Ядвига. Новая сказка о Берегине

— А ты приглядись. Какой здесь лес чистый, зелёный, сочный. Несмотря на топи да болота — видна рука хозяйская. Вот с ней и интересно словом перемолвиться. Не знакомы мы, не порядок.

Шли недолго, но дорогой, ведомой одной лишь шишиге. Лукавила, конечно, Яда — и сама бы путь нашла, да больно интересно ей в лесу этом стало. С душой хранят его от чужих глаз, с заботой. Хочется поглядеть, кто тут так старается.

Полчаса минуло — и вышли они к болоту. Большому, как озеро, всё в тине, в ряске зелёной. Лягушки переквакивались со всех сторон — голосисто, согласно, будто хором песню тянули. Шишига на камешке у бережка замерла, голову склонила и зашептала что-то под нос. То ли воде, то ли воздуху, то ли самой себе — не разобрать.

Ядвига остановилась, глаза прикрыла, к силе потянулась. И чужой силы тут немало было. Она своей будто постучалась к ней — приглашающе, чтобы дверь отворили и поговорить вышли.

И тут лягушки притихли. Шишига голову в плечи втянула, замерла, не шелохнётся.

Чуть далее от берега из воды показалась сначала макушка — с короной кривой, старой, но зубья острые торчат, да каменья тусклые в них видно. Дальше — лицо девичье, глаза тёмно-зелёные, болотные, и волосы в цвет. В них глубь такая, что и дна не видать.

Дальше — стан женский. Местами кожа, а местами — будто чешуя твёрдая: кусками на плечах, на груди, на запястьях, на животе, на бёдрах и щиколотках. Переливалась тускло в свете пасмурного дня. Шла она медленно, давая разглядеть себя во всей красе. Тина, будто платье, тело облегала — но бесстыдно так, обтягивая красивое, сильное тело.

— Береги-и-иня... — протянула она мелодично, словно вода зажурчала, переливаясь по камням.

— Ну здравствуй, коль не шутишь, — Яда улыбнулась ей. Но не тепло, как брату Багану, а более проказливо, с хитринкой в глазах.

— С чем пожаловала в топи? Надобно чего? — изогнула бровь девица зелёная.

Она уже вышла из воды и окинула взглядом Ядвигу, а после двинулась к мужчинам — плавно, покачивая бёдрами, тина на теле переливалась.

— Аль с подарками пришла? — насмешливо выдала дева болотная, останавливаясь напротив Ивана и Всеволода.

Иван и бровью не повёл — стоял рядом с Ядой, смотрел спокойно, без страха. А вот воевода нахмурился, глядя на бесстыдницу как на змею ядовитую.

— Прости уж, Дева Болотная, без подарков в этот раз, — молвила Яда. — Но с благодарностью. За нечисть ухоженную, за лес растущий зелёный, за землю, хоть и в топях, но плодородную.

Девица подмигнула воеводе — тот аж дёрнулся — и развернулась к Ядвиге:

— Что уж... Коль земли покинуть не могу, так хоть приглядываю. Мне здесь куковать, видать, не один век.

Ядвига изогнула бровь, на силу посмотрела — внимательно так. Помолчала, пытаясь понять слова девушки. И только через время молвила тихо:

— Уйти не можешь. Не пускает дальше леса тебя.

Болотная дева угрюмо кивнула.

— Что есть — то есть. Но всё за дело.

Ядвига с интересом смотрела на неё — и будто просила: продолжай.

— За грех, за дело запер меня тут отец. Вот и несу наказание по всей строгости, — в конце криво усмехнулась.

— Ты так смиренно наказание своё принимаешь? — спросила Яда просто, но сама ответа ждала.

Болотная дева помолчала, а потом кивнула:

— Да. Заслуженно. Поделом мне.

Яда понимающе кивнула, но улыбнулась — тепло, по-своему.

— Это правильно, что понимаешь и принимаешь.

Она помолчала, будто взвешивая что-то.

— Снять привязку к земле этой не могу. Не сего мира сила. Но могу её перенести. На живое. На себя, например.

Болотная дева нахмурилась:

— Зачем тебе это?

Ядвига усмехнулась лишь и руками развела:

— Считай это моей благодарностью.

Для Берегини не было преград в этом. Она благодарна была любому, кто внимал себя и других вокруг такими, какие есть, и заботился о ближнем и земле.

Девица же задумалась. Молчала долго — видно было, как в ней борются недоверие, надежда и что-то ещё, глубоко спрятанное.

— Как звать тебя, Болотная дева? — спросила Ядвига, пока та думала.

