, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей.

Воин. Настоящий китайский воин, в незнакомом осеннем лесу. Как-то машинально её руки скользнули к своим волосам, где обычно карандаш удерживал пучок. Но карандаша не было и она просто пригладила волосы, так и не поняв для чего это жест.

Мужчина, смотрел на неё так, будто решал оставить её или нет. Морена пыталась понять: «Но зачем он хлещет меня по щекам?»

— Ты меня слышишь? — он нахмурился и легонько — по сравнению с предыдущим — щёлкнул её по носу. — Живая?

— А — голос сел, она закашлялась. — Больно

— Хорошо. Значит, живая.

Он встал и выпрямился, теперь Морена увидела его в полный рост. Высокий настолько, что заслонил собой пол неба, широкие плечи, перетянутые кожаным доспехом, руки в наручах, испачканных чем-то тёмным. Возможно землёй или глиной. Отошёл на шаг и оглядел её так, будто оценивал добычу, или находку, или проблемы на свою голову.

Морена подумала, что хорошо было бы встать, и приподнялась на локтях. Голова ещё гудела, а ноги отказывались подниматься. Тогда она перевернулась на бок, устраиваясь поудобнее, чтобы лучше разглядеть всё вокруг. Под ладонями была сырая земля, папоротники, какие-то корни. Осенний лес окружал их со всех сторон. Листья деревьев отливали таким цветом, какого она прежде не встречала. Понастоящему фиолетовые, особенно по краям, с золотистыми прожилками, напоминающими узоры старинной чеканки.

Свет лениво сочился сквозь кроны косыми лучами — солнце явно клонилось к закату, окрашивая сцену в приглушённые вечерние тона. Воздух казался густым и прозрачным одновременно, а тишина леса лишь изредка нарушалась шорохом опавшей листвы.А запах. Она знает этот запах, но не помнит откуда. Тело помнит то, что стёр разум.

Она наконец смогла сесть и поняла, что ей холодно. Было не по-осеннему зябко и промозгло. Опустив взгляд и увидев лёгкую светлую рубашку и сливовые брюки из тонкого льна, Морена удивилась: «Слишком по-летнему».

— Встать можешь? — спросил воин. Без тени участия, просто уточнял готовность к следующему шагу.

Она попыталась вспомнить своё имя. Ничего. Она знала, что имя должно быть. Что оно есть, как сердце или дыхание. Но вместо имени пустота. Белый лист.

Будто кто-то взял и вырезал из неё середину. Оставил только рефлексы, привычки, злость, страх.

Она вдруг поняла, что не знает, как выглядит, боится ли темноты, любит ли дождь. Не уверена, смеётся ли она громко или тихо. И это было страшнее, чем лес. Страшнее, чем незнакомый воин с мечом.

— Я не знаю, где я, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, то ли от холода, то ли от долгого молчания.

— Это заметно, — отозвался воин бесстрастно, без малейших эмоций в голосе. Он посмотрел на неё оценивающе, и добавил: — Но это сейчас неважно.

— Кто я? — спросила она просто вслух. — Кто вы?

Воин не ответил, он смотрел куда-то в сторону, прищурившись, и вдруг резко развернулся, положив руку на меч.

Морена проследила за его взглядом, но не увидела ничего кроме деревьев. Только густые тени между стволами.

— Нам нужно уходить, — сказал он тихо, уже не ей, а себе. — Быстро.

— Куда? — она снова попыталась встать, ноги ещё не слушались, колени подкашивались. — Я не

— Вопросы потом.

Он не протянул ей руку, только бросил короткий взгляд через плечо, от которого у неё мурашки пошли по коже.

Морена уже успела заметить, что это не самое людное место, а её одежда явно не соответствует погодным условиям, она не знает или не помнит, как ориентироваться в лесу и далеко ли до ближайшего поселения. Так же она понимала, что одна она и в лучшей своей форме не ушла бы далеко, поэтому не стоит терять этого мужчину из виду. Хоть он и не очень-тодружелюбный. По крайней мере, не прошёл мимо неё лежащей в траве без сознания и сейчас не проявляет признаков враждебности. Она встала сама, облокотившись на ствол ближайшего дерева.

— Идти можешь?

— Д-да...

— Тогда молчи и не отставай.

Он уже развернулся и пошёл вперёд, не оглядываясь.

Морена смотрела ему в спину всего секунду, и пошла следом, хотя ноги ещё были ватными, других вариантов не было.

Он уже шагнул в лес своей бесшумной и плавной походкой, похоже всю жизнь он только и делал, что растворялся в тенях. Морена сделала два шага за ним, споткнулась о корень, выругалась сквозь зубы и снова обратилась к воину:

— Послушайте

— Я сказал молча.

— Я могу узнать куда мы идём?

— К тропе.

— А что потом, куда ведёт тропа?

— Прочь из леса.

— А потом? — повторила Морена, чуть повысив голос, будто надеялась, что на этот раз получит развёрнутый ответ.

Он не ответил. Только чуть ускорил шаг и его фигура, окутанная сумраком леса, стала ещё более отстранённой и замкнутой. Морена сжала кулаки и резко остановилась, вынуждая его чуть замедлить шаг.

— А я не солдат, чтобы мне приказывали, — бросила она. Догнала его, хромая и злая, встала прямо перед ним преграждая путь. — Где мы? Кто вы? Почему я в летнем костюме посреди леса? И почему у вас меч? Что это вообще всё значит?

Воин устремил на неё тёмный, усталый взгляд, с лёгким оттенком «боги, за что мне это».

— Ты всегда такая?

— Не знаю, — честно сказала она. — Я вообще ничего не помню.

Он долго и оценивающе смотрел на неё. Скользнул взглядом по блёклым волосам, странным зеленоватым глазам, лёгкой рубашке, которая явно не греет. Было очевидно, что она не из его мира. Предположив, что её память могла стать платой за проход в его мир, он наконец-то сказал:

— Ладно. Два вопроса.

— Десять.

Чтото в его лице почти изменилось, едва уловимая тень эмоции скользнула по чертам и тут же исчезла. Почти, потому что он явно и умело не давал лицу меняться: мышцы мгновенно вернулись в прежнее бесстрастное состояние, взгляд снова стал отстранённым, будто никакой внутренней вспышки и не было. Никто и никогда не осмелился бы обращаться к нему таким образом.

— Два. Первый: тебя кто-то преследует?

— Откуда я знаю? Я только что очнулась!

— Второй: ты умеешь держать язык за зубами хотя бы минуту?

— А вы умеете отвечать на вопросы?

Он закрыл глаза, сделал медленный вдох, и снова открыл.

— Цзинь Чэнь, — сказал он сухо. — Моё имя. Ты в горах Юэлин. Лес опасен. Меч — потому что здесь водятся всякие сущности и существа, которые не любят, когда их рисуют.

Морена моргнула, причём тут вообще рисование.

— Почему рисуют?

— Потому что ты вся в краске, — воин осторожно коснулся пальцами её запястья, разглядывая разноцветные пятна на коже. — И пахнешь скипидаром. Художница, я угадал? Или ты просто разрисовала себя в беспамятстве?

— Это тоже не исключено.

Морена невольно опустила взгляд на свои мертвенно-бледные руки с едва заметными пятнами въевшейся краски. Она пошевелила пальцами, чтобы убедиться, что это её руки, а не чужие. Странное, щемящее чувство сдавило грудь: «Но почему они такие? И почему я не знаю, почему? Я всегда хожу с цветными руками?»

— Некоторые существа в этом лесу теряют или наоборот обретают силу, если их облик запечатлён. Они это знают. Художников здесь не любят.

Морена снова подняла глаза на воина. В груди шевельнулось чтото острое, похожее на жгучее любопытство.

— А вас они любят? — спросила она, чуть склонив голову.

— Меня они боятся, — ответил он без бахвальства, просто как констатацию факта. В его голосе не было ни гордости, ни угрозы — лишь холодная уверенность. — И это куда надёжнее любви.

Он отпустил её руку и снова пошёл вперёд, широкими шагами разрезая сумрак леса. Его ханьфу чуть колыхнулся на ходу, скрывая очертания меча за спиной.

— Идём. Через час стемнеет и идти станет невозможно. В темноте здесь не выживают даже дураки.

— А умные?

— Умные не теряют память в лесу, полном тигров, — бросил он через плечо. — Пошевеливайся.

Она пошла следом, стараясь не отставать. И — о чудо! — замолчала. Почти на минуту.

Морена удрученно обдумывала свое плачевное положение, вздыхая про себя: «И как такое могло со мной случиться?».

Они шли и лес вокруг менялся, становился гуще, темнее. Деревья росли всё ближе друг к другу, корни выползали на тропу, цеплялись за ноги. Морена спотыкалась каждые десять шагов, но не жаловалась. Она злилась. На него, на лес, на собственную слабость. И эта злость грела лучше любого плаща.

— Долго ещё? — выдохнула она, когда корень вцепился в её лодыжку в пятый раз.

— Пока не выйдем к тропе, — не оборачиваясь, бросил Цзинь Чэнь. — Или пока тигр не решит, что ты достаточно нахромалась, чтобы стать ужином.

— Вы всегда такой обаятельный?

— Выживаю. Обаяние — роскошь для тех, у кого есть дом и тёплая постель.

Она хотела ещё что-то сказать, но оступилась на мокром камне. Боль от шипов оборвала все слова. Она не упала: схватилась за дерево, замерла на мгновение, переждала приступ боли и отпустила опору. Нога едва держала.

Цзинь Чэнь остановился, но не обернулся, так и стоял спиной к ней, пока она не восстановила равновесие.

— Идёшь? — бросил он, не глядя.

— Иду, — ответила она сквозь зубы и сделав неуверенный шаг вперёд.

В этот момент Цзинь Чэнь вдруг насторожился, как зверь, который услышал шаги хищника. Она врезалась в его широкую, твёрдую спину. Он не обернулся, лишь сказал тихо, почти беззвучно:

— Слушай сюда. Я не нянька и не твой телохранитель. И я не собираюсь тащить тебя на себе, если сломаешь ногу.

— Я и не просила, — огрызнулась она шёпотом, потому что тоже поняла: «что-то не так.»

— Вот и хорошо.

Он двинулся дальше и неожиданно сбросил скорость. Теперь шёл медленнее, чем мог бы. На полшага. Всё ещё не глядя на неё.

Морена прикусила губу, чтобы не улыбнуться: «Не нянька. Ага, как же».

Она смотрела ему в спину и думала не о лесе, не о тяжести, что сгущалась над головой и заполняла пространство между деревьями. Она думала о том, что он мог бы уйти. Мог оставить её на мёрзлой земле и отправиться своей дорогой — это было бы логично. Она ему чужая. Похоже, она вообще не отсюда.

Но он не ушёл.

Морена оставила эти мысли при себе.

А над головой, будто следуя именно за ними, перелетал с ветки на ветку ворон. Он был не простым, с белой каймой на иссиня-чёрных крыльях. И всё это время не каркал, но мысленно ухмылялся.

— Что это за птица? — спросила Морена.

— Ворон, — ответил Цзинь Чэнь, не поднимая взгляда. — Он следует за тобой.

— За мной?

— Да, за тобой, — после короткой паузы подтвердил он. — И, похоже, не в первый раз — по его поведению заметно.