Миранда Гриффин- охотница или добыча? Книга 2

— Ты рано, — зевнула она.

— Не спалось, — я села за стол. — Кэролайн, можно спросить?

— Конечно.

— Ты веришь в... в нечто? Ну, в ангелов? Или в демонов? Или в... вампиров?

Она замерла. Вода в чайнике закипела и выключилась — щелчок.

— С чего такой вопрос? — спросила она, не оборачиваясь.

— Сон приснился. Странный.

— Расскажешь?

— Не сейчас. Может, позже.

Кэролайн налила кипяток в кружку, бросила пакетик мятного чая. Села напротив.

— Я верю, — сказала она тихо. — Что во вселенной есть вещи, которые мы не можем объяснить. И лучше не пытаться. Потому что некоторые ответы... они могут разрушить тебя.

Она смотрела на меня серьезно — впервые за все дни. В ее голубых глазах не было улыбки.

— Ты что-то знаешь, — сказала я. — Что-то, о чем молчишь.

— Может быть, — она отвела взгляд. — А может быть, я просто устала и говорю глупости. Не обращай внимания.

Она поднялась с чашкой и ушла в спальню.

Я осталась одна за столом.

Передо мной стоял ее недопитый чай. Пакетик плавал в воде, распуская коричневые нити.

— Вампиры, — прошептала я.

Слово повисло в воздухе.

И в этот момент у меня на запястье — там, где татуировка — что-то кольнуло. Остро, как укол иглой.

Я посмотрела на руку.

Черные линии на белой коже — переплетенные, острые — казалось, они пульсируют. Слегка. Едва заметно.

Я провела по ним пальцем — кожа была горячей.

— Что ты такое? — спросила я у татуировки.

Она не ответила.

Но где-то в глубине сознания — там, где пустота — что-то шевельнулось. Тень. Светлый силуэт. Человек с серыми глазами, в которых горят золотые искорки.

— Киану, — выдохнула я.

Имя упало в тишину.

И пустота внутри меня — на секунду, на миг — перестала быть пустой.

—--

Свет софитов.

День выступления наступил внезапно — как удар сердца, который ты не ждал, но который напоминает, что ты жив.

Я проснулась от того, что Кэролайн пела в душе.

Её голос пробивался сквозь шум воды и закрытую дверь — высокий, чистый, он вибрировал в воздухе, заставляя стекла в окнах мелко дрожать. Я лежала на диване, слушала и не могла пошевелиться — будто кто-то держал меня за горло невидимой рукой. Не больно. Вкусно. Так, наверное, чувствует себя человек, который впервые слышит музыку.

Она пела что-то грустное. О любви, которая не вернётся. О дороге, которая ведёт в никуда. О свете, который гаснет на рассвете.

— Миранда, ты встала? — голос Лидии вырвал меня из транса.

Она стояла в дверях спальни — в халате, с полотенцем на голове, без очков. Я впервые видела её без них — и чуть не ахнула. У неё были удивительные глаза — большие, миндалевидные, цвета тёмного шоколада. Без стёкол они казались огромными, почти кукольными.

— Ты красивая, — сказала я.

Лидия смутилась — покраснела до корней волос.

— Это линзы, — сказала она быстро. — Я без них не вижу ни черта, но для сцены... Демиан сказал, что очки бликуют. И вообще...

— Нет, — я покачала головой. — Я не про линзы. Я про тебя. Ты красивая. Просто красивая.

Она улыбнулась — и снова эти ямочки на щеках. Но теперь я видела их без помех, без бликов стёкол. Они были глубже, чем я думала.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Пойдём завтракать. Сегодня важный день.

---

Кэролайн вышла из душа через полчаса.

Замотанная в два полотенца — на голове и на теле — она плюхнулась на стул и уставилась в чашку с зелёным чаем так, будто пыталась разглядеть в ней будущее.

— Я боюсь, — сказала она.

— Чего? — я села напротив.

— Голос сорвётся. Забуду слова. Упаду со сцены. Платье порвётся на месте декольте. И все увидят...

— Что? — не поняла я.

Она подняла на меня глаза — голубые, с красными прожилками, но уже не такие больные, как в первый день. В них горел огонь. Страх. И надежда.

— Что я ненастоящая, — выдохнула она. — Что я просто девчонка, которой повезло. Что мой голос — не дар, а случайность. Что в любой момент всё может кончиться.

— Ты поэтому болеешь? — спросила я. — От страха?