— Можешь звать меня... Топляна.

Яда тепло улыбнулась, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни жалости — только принятие.

— Значит, Ляной будешь.

Ещё один взгляд исподлобья — и кивок в согласие.

— Ладно, будь что будет, — выдохнула Топляна. — Тут я уже каждую травинку и волну знаю, лягушки вместо ближних. Буду рада, Берегиня, если позволишь с тобой путь продолжу, ежели привязку на себя возьмёшь.

Она решительно повернулась к Яде. И тут вмешался воевода.

— Берегиня... — голос его дрогнул, но он шагнул вперёд. — Знаю, что не велела ты мне слова говорить, но и молчать не могу. Выслушай, а потом что хочешь со мной делай. Негоже Берегине к себе нечисть привязывать!

У Яды даже ярость вскипеть не успела. Болотная дева уже стояла перед Всеволодом — в глаза ему смотрела, в самую глубь.

— Правильно говоришь, служивый, пра-а-авильно — тихо молвила Ляна. — Как ты там сказала, Берегинюшка? На живое? Так вот... делай на него.

Воевода судорожно вздохнул, но к его чести — не отступил. Ядвига подошла к Ивану и переглянулась с ним удивлённо, пока парочка рядом продолжала в гляделки играть.

— Ну что, Сева, — прочистила горло Яда. — Раз влез, то пожинай плоды языка своего несдержанного.

Всеволод лишь обречённо кивнул. Берегиня же подошла к Топляне, встав напротив. Глаза прикрыла, руки подняла — медленно, плавно, будто в воду входила. Воздух вокруг задрожал.

Сначала ничего не видно было — только лёгкое марево, как над костром в жаркий день. Но потом... из груди болотной девы потянулись нити. Тонкие, призрачные, цвета тёмной воды. Они вились, пульсировали, тянулись к земле, к воде, к каждому деревцу вокруг — и обрывались в никуда, привязанные к самому этому месту.

Ядвига вздохнула глубоко и протянула руки к этим нитям. Пальцы её засветились едва заметно — тёплым, золотистым светом. Она взяла первую нить — самую толстую, что шла от сердца Ляны. Та дёрнулась, забилась, будто живая, но Яда держала крепко, гладила её, успокаивала.

— Тсс... — шепнула она. — Потерпи.

Нить послушалась. Ядвига медленно, бережно потянула её — и стала обматывать вокруг запястья Всеволода. Тот стоял, не дыша и с большими глазами наблюдал за чудом вокруг. Когда нить коснулась его кожи, он вздрогнул — холод обжёг, но тут же сменился тупой, тянущей болью. Будто корни в руку врастали.

— Не дёргайся, — не поднимая глаз, бросила Яда.

Вторая нить — от ног Ляны, что держала её в трясине. Третья — от спины, четвёртая — от самых глубоких ран, что не давали покоя. Яда брала их одну за другой, пропускала через свои пальцы, очищала от чёрной тоски и привязывала к воеводе.

Каждое касание — и Всеволод бледнел всё сильнее. Губы сжимал, но молчал. Только жилы на шее вздулись, да кулаки сжались так, что ногти в ладони впились. Ляна же... менялась.

С каждым оборванным узлом она словно распрямлялась. Дышать стала глубже, глаза — светлее. Чешуя на теле бледнела, уступая место обычной коже. Даже тина, что покрывала её, будто сама собой осыпалась, открывая чистое тело.

Последняя нить — самая тонкая, что шла от самой души. Ядвига взяла её особенно бережно, подула на неё — и та сама, как живая, обвилась вокруг шеи Всеволода, спряталась под рубаху, нырнув к самому сердцу.

Всё стихло. Яда открыла глаза, устало выдохнула, повела плечами.

— Готово, — тихо сказала. — Теперь ты, Всеволод, за неё ответчик перед этой землёй. А ты, Ляна... вольна это место покинуть.

Воевода вздрогнул — не от боли, от имени. Впервые она назвала его не насмешливо «Севой», а по-настоящему, полностью, будто признавая теперь мужчина не просто воин, а тот, кто взял на себя ношу.

Ляна стояла, разглядывая свои руки. Чешуя ушла, тина осыпалась — и она осталась совсем нагая, как дитя в первый день жизни. Красивая, сильная, но без единой нитки.

Иван резко отвернулся, уставился в ближайшее дерево. Всеволод же, хоть и перекрестился машинально, но плащ свой с плеч снял и девушке протянул:

— На, прикрой срамоту-то.

