Миранда Гриффин- охотница или добыча? Книга 2

— Кто я? — спросила я у снега.

Снег не ответил.

Я легла на койку, свернулась калачиком, чувствуя, как больничная простыня холодит щеки. Глаза закрылись сами собой.

В темноте под веками кто-то ждал.

Высокий. Светлый. С глазами, которые горели алым — как угли, как кровь, как обещание боли.

— Киану, — прошептала я, сама не зная, откуда взялось это имя.

Тьма сжалась — и я провалилась в сон без снов.

Тени прошлого

---

Лаборатория утонула в полумраке.

Только экраны мониторов мерцали голубоватым светом, отражаясь от стеклянных колб и хромированных поверхностей. Воздух пах озоном, стерильностью и чем-то сладковатым — кровью. Его кровью.Моей кровью.

Кевин стоял у криокамеры, в которой два года покоилось мое тело.

Белое. Неподвижное. Мертвое.

Он проводил пальцами по холодному стеклу — медленно, почти нежно, будто гладил мое лицо через прозрачную преграду. Его пальцы были длинными, холеными — руки аристократа, который никогда не знал тяжелого труда. Но сейчас они дрожали.

— Она ушла, — голос Аманды Стоун прозвучал из угла лаборатории.

Ученая стояла у стойки с пробирками, в белом халате, накинутом поверх темного платья. Ее светлые волосы были стянуты в тугой пучок, ни единой выбившейся пряди — как и ее жизнь, всё по полочкам, всё под контролем. Только глаза — слишком яркие, слишком живые для человека, который провел последние два года, воскрешая мертвых.

— Я знаю, — Кевин не обернулся.

— Вампиры прочесали лес. Они вышли на трассу. Следы ведут к фургону.

— Чей фургон?

— Пока не установили. Но запахи зафиксировали. Четверо. Двое мужчин, две женщины. Один из них — целитель. Пахнет антисептиками и кровью. Хирург.

Кевин наконец повернулся.

Он изменился за эти два года.

Раньше его светлые волосы падали почти на плечи — длинные, почти женственные, он носил их с вызывающей небрежностью, перетягивая кожаным шнурком. Теперь — короткая стрижка. Волосы чуть длиннее, чем у солдата, но уже не спадают на лоб, открывая высокий чистый лоб и острые скулы. Это делало его моложе. И опаснее.

На нем любимый костюм-тройка — темно-синий, почти черный, с тонкой белой полоской, которую видно только под определенным светом. Пиджак сидит идеально — ни складки, ни лишнего миллиметра ткани. Жилет обтягивает широкую грудь, под ним — белоснежная рубашка с запонками из черного оникса. В нагрудном кармане — алая роза.

Живая.

Ее лепестки еще блестели от капель воды, которые осел на них в холодильнике. Кевин менял розу каждое утро — свежую, только что срезанную в своей оранжерее. Он прикалывал ее к лацкану пиджака с той же тщательностью, с какой древние цари надевали короны.

Брюки отглажены до остроты — линия как лезвие. Туфли ручной работы из черной кожи начищены до зеркального блеска — в них можно смотреться, как в воду.

Серые глаза, глубокие, как омуты — смотрели на Аманду без выражения. Но внутри них — там, где человеческий глаз не видит — тлел огонь.

— Она жива? — спросил Кевин.

— Да. Полностью. Физически здорова. Памяти нет.

— Память вернется, — он сказал это так, будто речь шла о погоде. — Кровь Киану в ней. Рано или поздно она вспомнит.

Аманда сделала шаг вперед, и свет упал на ее лицо — бледное, с резкими чертами, с тонкими губами, которые редко улыбались. Она была красива той холодной красотой, которая отпугивает, а не привлекает.

— Вы хотите, чтобы я продолжила исследования?

— Да. — Кевин подошел к другой криокамере.

Внутри — он.

Киану.

Белые волосы разметались по подушке — такие же пепельные, как у меня сейчас. Лицо спокойное, почти счастливое — будто он не умер, а уснул, увидев хороший сон. На правой руке — те самые татуировки. Переплетенные руны. Теперь такие же — на моей руке.

Кевин смотрел на брата долго. Молча.

— Он отдал часть себя, — сказал он тихо. — Эти татуировки... они были его меткой. Его сущностью. Он вплел их в нее, когда... когда она воскресала. Неосознанно. Или осознанно — кто знает.

— Без его крови воскрешение было бы невозможно, — кивнула Аманда. — Элайджа гений. Я гений. Но даже мы не смогли бы сделать это без того, что он вложил в нее.