— Не только, — она усмехнулась криво. — Организм реально слабый. Но да, когда я волнуюсь, иммунитет падает. Демиан говорит, это психосоматика.

— А что говорит Демиан? — я повернулась к нему.

Он стоял у окна, засунув руки в карманы спортивных штанов, в старой футболке с выцветшим принтом какой-то рок-группы. Волосы ещё влажные после душа, на плече — полотенце. Домашний. Почти обычный.— Я говорю, что её голос — лучший, что я слышал, — ответил он, не оборачиваясь.

— И если она не будет психовать, всё пройдёт идеально.

— А если буду?

Он обернулся. Улыбнулся — редко, но точно. Улыбка у него была сдержанная, но глаза смеялись.

— Если будешь — я выйду на сцену и спою за тебя. Народ удивится, но аплодировать будет.

Кэролайн фыркнула. Швырнула в него полотенцем — он поймал на лету, даже не моргнул.

— Ты не умеешь петь, — сказала она.

— Зато умею делать вид, что умею, — парировал он. — Это мой суперхирургический навык.

Лидия рассмеялась — звонко, по-детски. Я тоже улыбнулась.

Напряжение в комнате чуть спало.

---

Костюмерная Марты встретила нас запахом утюга и лаванды.

Марта уже была на месте — в чёрных джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами. На руках — новые наколки, которых я раньше не замечала: вьюнки, обвивающие запястья, и маленький ключ на указательном пальце.

— Ну что, красавицы, — сказала она, потирая руки. — Сегодня вы будете сиять.

Она подвела Кэролайн к стойке, на которой висело платье.

Я ахнула.

Не потому, что была впечатлительной — потому что платье было создано для богини.

Длинное, до пят, из ткани, которая переливалась как радуга— синее, фиолетовое, зелёное, всё одновременно. На груди — вышивка стразами: тысячи крошечных кристаллов, которые горели даже при тусклом свете костюмерной. Рукава — длинные, расклешённые, из прозрачного шифона, с такими же россыпями камней на манжетах. Лиф — облегающий, с глубоким вырезом на спине.

— Это... — Кэролайн коснулась ткани дрожащими пальцами. — Это слишком дорого.

— Это напрокат, — усмехнулась Марта. — Отель платит. Твоя задача — не пролить на него красное вино и не порвать во время танцев.

— Я не пью красное вино, — выдохнула Кэролайн. — Я вообще ничего не пью перед концертом.

— Тогда проблем не будет.

Марта помогла ей надеть платье. Я стояла в стороне, смотрела.

Когда Кэролайн повернулась к зеркалу, у меня перехватило дыхание.

Она была прекрасна.

Белая кожа, светлые волосы, уложенные в сложную причёску с локонами, падающими на плечи. Платье сидело идеально — подчеркивало тонкую талию, скрывало бледность, добавляло цвета её голубым глазам.

— Это я? — спросила она тихо.

— Это ты, — ответила Марта. — Та, которая выйдет на сцену и заставит всех замолчать.

Кэролайн посмотрела на своё отражение — и улыбнулась. Впервые за день — искренне, широко, без страха.

— Теперь ты, — Марта кивнула Лидии.

Платье Лидии было другим — нежным, почти невесомым.

Голубое, как весеннее небо. С открытыми плечами и пышной юбкой до колена. На талии — тонкий серебряный пояс с подвесками, которые звенели при каждом шаге. Ткань струилась в руках, как вода.

— Оно тебе идёт, — сказала я.

Лидия покраснела — снова. Но не отвела взгляд.

— Я никогда не носила ничего подобного, — призналась она. — В школе меня дразнили за очки. За то, что я худая. За то, что я люблю музыку, которую никто не слушает.

— А теперь? — спросила я.

— А теперь я выхожу на сцену, — она посмотрела на себя в зеркало и расправила плечи. — И мне плевать, кто что думает.

Она выглядела как фея. Как мечта, которая стала реальностью.

Томас вошёл в костюмерную, когда Лидия уже кружилась перед зеркалом, проверяя, как летит юбка.

Он замер.

— Ты... — начал он и замолчал.

Смотрел на неё так, будто видел впервые.

— Ты прекрасна, — закончил он.

Лидия улыбнулась — той самой улыбкой с ямочками — и я увидела в её глазах не просто счастье. Облегчение. Девушка, которую дразнили в школе, наконец поняла, что она красива.

— Твой костюм, — сказала я, чтобы сменить тему.

Томас кивнул и снял чехол с вешалки.

Костюм был классическим — чёрный, идеально скроенный, из дорогой ткани, которая не мялась. Пиджак однобортный, с атласными лацканами. Брюки со стрелками. Белая рубашка с запонками — серебряными, с маленькими музыкальными нотами на каждом.

— Отель постарался, — усмехнулся он. — Для такого концерта — только лучшее.

— Ты похож на голливудскую звезду, — сказала Лидия.

— А ты — на принцессу, — ответил он.

Они посмотрели друг на друга — и в этом взгляде было столько тепла, что я отвела глаза. Не от стеснения. От того, что внутри меня что-то кольнуло. Не больно. Но заметно.

«У тебя тоже был кто-то», — прошептал внутренний голос.

Я замерла.

Это было впервые. Голос внутри. Не мой — но и не чужой. Как эхо. Как обрывок песни, которую ты слышал когда-то давно.

«Кто ты?» — мысленно спросила я.

Тишина.

Кольнуло в запястье — там, где татуировки.

Я сжала руки в кулаки.

— Всё в порядке? — спросил Демиан, появившись у меня за спиной.

— Да, — я не обернулась. — Всё хорошо.

Он не поверил. Я это чувствовала — его взгляд на моём затылке. Но не стал спрашивать.

---

За два часа до концерта я впервые увидела зал.

Он был огромным.

Партер — ряды кресел, обитых бархатом, уходящие в полумрак. Балконы — два яруса, с ложами, отделанными золотой лепниной. Люстра — хрустальная, в три яруса, она свисала с потолка как огромный ледяной водопад.

Сцена была скрыта тяжёлым бордовым занавесом.

За ним — тишина. И ожидание.

— Вместимость — тысяча двести человек, — сказал Демиан, встав рядом. — Почти все билеты проданы.

— Тысяча двести? — я сглотнула. — И все будут смотреть на Кэролайн?

— И на Лидию. И на Томаса. Но да, в основном — на Кэролайн. Она звезда.

— А ты не волнуешься?

— Нет, — ответил он спокойно. — Моя работа — оперировать сердца. Здесь, в зале, сердце бьётся у каждого зрителя. И моя задача — чтобы оно билось в такт музыке.

Я посмотрела на него — на его квадратное лицо, на спокойные карие глаза, на мощные плечи, которые, казалось, могли выдержать любой груз.

— Ты необычный хирург, — сказала я.

— Я просто человек, который любит свою работу, — он улыбнулся. — И который любит свою девушку.

— Кэролайн?

— Да. Она — моё сердце. И сегодня оно выйдет на сцену.

Мы помолчали. Зал наполнился людьми — они заходили, рассаживались, шептались. Запах духов, одеколонов, дорогой кожи и женских улыбок.

— Нам пора в зал, — сказал Демиан. — Занавес поднимается через пятнадцать минут.

---

Мы сели в пятом ряду — достаточно близко, чтобы видеть лица музыкантов, но не настолько, чтобы Кэролайн отвлекалась на нас.

Демиан взял меня за руку — не романтически, а по-отечески, успокаивающе. Я не возражала. Его ладонь была тёплой и сухой.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Смотри.

Свет в зале погас.

Тьма — густая, бархатная, пахнущая электричеством и ожиданием.

Потом — вспышка.

Прожекторы ударили в сцену, и занавес поплыл вверх — медленно, торжественно, как шторы в театре, который помнит Шекспира.

На сцене — они.

Томас за синтезатором — чёрный фрак, белая рубашка, волосы зачесаны назад. Он не смотрел в зал — его глаза были закрыты. Пальцы лежали на клавишах, не двигаясь. Ждал.

Лидия за роялем — но не на стуле, а на высоком табурете, чтобы все видели её голубое платье и серебряный пояс. Волосы распущены, вьются по плечам. Без очков — огромные шоколадные глаза горят в полумраке.

И Кэролайн.

В центре сцены.

Одна.

Свет лился на неё сверху — мягкий, золотистый, он делал её похожей на витражную святую. Платье переливалось — синее, фиолетовое, зелёное — и стразы на груди вспыхивали, как маленькие звёзды.

Она стояла с микрофоном в руке — и молчала.

Секунда. Две. Три.

Толпа затихла.

Потом она открыла рот — и запела.

---

Голос.

Я не знала, что голос может быть таким.

Он лился не из динамиков — он лился из воздуха, из стен, из пола. Он заполнял зал, как вода заполняет пустоту — без тени, без усилия, без границ.

Кэролайн пела о потере.

О том, как ты стоишь на краю обрыва и смотришь вниз, зная, что должен прыгнуть — но не можешь. О том, как время утекает сквозь пальцы, как песок. О том, как любовь уходит, а ты остаёшься — один, в комнате, где пахнет его духами.

Зал замер.

Ни шёпота. Ни кашля. Ни шороха программок.

Тысяча двести человек боялись дышать, чтобы не спугнуть это чудо.

Я смотрела на Кэролайн и видела — она не поёт. Она живёт песней. Каждое слово — её. Каждая нота — её боль, её надежда, её страх.

Когда она взяла высокую ноту — чистую, как горный ручей — у меня по спине побежали мурашки. По рукам, по ногам, по позвоночнику. Я забыла, как дышать.

Рука Демиана сжала мою — больно, но я не отдёрнула.

Он тоже замер.

Глаза прикрыты, губы шевелятся — он повторяет слова песни. Знает её наизусть. Слышал сотни раз. Но сегодня — сегодня по-другому.

Первый куплет закончился.

Пауза.

Тишина в зале была такой плотной, что я слышала, как бьётся моё сердце.

Потом — аплодисменты.

Они взорвались не сразу — сначала один человек, потом другой, потом волна — и вот уже тысяча двести человек хлопают, свистят, кричат «Браво!».

Кэролайн улыбнулась.

Впервые за вечер — по-настоящему.

И запела второй куплет.

---

Концерт длился два часа.

Я потеряла счёт времени.

Были песни быстрые — под них хлопали в такт, пританцовывали в креслах. Были медленные — под них плакали. Я видела женщину в третьем ряду — она вытирала слёзы кружевным платком, и тушь текла по щекам чёрными ручьями.

Была песня, которую Томас написал для Лидии.

Он объявил её с синтезатора:

— Эта песня — для девушки, которая научила меня, что любовь не всегда боль. Иногда она — спасение.

Лидия покраснела — даже под слоем сценического грима было видно. Но не отвела взгляд. Смотрела на него в упор, пока он играл вступление.

Он пел сам — низким, чуть хриплым голосом — о том, как однажды встретил девушку в очках, которая подсела к его клавишам на джем-сейшне. О том, как она украла его партию, но сделала это так красиво, что он не мог злиться. О том, как понял — вот она. Та, ради кого стоит жить.

Зал аплодировал стоя.

Лидия плакала — и не вытирала слёз.

Я смотрела на них и чувствовала — внутри что-то шевелится. Не воспоминание — нет. Ощущение. Что когда-то у меня тоже было такое. Кто-то смотрел на меня так же — как на сокровище, как на чудо, как на единственную.

«Киану», — прошептало сердце.

Имя эхом отозвалось в пустоте.

---

Последняя песня была самой тихой.

Кэролайн попросила выключить прожекторы — только один луч, направленный на неё. В полумраке её платье перестало переливаться, стало обычным — синим, почти чёрным.

— Эта песня, — сказала она в микрофон. — Для тех, кто потерял кого-то. Кто ждёт. Кто надеется. Кто знает, что любовь не умирает.

И запела.

Медленно. Тихо. Как колыбельную.

О голосе, который зовёт из темноты. О руке, которая тянется к тебе сквозь время. О свете, который не гаснет, даже когда кажется, что вокруг одна тьма.

В середине песни она заплакала.

Не сорвалась. Не замолчала. Пела сквозь слёзы — и это было самым прекрасным, что я слышала в своей жизни (в той жизни, которую помнила).

Зал плакал вместе с ней.

Я тоже.

Демиан не вытирал моих слёз — просто держал за руку. Крепко. Так, чтобы я знала — я не одна.

Песня закончилась.

Тишина — долгая, как вечность.

Потом — овация.

Тысяча двести человек встали. Кричали. Хлопали. Свистели. Бросали цветы на сцену — розы, лилии, хризантемы. Букеты падали к ногам Кэролайн, и она улыбалась сквозь слёзы, кланяясь — раз, второй, третий.

Томас и Лидия вышли к ней — взялись за руки, поклонились вместе.

Свет залил сцену белым — ослепительным, радостным.

— Спасибо! — крикнула Кэролайн в микрофон. — Вы — лучшие!

Зал взорвался снова.

---

После концерта был фуршет.

Большой зал с мраморными колоннами, белыми скатертями и шампанским в хрустальных бокалах. Гости в вечерних платьях и смокингах — они подходили к Кэролайн, пожимали руку, говорили комплименты, фотографировались.

Кэролайн сияла.

Не платье — она сама. Её лицо светилось изнутри, как лампа. Глаза блестели, щёки порозовели — живая, настоящая, счастливая.

Лидия стояла рядом — в своём голубом платье, с бокалом сока (она не пила шампанское, боялась, что у неё закружится голова). Очки она так и не надела — и это было правильно. Без них она выглядела моложе, свободнее, счастливее.

Томас держал её за руку. Не напоказ — просто так. Пальцы переплетены, большие пальцы гладят костяшки.

Я стояла в углу с Демианом.

— Устала? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Я... я не знаю, что я чувствую. Как будто смотрела что-то прекрасное и не могу прийти в себя.

— Это нормально. Так бывает после настоящего искусства.

— А это было настоящее?

Он посмотрел на Кэролайн — на ту, что смеялась в кругу поклонников, поправляя выбившуюся прядь.

— Это было лучшее, что она когда-либо пела, — сказал он. — Сегодня она вложила в голос всё. Всё, что у неё есть.

— Почему сегодня?

— Потому что она боялась, что это последний раз. — Он вздохнул. — После простуды голос мог не восстановиться. Она думала, что концерт отменят. Но чудо случилось.

— Чудо?

— Или ты, — он посмотрел на меня. — Ты появилась, и всё стало на свои места.

Я не знала, что ответить. Промолчала.

Демиан тоже замолчал.

Мы стояли рядом, смотрели на танцующих гостей, на звёзды в окнах, на шампанское, которое разливали официанты в белых перчатках.

— Миранда, — сказал он вдруг.

— Да?

— Ты веришь в судьбу?

Я подумала.

— Не знаю, — ответила честно. — Я не знаю, во что я верю.

— А зря, — он улыбнулся. — Потому что сегодня ты видела её. Судьбу. Она пела на сцене в синем платье со стразами.

Я посмотрела на Кэролайн.

Она поймала мой взгляд — и подмигнула.

Я улыбнулась.

---

Вернулись в номер за полночь.

Кэролайн шла, опираясь на Демиана — каблуки натерли ноги, платье тянуло плечи вниз, причёска растрепалась. Но она улыбалась — и не могла остановиться.

— Это был лучший вечер в моей жизни, — сказала она, падая на диван.

— Ты так говоришь после каждого концерта, — усмехнулся Демиан, стягивая с неё туфли.

— Потому что каждый концерт — лучший в моей жизни, — парировала она, не открывая глаз.

Лидия села рядом, осторожно, чтобы не помять платье. Томас принёс воду — всем по стакану. Я взяла свой, выпила залпом.

— Ну что, — сказал он, усаживаясь в кресло. — Завтра уезжаем. Дальше — Лос-Анджелес.

— А Миранда? — Кэролайн приоткрыла один глаз. — Ты едешь с нами?

Все посмотрели на меня.

Я замерла.Куда я поеду? У меня нет дома. Нет документов. Нет денег. Нет памяти.

Но есть они.

— Да, — сказала я. — Я поеду с вами.

— Ура! — Кэролайн подпрыгнула на диване, забыв об усталости. — Мы будем вместе! Дорога, песни, приключения!

— И никаких приключений, — строго сказал Демиан. — Только работа, концерты и отели.

— И немного приключений, — шепнула мне Лидия, подмигнув.

Я улыбнулась.

Лёгкая улыбка. Первая за день, которая родилась сама, без усилий.

— Спасибо вам, — сказала я. — За всё.

— Не за что, — ответил Томас. — Ты бы сделала то же самое для нас.

Я не знала, сделала бы. Но не стала спорить.

Ночью, когда все уснули, я вышла на балкон.

Снег перестал. Небо было чёрным, звёздным — таким ясным, что казалось, до него можно дотянуться рукой.

Я смотрела вверх и думала.

О голосе Кэролайн. О песне Томаса для Лидии. О словах Демиана про судьбу.

О своём сне. Об ангеле, который велел убивать.

— Я не знаю, кто я, — прошептала я в звёздное небо. — Но я хочу узнать.

В ответ — только тишина.

Но в запястьях — там, где татуировки — что-то теплое. Как будто кто-то услышал.

И одобрил.

---

Утром мы упаковали вещи.

Чемоданы, сумки, чехлы с костюмами — всего было так много, что я удивилась, как они всё это впихнули в фургон.

Томас загружал багаж, Демиан проверял документы, Лидия и Кэролайн пили кофе в холле.

Я стояла у выхода, смотрела на улицу.

Снег почти растаял. По тротуару бежали ручьи. Небо было серым, но на западе — там, где Лос-Анджелес — виднелась полоска синевы.

— Миранда, — голос Томаса за спиной. — Можно тебя на минуту?

Я обернулась.

Он стоял в дверях — в джинсах и свитере, волосы влажные, нечёсаные. В руках — конверт.

— Что это? — спросила я.

— Твои документы. — Он протянул конверт. — Демиан позвонил знакомому адвокату. Тот восстановил твоё свидетельство о рождении и страховку.

— Как? — я взяла конверт дрожащими руками.

— У тебя есть дальние родственники в Огайо. Троюродная тётя. Она подтвердила личность. Всё законно.

Я открыла конверт.

Свидетельство о рождении. Миранда Элизабет Гриффин. Дата рождения — 7 февраля. 1990 год. А теперь — 2019. Мне двадцать девять.

Страховка. Карточка с фотографией — той, которая висела в больнице. Бледное лицо, белые волосы, глаза — испуганные, чужие.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — Томас улыбнулся. — Ты теперь официально существуешь.

Существую.

Слово упало в пустоту — и не провалилось. Осталось. Заполнило.

— Поехали, — сказал он. — Лос-Анджелес ждёт.

Я сунула документы в рюкзак — тот самый, который мне купил Демиан, чёрный, с кучей карманов — и вышла на улицу.

Фургон стоял у входа, двигатель урчал. Из открытого окна торчала рука Кэролайн — она махала мне, улыбаясь.

Я села на заднее сиденье — между Лидией и Кэролайн. Демиан занял место впереди, рядом с Томасом.

— Все готовы? — спросил Томас.

— Готовы, — ответили хором.

Фургон выехал на трассу.

Снег остался позади.

Впереди была дорога — и новая жизнь.

Я закрыла глаза.

И увидела его.

Того, с серыми глазами и золотыми искорками. Того, чьё имя носила в сердце, даже не помня его лица.

— Киану, — прошептала я.

И пустота внутри — на секунду, на миг — стала теплее.

Фургон ехал на запад.

Запад верил в чудеса.

Я тоже хотела верить.

–----

Поместье.

Солнце било в лобовое стекло, и я щурилась, как кошка, которую вытащили из тёмного подвала на свет.

Мы ехали уже четвёртый час. За окнами фургона мелькали придорожные сосны, сменяясь полями, а поля — холмами с белыми верхушками, будто кто-то рассыпал сахарную пудру над застывшей зелёной глазурью.

— Демиан, — голос Томаса звучал устало, но с той ноткой любопытства, которая не даёт уснуть за рулём. — Твой знакомый... он кто вообще? Местный магнат?

— Что-то вроде того, — Демиан сидел на переднем сиденье, положив руку на подголовник Кэролайн, которая дремала, укрытая пледом. — Я оперировал его... родственника несколько лет назад. С тех пор мы на связи. Он ценит тех, кто спасает жизни.

— И он просто так дал нам виллу? — не унимался Томас. — На две недели? Бесплатно?

— Ничего не бывает бесплатно, — Демиан усмехнулся. — Он попросил, чтобы группа выступила на его частной вечеринке через неделю. Я согласился.

— Частная вечеринка? — Кэролайн приоткрыла один глаз. — Это звучит как что-то очень дорогое и очень скучное.

— Или очень хорошо оплачиваемое, — парировал Демиан. — Деньги пойдут в фонд группы. На следующую запись.

Кэролайн что-то пробурчала и снова закрыла глаза.

Я смотрела в окно.

Дорога сужалась — мы съехали с трассы на второстепенную, потом на просёлочную. Асфальт сменился гравием, гравий — укатанной землёй. Фургон подбрасывало на ухабах, и Лидия то и дело хваталась за поручень, поправляя очки, которые норовили слететь с носа.

— Скоро, — сказал Демиан.

— Ты это уже третий раз говоришь, — вздохнула Лидия.

— Потому что мы действительно скоро.

За поворотом показались ворота.

Кованые, чёрные, с острыми пиками наверху — они напоминали мне что-то. Не воспоминание — скорее, эхо воспоминания. Как будто я видела такие в кино. Или во сне. Или в другой жизни.

Охрана — двое мужчин в чёрных костюмах, с бейджиками на груди и наушниками в ушах — вышла навстречу. Один из них наклонился к окну Томаса.

— Демиан Вэнс?

— Да.

— Вас ждут. Проезжайте прямо. Главный дом — в конце аллеи.