Ляна приняла, закуталась, кивнула благодарно. В глазах её плясали искорки — впервые за сотни лет она чувствовала себя живой по-настоящему.

Шли назад той же дорогой, какой пришли. Ляна ступала легко — каждую кочку здесь знала, каждую тропку, каждый мшистый камень. Не проваливалась, не оглядывалась — просто шла, как по дому, который снился сотни лет. И тут из-за кустов высунулась лохматая голова.

Шуша. Глазищи зелёные — будто еще больше стали в пол-лица, смотрит на Ляну, переминается с ноги на ногу, решаясь заговорить. А потом вышла вся, за плащ бывшую хозяйку тронула:

— Ты... ты уходишь?

Ляна остановилась, присела на корточки, чтобы быть с ней вровень:

— Да, малая. Ухожу.

Шуша всхлипнула, утёрла нос грязной ладошкой:

— А я?.. Я тут одна останусь?

Ляна глянула на неё, потом на Яду. Та стояла поодаль, ждала, не вмешивалась.

— Можно? — тихо спросила Ляна, подходя к Берегине. — Она со мной всё это время была. Одна-одинёшенька. Не гони.

Яда улыбнулась — светло, по-своему, той особенной улыбкой, какой смотрела на всех "не таких":

— Не мне решать. Её выбор — тебе с ней быть или нет. Не неволю.

Шуша сначала не поверила — замерла, глазами захлопала. А потом как кинется Ляне и Ядвиге в ноги, как запричитает! Болотная дева подняла её, за руку взяла.

— Пойдём, малая. Вместе.

Бай с плеча Ивана фыркнул, дёрнул хвостом:

— О, ещё одна нахлебница! Теперь точно рыбы не хватит.

Когда вышли к своим, воины удивлённо переглядывались, перешёптывались. Ещё бы — ушли-то трое: Берегиня, Иван да воевода. А вышли аж пятеро. И прибавление какое необычное: две женщины. Одна — красивая, статная, с глазами зелёными, в плащ воеводы кутается. А вторая — маленькая, лохматая, уши торчат из косм голубых.

Воины поначалу дичились. Кто краснел, отворачиваясь, кто бледнел, кто и вовсе глаза прятал. Не привыкли к такому соседству. Всеволод цыкнул на любопытных — и те быстро сделали вид, что очень заняты сёдлами да подпругами.

А Ляна, едва увидела столько людей, оживилась ещё больше. Подходила то к одному, то к другому, расспрашивала, смеялась, словами перебрасывалась. Нрав у неё оказался лёгкий, свободный — не то что у Яды, которая больше молчала да наблюдала.

Шуша жалась к ней, но тоже потихоньку выглядывала, рассматривая людей да диковинных зверей, Индриков.

И тут — надо же — откуда ни возьмись, младшой из дружины. Парнишка лет семнадцати, конопатый, уши торчат не хуже Шушиных. Подошёл, мялся, мялся, а потом протянул ей узелок:

— На... рубаха моя запасная. И поясок. Я ростом мал, тебе впору будет.

Шуша приняла, уставилась на тряпицу, потом на парня, потом снова на тряпицу. И как разревелась! Люди, первый раз в жизни, ей подарок сделали. Не гнали, не били, не проклинали — а дали. Сами.

Ляна обняла её, вытерла слёзы, помогла одеться. Рубаха и правда пришлась в самый раз, а поясок два раза обернуть пришлось — худая больно Шуша, но ничего, затянули.

Всеволод тоже в сумках седельных пошуршал, подошёл к Ляне, протянул — рубаху тёплую, штаны простые на шнурке.

— На, — буркнул. — Переоденься. Я плащ подержу и покараулю.

Ляна не расплакалась, как Шуша, но растерялась. Стояла, смотрела на вещи в руках мужчины расширенными зелёными глазами, и будто не верила. Всеволод, не выдержав, сам ей всё в руки впихнул, за коня подтолкнул и дружине махнул — мол, отойдите, не глазейте.

Девушка стояла за животиной, плащом прикрытая от мужского любопытства, и гладила ткань пальцами. Давно она не видела одежды. Да и доброты столько за один раз, наверное, никогда не видывала.

А Иван тем временем к Яде подошёл. Помялся, кашлянул в кулак, потом решился:

— Берегиня... — начал осторожно. — Не могла бы ты ещё одного Индрика позвать? Вон сколько народу теперь. Тесно нам.

Яда глянула на него — без насмешки, но с усталостью.

— Заняты братья. Не буду попусту дёргать.