Кевин улыбнулся — впервые за два года.

Улыбка у него была странная — не теплая, не холодная, а какая-то... потерянная. Будто он забыл, как это делается, и теперь учился заново.

— Аманда Стоун, — произнес он, растягивая слоги. — Элайджа Кроу. Вы — гении в сфере... как это называется?

— Нанки, — подсказала она. — Нанотехнологии. Регенеративная медицина. Но ваша кровь... ваша биология... это не наука, Кевин. Это магия. Чистая, древняя магия.

— Не важно, — он отмахнулся. — Главное — результат.Он повернулся к криокамере с Киану — последний раз перед уходом.

— Теперь нужна ее кровь, — сказал он. — Чтобы воскресить его. Кровь Миранды. Та, что течет в ней сейчас — с его меткой, с его сущностью. Она — ключ.

— Если она не вспомнит...

— Вспомнит, — перебил Кевин. — Я заставлю.

Он вышел из лаборатории, и его шаги затихли в коридоре.

Аманда осталась одна. Посмотрела на Киану — на его лицо, на белые волосы, на татуировки.

— Ты бы улыбнулся сейчас, — сказала она ему. — Сказал бы что-нибудь дурацкое. Разрядил обстановку. Ты всегда умел это делать.

Киану молчал.

— Светловолосый болван, — добавила она тихо. — С серыми глазами, в которых эти дурацкие золотые искорки. Гибрид. Полуоборотень, полувампир. И самый живой из всех мертвецов, которых я видела.

Она положила руку на стекло.

— Просыпайся, Киану. Твоя девочка вернулась.

---

Лес стонал.

Ветки трещали под ногами вампиров — десятки теней скользили между соснами, обнюхивая снег, землю, воздух. Их глаза горели в темноте красным, как угли в костре.

— След ведет на трассу, — доложил один из них — высокий, с длинными черными волосами, стянутыми в хвост. — Запах бензина, кожи, табака. Четверо — двое мужчин, две женщина.

— Кто-то из них знакомый? — спросил Кевин, не глядя на докладчика.

— Нет, господин. Целитель. Пахнет больницей.

— Хирург? — Кевин усмехнулся. — Интересно.

— Прикажете выследить?— Нет. — Кевин поднял руку — и все вампиры замерли, как по команде. — Пока не нужно. Пусть она думает, что сбежала. Пусть поживет... эту жизнь. Которую мы у нее отобрали.

— Но господин...

— Я сказал — нет.

Ищейки исчезли в темноте — бесшумно, как призраки.

Кевин остался один.

Он смотрел на трассу — туда, где снег уже почти замел следы фургона. Поднял воротник пальто — черного, длинного, почти до пят. Роза на лацкане алела, как капля крови.

— Миранда, — произнес он ее имя так тихо, что даже ветер не услышал.И исчез.

---

Маркус не спал уже третьи сутки.Он сидел на корточках у костра — в лесу, в глуши, где никто не найдет. Волосы спутались, отросли и теперь падали на лицо темными, жесткими прядями. Борода — седая, хотя ему было чуть больше тысячи лет — покрывала нижнюю половину лица.

Он выглядел как дикарь. Как зверь, который потерял стаю.

Рубашка — грязная, в пятнах крови. Не его. Тех, кто попадался на пути — оборотней, ведьм, вампиров из вражеских кланов. Он бросался в драку без разбора, без плана, без желания победить.

Он хотел проиграть.

Он хотел, чтобы кто-то сильный нашел его — охотники, совет старейшин, кто угодно — и вырвал его сердце.

Как он вырвал мое.

Маркус смотрел на огонь, и в отблесках пламени его лицо казалось маской — застывшей, пустой. Но внутри — там, где когда-то билась любовь, теперь зияла дыра.

— Мария, — прошептал он, и имя обожгло губы, как кислота.

Он все понял.

Понял, когда увидел ее улыбку — ту, которую она не смогла скрыть в момент, когда его рука вошла в мою грудь. Ту, которая растянула ее губы, когда я падала, истекая кровью, с его именем на губах.

Не его. Киану.

Я звала Киану.

Мария улыбалась. Потому что ее мать — Моргана — наконец отомстила. Отомстила за мужа, за отца, за ту жизнь, которую у нее отнял Александр Донариус — их отец. Отец Кевина, Маркуса и Киану.

А я была лишь орудием. Ножом в руках Морганы. Кровью на ее клинке.

Маркус закрыл глаза.

— Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня, Миранда.

Он не знал, что я жива.

Никто не сказал ему, что мое тело лаборатории.И когда я воскресла, Кевин боялся — боялся, что Маркус, узнав, что я воскресла, придет и... что? Закончит начатое? Или бросится к моим ногам, умоляя о прощении?

Кевин не знал. И потому молчал.

А Маркус страдал. Два года. Днем и ночью.

Он ходил по лесам, как призрак. Нападал на врагов, но никогда не убивал до конца — оставлял их в полуживом состоянии, чтобы они привели подкрепление, чтобы кто-то наконец прикончил его.

Никто не приходил.

Он был слишком силен для них. Слишком страшен. Легенда, о которой рассказывали шепотом — тысячелетний вампир, который сошел с ума и ищет смерти.

Но смерть не приходила.

Смерть боялась его.

---

— Вы не можете здесь спать, мисс.

Лидия открыла глаза.Она сидела на пластиковом стуле в коридоре госпиталя, поджав под себя ноги. Шапка с помпоном съехала набок, очки сползли почти до кончика носа. Во рту пересохло, шея затекла.

— Я... — она моргнула, пытаясь понять, где находится.

— Лидия, — голос Демиана прозвучал откуда-то сверху. — Я говорил тебе идти в комнату ожидания. Там диван.

— Я не хотела оставлять ее одну, — Лидия потерла глаза. — Как она?

— Спит. Медсестра сказала, что температура пришла в норму. Завтра утром невролог ее посмотрит.

— Анализы?— Капельницу поставили с физраствором и витаминами. Обморожения нет — чудо, учитывая, что она босиком по снегу шла. Признаков травмы головы тоже нет.

— И что это значит?

Демиан сел рядом. Стул жалобно скрипнул под его весом.

— Это значит, что амнезия — психогенная. Органических повреждений нет. Ее мозг... просто заблокировал воспоминания. Как защитный механизм.

— То есть она сама не хочет помнить?

— Или не готова.

Лидия замолчала. В коридоре было тихо — только где-то далеко, за несколькими дверями, пикал монитор, и слышались приглушенные голоса ночной смены.

— Томас звонил, — сказала она. — Они в отеле. Спросил, как у нас дела.

— И что ты сказала?

— Правду. Что она спит, что ты договорился с неврологом, что мы остаемся до утра.

— Он волнуется?

— Очень, — Лидия посмотрела на Демиана. — Он рассказал мне кое-что. Пока ты разговаривал с доктором.

— Что именно?

— Прошлое. Общее. С ней.

Демиан не спросил — что именно. Не его история, не его тайна.— Он любит ее до сих пор? — спросил он только.

Лидия долго молчала.

— Не знаю, — ответила наконец. — Может быть. Но не так, как она думает. Не романтически. А... как вину. Многолетнюю, тяжелую вину, которую он носит в себе и не может сбросить.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Что он выберет ее. Если она вспомнит.

Лидия улыбнулась — той самой улыбкой с ямочками на щеках, но в глазах была грусть.

— Нельзя выбрать то, что никогда не было твоим, — сказала она. — Я люблю Томаса. Но я знаю — часть его сердца всегда принадлежала ей. И не потому, что он хочет быть с ней. А потому, что он не может простить себе то, что сделал.

— И что же он сделал?

Лидия покачала головой.

— Это не мне рассказывать.

Они замолчали. Свет в коридоре мигнул — дежурная лампа перешла в эконом-режим. Где-то за окном все еще падал снег.

Никто не заметил тени.

Она скользнула по коридору бесшумно, быстрее, чем глаз мог уловить. Мимо поста медсестер — та как раз отвернулась, чтобы налить себе кофе. Мимо палаты с пожилым мужчиной, который спал с открытым ртом. Мимо двери, за которой кто-то тихо стонал во сне.

Остановилась у палаты номер двенадцать.

Кевин возник из темноты, как призрак — бесшумный, плавный, опасный. Его костюм не помялся, туфли не скрипнули. Роза на лацкане алела, как маяк в полумраке больничного коридора.

Он не вошел — просочился.

Дверь открылась и закрылась без звука — будто и не открывалась вовсе.

Палата.

Белые стены. Белый потолок. Окно, за которым снег. И койка, на которой свернулась она.

Миранда.

Кевин замер у двери.

Он видел ее мертвой два года. Видел белое лицо, закрытые глаза, неподвижную грудь. Видел, как Аманда вживляет в ее тело нанороботов, как Элайджа капает в вену кровь Киану, как запускается сердце — сначала слабо, с перебоями, потом ровно, сильно, как у живого человека.

Он присутствовал при воскрешении,точнее при попытках воскресить.

Но сейчас — сейчас она была живой.

Ее грудь поднималась и опускалась — медленно, глубоко. Ресницы дрожали — ей снилось что-то. Губы шевелились — она произносила слова, которые он не мог разобрать.

На ее правой руке — татуировки. Те самые. Его брата.

Кевин подошел к койке.

В руке он держал розы — три алых бутона, перевязанных черной лентой. Он взял их из своей оранжереи за час до этого — свежие, пахнущие утром и землей. Амандa сказала — роза символизирует тайну. И молчание.

Он положил цветы на тумбочку.

— Миранда, — прошептал он.

Она не проснулась.

Кевин сел на край койки — осторожно, чтобы не разбудить. Кровать скрипнула под его весом, но она спала — слишком глубоко, слишком беззащитно.

Наклонился.

Почувствовал ее запах — тот самый, который сводил его с ума в первые дни. Кровь охотника. Кровь, которая позволяла вампирам не гореть на солнце. Кровь, которая притягивала его как наркотик.

Ее губы были приоткрыты — розовые, чуть потрескавшиеся от холода и обезвоживания.

Кевин закрыл глаза.

И поцеловал ее.

Легко. Почти невесомо. Губы коснулись губ — на секунду, на миг, на выдох.

Она не проснулась.

Он отстранился — ме-едленно, будто отрывал себя от нее силой. Его карие глаза были закрыты — из-под ресниц выкатилась слеза. Одна. Прозрачная, соленая, человеческая.

— Отдыхай, Миранда, — сказал он шепотом. — Поживи пока этой жизнью. Которую мы у тебя отобрали.

Он встал. Посмотрел на нее — на белые волосы, разметавшиеся по подушке, на худые плечи, на сжатые в кулак пальцы.

— Когда вспомнишь — приходи, — добавил он. — Киану ждет тебя.

Пауза.

— И я тоже буду ждать.

Он исчез так же бесшумно, как и появился — тень, скользнувшая в ночь.

Розы остались на тумбочке. Алая капля на белом фоне.

Лидия ничего не заметила. Демиан не услышал. Медсестра не увидела.

Только мои ресницы дрогнули — чуть сильнее, чем от сна.

И на губах остался привкус — крови, роз и тысячелетней тоски.

---

В коридоре пикнул монитор.Снег все падал.А я спала — и не знала, что мир уже нашел меня.

---

Стеклянная комната.

Утро пришло не через окно — оно вползло под дверь вместе с запахом кофе и дезинфекции.

Я открыла глаза и первую секунду не поняла, где нахожусь. Белый потолок. Белые стены. Белый свет, который гудел где-то над головой, как рой насекомых. Больница. Правильно. Госпиталь Святого Креста. Меня привезли вчера. Или сегодня? Время потеряло форму.

Медсестра — та самая, с седыми кудряшками — уже возилась у тумбочки, проверяя какие-то бумаги. Увидела, что я проснулась, и улыбнулась — профессионально, но не холодно.

— Доброе утро, мисс Гриффин. Как спалось?

Я села на койке. Больничная пижама сбилась, халат сполз с плеча. Поправила.

— Не помню.

— Это нормально, — она налила воду в пластиковый стаканчик, протянула мне. — Сны часто не запоминаются после таких состояний. Невролог придет через час. А пока — завтрак.

Она указала на поднос, который я не заметила: овсянка, тост, яблоко и чай в одноразовом стакане. Еда выглядела как картинка из дешевого каталога — слишком идеальная, чтобы быть настоящей.

— Спасибо, — сказала я, хотя желудок сжался при виде еды.

Медсестра ушла. Я осталась одна с завтраком и мыслями, которых не было.

Потому что в голове — пустота. Абсолютная, стерильная, как эта палата.

Я съела овсянку. Она оказалась теплой, сладковатой — мед, наверное. Или сахар. Или просто обман языка, который не помнил, как должна выглядеть настоящая еда.

Тост я не тронула.

---

Невролог пришел ровно через час.

Высокий, худой, с жидкими седыми волосами, зачесанными на лысину. Белый халат сидел на нем как на вешалке — плечи слишком узкие, рукава слишком длинные. Очки в золотой оправе, тяжелые, сползали на кончик носа, и он то и дело подталкивал их указательным пальцем.

— Мисс Гриффин, — он пожал мою руку — сухо, быстро, будто боялся замараться. — Доктор Харрис. Демиан рассказал мне вашу историю. Очень... необычная.

Он усадил меня на край койки, посветил фонариком в глаза — сначала в правый, потом в левый.

— Реакция на свет нормальная. Зрачки сужаются. Хорошо.Потом — попросил коснуться пальцем носа, сначала правой рукой, потом левой. Я сделала.

Потом — провести по пятке левой ноги большим пальцем правой. Я сделала. Потом — улыбнуться, нахмуриться, показать зубы.

— Лицевая мимика сохранена. Мышечный тонус в норме. Рефлексы...

Он ударил меня молоточком под коленку. Нога дернулась.—

...присутствуют.

Он отложил молоточек, снял очки, протер их полой халата. Посмотрел на меня — устало, с той профессиональной жалостью, которую врачи носят как щит.

— Физически вы здоровы, мисс Гриффин. Эмоционально — тоже, насколько я могу судить без полного психологического обследования. Ваша амнезия — диссоциативная. Это значит, что мозг не поврежден. Он просто... заблокировал воспоминания. Как компьютер, который завис и требует перезагрузки.

— Когда они вернутся? — спросила я.

— Не могу сказать. Может быть, через день. Может быть, через год. А может быть, никогда, — он надел очки обратно. — Но я склоняюсь к первому варианту. Вы слишком молоды, чтобы ваша память стерлась навсегда. Слишком... живая.

Живая.

Слово повисло в воздухе. Я посмотрела на свои руки — на татуировки, на белые пальцы. Живая. Да. Я дышу. Сердце бьется. Кровь течет по венам.

Но внутри — пустота.

— Вы можете покинуть больницу, — сказал доктор Харрис. — Демиан возьмет на себя формальности. Если у вас появятся головные боли, тошнота, галлюцинации — немедленно вернитесь. В остальном — вам нужен отдых и покой. И, возможно, психотерапевт.

Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Я осталась одна.

---

Демиан пришел через пятнадцать минут. С ним — Лидия.

Она была в том же свитере, что и вчера, но волосы зачесаны в небрежный пучок, и на щеках появился румянец — или от тепла, или от волнения.

— Ну что? — спросила она, не дожидаясь моего ответа. — Доктор сказал, ты здорова!

— Сказал, — я кивнула. — Память может вернуться. А может и нет.

— Вернется, — Демиан подошел к окну, посмотрел на улицу. — Органических повреждений нет — это главное. Память не железная дверь, она просто... заперта. Нужно найти ключ.

— А где ключ? — спросила я.

Он обернулся. В его карих глазах мелькнуло что-то — тень, невысказанное, то, что он не мог сказать вслух.

— Не знаю, — ответил он. — Но мы поможем тебе его найти.

Лидия села на край койки, взяла меня за руку — ее пальцы были теплыми, шершавыми от постоянного мытья посуды и игры на клавишах.

— Демиан вызвал такси, — сказала она. — Поедем в отель. Томас и Кэролайн уже там.

— Я поеду с вами?

— Конечно, — она улыбнулась, и ямки на щеках стали глубже. — Ты поживешь у нас, пока не решишь, что делать дальше. У тебя нет ни документов, ни денег, ни... ничего. Но у нас есть место в номере. И лишняя кровать.

— Но вы парами...

— Девочки отдельно, мальчики отдельно, — Лидия пожала плечами. — Демиан решил. Он сказал, что так будет правильно. Я не спорила.

Я посмотрела на Демиана. Он стоял у окна, засунув руки в карманы брюк — черные, строгие, даже в такой ситуации он выглядел как врач, который собирается на операцию. Сосредоточенный. Спокойный. Надежный.

— Почему вы помогаете мне? — спросила я. — Вы меня не знаете. Я для вас — чужая.

— Ты не чужая, — ответил Демиан. — Ты — человек, который замерзал на дороге. Этого достаточно.

Лидия кивнула. В ее глазах блестели слезы — или показалось.

— Идем, — сказала она, вставая. — Такси ждет.

---

Такси оказалось черным седаном с кожаными сиденьями и водителем, который не произнес ни слова за всю дорогу. Только включил приемник — играла старая песня, которую я не узнала. Гитара, голос, слова о любви и разбитых сердцах.

Я села на заднее сиденье между Лидией и Демианом. Лидия взяла меня за руку — машинально, будто мы знали друг друга годами. Демиан смотрел в окно. Я смотрела в свое отражение в стекле.

Белое лицо. Белые волосы. Белые глаза — нет, не белые. Карие. Мои. Но чужие.

Машина ехала по заснеженным улицам Беннингтона. Город просыпался — люди в пальто и шапках спешили по своим делам, дворники счищали снег с тротуаров, дети в пуховиках лепили снежков и кидались ими в витрины магазинов.

Обычная жизнь.

Которой у меня не было.

Я отвернулась от окна.

— Демиан, — спросила я. — Ты звонил моим родителям?

Он замер. Секунда. Две.

— Звонил, — ответил он тихо.

— И что они сказали?

Пауза стала длиннее. В салоне было слышно только шуршание шин по снегу и голос певца из приемника.

— Это не телефонный разговор, Миранда, — сказал Демиан, не поворачиваясь. — Давай сначала доедем до отеля. Там всё обсудим.

— Что значит — всё обсудим? — я почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжелое, вязкое. Не страх. Не злость. Предчувствие.

— Скоро узнаешь, — ответил он.

И замолчал.

Лидия сжала мою руку крепче.

Я не стала спрашивать больше.

---

Отель назывался «Беверли-Уилшир».

Высокое здание из стекла и бетона, с колоннами у входа и золотыми буквами на фасаде. Швейцар в ливрее открыл дверь такси, помог выйти. Лидия заплатила водителю — я видела, как она отсчитала купюры дрожащими пальцами.

— Не переживай, — сказала она, заметив мой взгляд. — Контракт всё покрывает. Даже такси.

Внутри было тепло и пахло дорогим парфюмом — ваниль, сандал, что-то цветочное, слишком сладкое. Люстры свисали с высокого потолка, сверкая хрусталем. Пол был мраморный, черно-белый, в шахматную клетку.

Я шла босиком.

Больничные тапки — на резиновой подошве, синие, с белыми полосками — скользили по мрамору, и я боялась упасть. Демиан взял меня под локоть.

— Держись за меня, — сказал он.

Мы поднялись на лифте на пятый этаж. Коридоры были длинными, с мягкими коврами и бра на стенах. Комнаты — с золотыми табличками, на которых были выгравированы номера.

— 512, — Лидия остановилась у двери. — Номер парней.

Она постучала — три удара, коротких.

Дверь открыл Томас.

Он был в джинсах и серой футболке, волосы влажные — видимо, только что из душа. Увидел меня — и замер. Как вчера. Как тогда, на трассе.

— Миранда, — выдохнул он.

— Здравствуй, Томас, — сказала я.

Он хотел что-то добавить, но в это время из глубины номера выбежала Кэролайн — в том же синем халате с пандами, но с уложенными волосами и легким макияжем. Глаза уже не такие больные — темные круги уменьшились, румянец появился.

— Вы приехали! — она обняла меня — неловко, порывисто, будто мы были старыми подругами. Я не знала, что делать с руками. — Проходите, проходите, я заказала завтрак, хотя уже почти обед, но разницы нет, главное — что вы здесь!

Она тянула меня за руку в номер. Я пошла.

Номер был большим — гостиная с диванами, креслами и журнальным столиком из темного дерева. Две спальни — двери открыты, видны кровати с белыми покрывалами и горы подушек. На стенах — картины в тяжелых рамах: морские пейзажи, лошади, цветы.

Томас закрыл дверь.

— Все здесь, — сказал он. — Можно начинать.

— Что начинать? — спросила я.

Он посмотрел на Демиана. Тот кивнул.

— Садись, Миранда, — Томас указал на диван. — Нам нужно поговорить.

Я села. Кэролайн села рядом — слишком близко, ее колено касалось моего. Лидия села в кресло напротив, сложив руки на коленях. Демиан остался стоять у окна — широкие плечи, скрещенные руки, лицо сосредоточенное.

Томас сел напротив меня — на журнальный столик, так близко, что я чувствовала запах его шампуня. Мята. И что-то горькое. Табак.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — начал он. — И это будет трудно. Для нас обоих.

— Рассказывай, — сказала я.

Он глубоко вздохнул.

— Демиан позвонил твоим родителям.

У меня екнуло сердце. Или показалось.

— Твои родители — хирурги, — продолжил Томас. — Они работали в Англии, в клинике Святого Томаса в Лондоне. Отец — торакальный, мать — нейрохирург. Они... — он запнулся. — Они уволились три года назад.