Иван задумался. Перевёл взгляд на Индриков, на Ляну с Шушей, на Всеволода, что возился у коня. А потом снова к девушке повернулся:

— Тогда давай я с тобой поеду. А на моего зверя Ляну с девчушкой посадим.

Ядвига удивлённо на него посмотрела — будто впервые увидела. Помолчала, потом коротко кивнула:

— Пусть так.

И отвернулась быстро, делая вид, что очень занята — гриву Индрику поправляет, хотя та и так лежала ладно. А щёки тёплым румянцем залило — Иван, если б глянул, заметил бы. Но он уже к Ляне пошёл, новость сообщать.

В дороге стало веселее. Ляна от воеводы не отставала — болтала без умолку, расспрашивала обо всём подряд: как тут люди живут, что едят, по ком скучают. Всеволод сначала хмурился, но отвечал. Без злости, даже с какой-то усталой терпеливостью. А Ляна слушала, кивала, и глаза её горели — так ей всё было внове, так всё любопытно.

Шуша рядом с ней на Индрике сидела, шею вытянула, вертела головой по сторонам. Деревья, птицы, облака — всё разглядывала, всему удивлялась. И то и дело дёргала Ляну за рукав: «А это что? А это?»

А впереди, на большом звере Яды, ехали Иван с Берегиней. Ядвига поначалу даже дышала реже. Сидела, пальцы мяла, спину держала прямой-прямой, будто кол проглотила. Такие странные ощущения — от близости, от тепла, от рук Ивана, что одной рукой её придерживал, а второй в гриву вцепился.

Если бы она спиной видеть умела — знала бы, что Иван то и дело косится на неё. Украдкой, но тепло. И улыбается.

— Надо бы ближе к речке остановиться, — осторожно начал Всеволод, косясь на Ядвигу. — Смеркается, а женщинам помыться надобно. Только не видно уже ничего.

Яда, пригревшись в руках Ивана, даже ухом не повела — дремала. Видно, усталость своё брала. Иван окинул местность взглядом. Справа лес, посреди дорога, слева поля — пусто, хоть шаром покати. Ни речки, ни ручья.

Тут кот влез. Бай с плеча Ивана свесился, жёлтые глазищи прищурил довольно:

— В паре вёрст отсюда, в лесу, речка нам параллельно вьётся. Как раз девам намыться, — он покосился на Ляну с Шушей, — а мне чтобы рыбы наловили. Заодно и уха будет.

И закрутились все в делах. Стоянку разбили чуть в полутора верстах, в лесу. Здесь уже болот не было — земля плотная, сухая, под деревьями мягко. Дружина охотно и споро раскладывалась: кто костры разводил, кто коней расседлывал, кто котлы готовил.

Иван девочек повёл к реке. Берегиня с ними пошла — не столько мыться, сколько за порядком приглядеть. Кот в предвкушении нёсся рядом, а то и впереди, путь указывая, хвост трубой, усы топорщатся.

Вскоре вышли к воде. Речка — не широкая, но чистая, быстрая, с песчаным бережком. В сумерках вода казалась тёмной, но всё равно манящей.

Девочки разделись донага и пошли купаться — подальше, за кусты. Берегине и нечисти ночь не страшна: даже в темноте лучше любой кошки видели.

Кот за ними по берегу — рыбу ждал. Шуша ему ловила да под ноги кидала. А он приговаривал довольно:

— Вот молодец, вот умница! Толк-то есть от тебя, оказывается. Моя ты любимая рыболовительница.

Всеволод же тем временем их нагнал. Оставил для девочек свежую смену одежды на поваленном стволе, крикнул негромко:

— Одежу чистую на берегу оставил! — и собрал рубахи, штаны Шуши и Ляны, в которых те ехали. Только под нос бубнил: — Ишь, тиной да рыбой воняет... Непорядок.

И пошёл стирать чуть вдалеке, ниже по течению.

Иван стоял рядом, спиной к воде, и слушал, как за кустами смеются, плещутся, как кот мурлычет да рыбу уминает сырую прям, нечищеную. А сам думал: хорошо. Как же хорошо. И только одна мысль царапала — у Яды сарафан один. Подол весь в дорожной пыли, в грязи, кое-где подпалины от костра. Надо в городе обязательно новый купить. Самый лучший.

Тем временем Ядвига Топляне волосы душистым мылом намыливала.

— Ваня-то хорош, — молвила Ляна, жмурясь от удовольствия. — Добрый мужик.

Яда нахмурилась, не понимая, к чему это болотница завела, но кивнула — хоть та и не видела. А Ляна продолжила, не унимаясь: