Ядвига. Новая сказка о Берегине

Анастасия Тихонова

Ядвига. Новая сказка о Берегине

Предисловие

Друзья мои, все мы с детства сказывали да слушали сказки. Всякие есть: где добро молодцы сражаются, где красны девицы слёзы льют, а где и нечисть лесная по ночам аукает. Одних героев мы по сей день помним, другие — и не всплывут в памяти, хоть захоти.

Да только у всякого сказа есть основа: былина ли, присказка ли, легенда ли старая. И герои в них схожие, да описаны по-разному — от времени ко времени, от сказителя к сказителю.

Так вот, не судите строго. Сказка сия — о старых героях, да в новом прочтении. О тех, кто в лесу заповедном живёт, о тех, кто с мечом приходит, и о тех, кого сама земля хранит.

Сказывают, было это в те времена, когда ещё не делили люди правду на свою да чужую, когда лес был жив, а вода — чиста...

Да что говорить. Сами всё увидите.

Добро пожаловать в сказ.

Глава первая

В темнеющем лесу стояла тишина. Да не та тишина, что мёртвой бывает, а живая, дышащая. Ветер гулял меж вековых стволов, ерошил листву, шептался с травами. И в этом шепоте, в скрипе ветвей, в тяжёлом вздохе мохнатых еловых лап — голоса.

— Молодец-то какой... — пропела тонко осинка.

— Опять окаянные в лес лезут, — проворчал старый дуб.

— Красивый, — вздохнула берёзка, склонив ветви.

— У, поганое! — буркнул можжевельник.

— Ранен, бедненький... — пожалела рябина.

— Поделом ему! — каркнул ворон с сухой вершины.

Ядвига слушала, не шелохнувшись. Стояла средь леса, как и сама часть его — такая же древняя, такая же живая. Сарафан тёмный, волосы распущены, глаза — карие, глубокие, без дна. И смотрела она на того, о ком лес шумел.

Мужчина лежал ничком, уткнувшись лицом в мох. Дышит тяжело, с присвистом. Как зашёл — лес его пропустил. А это не всякому даётся. Идти шёл, видно, долго. Силы кончились, разум помутился, да так и рухнул без памяти у корней старой сосны.

Ядвига разглядывала его молча. Чужие здесь не ходят. Лес не пускает. А этого — пропустил. Чаще детей пропускает, ибо чисты они помыслом. Али девушек, что от зла прячутся, от напасти бегут. Но чтобы мужа взрослого, в самой поре? Такого лес просто так не пустит.

— Как же ты сюда зашёл? — чуть слышно шепнула она, будто спрашивала не его, а сам лес. — Дивно.

Тишина. Только ветер качнул ветви, да где-то в глубине ухнул филин.

— А ты у леса спроси, — раздалось откуда-то сбоку, почти из-под ног.

Ядвига и не обернулась. Знала — кто. Бай сидел на поваленной берёзе, поджав под себя хвост, и щурил жёлтые глазищи на бессознательного молодца. Шерсть тёмная, лоснящаяся, когти выпущены — так, для порядку.

— Ты что ж это, Хранитель, прозевал чужака? — спросила девушка, не глядя на кота.

Бай зевнул, показав белые клыки.

— Я прозевал? Это лес его пропустил. Моё дело — за тобой ходить, за тобой и глядеть. А лес — он сам по себе. Коль пустил — значит, надо.

— Надо, — задумчиво повторила Ядвига. — Кому надо?

Кот спрыгнул с берёзы, бесшумно, как тень, несмотря на когти стальные, подошёл к лежащему, обнюхал его сапог. Скривился, мотнул головой. Девица помолчала, глядя на раненого. Потом вымолвила холодно:

— Добить может? Пошто мучаться будет.

Кот аж дёрнулся. Жёлтые глаза его округлились.

— Ты что в лесу совсем одичала? — зашипел он. — Чай, не каждый день гости чистые бывают. Помочь надо.

Ядвига повела плечом, будто сбрасывая наваждение.

— Чистый, — повторила она, и в голосе её проскользнуло что-то похожее на насмешку. — И с чего ты взял, что он чистый?

Бай обошёл лежащего кругом, осторожно, по-кошачьи, потянул носом воздух у самой головы.

— А ты сама погляди, — тихо сказал он. — Лес его пропустил. Не слышишь разве? Всё ещё гудит, всё ещё помнит, как он сквозь него шёл. Не дрался, не рубился, не ломился. Шёл, молил — и лес перед ним расступался. Такое не врут.

Ядвига закрыла глаза. Прислушалась. Лес и правда гудел — ровно, спокойно, без тревоги. Так гудят деревья, когда мимо проходит свой.

— Дивно, — выдохнула повторно— Блины из-за этого чистого сгорят, будь он не ладен! — молвила раздражённо, дёрнула носом, глянула на восток и, резко развернувшись, двинулась в ту же сторону.

А за нею — из веточек, из травы, будто из самого воздуха, соткался, сплёлся сазанок, вазянок. Пласт, на который само собою взметнулось тело мужчины и легло, как на родное. И поплыл вослед за девицей.

Бай же хитро хвостом дёрнул, жёлтые глазищи прищурил — и за хозяйкой, только шерсть мелькнула.

— Гости... Чудно́.

— Ишь ты... чистый, — шипела Ядвига, заходя в светёлку. — Лес его пустил, Бай умиляется, а у меня блины...

Она метнулась к печи, выхватила почерневший, дымящийся ком.

— Погорел! — рявкнула так, что с потолка пыль посыпалась. — Слышь, погорел! Из-за кого? Из-за этого...

Закончить не успела — запах гари пополз по всей светёлке, липкий, едкий. Девушка рукой махнула — будто ветер крылом ударил. Дым, что уже стлался по углам, разом собрался в тугой вихрь, крутанулся посередь избы, да и вылетел в окошко. Только ставни звякнули.

Второй рукой пальцами повела — едва шевельнула. Огонь в печи присмирел, унялся, лизнул полено и затих. Посуда, что на столе сиротливо стояла, сама собой поднялась, перелетела к стене и чинно устроилась на стеллажах деревянных. А на освободившееся место — пласт с мужчиной опустился.

Ядвига упёрла руки в боки, глянула на незваного гостя.

— Лежит... — выдохнула. — Красивый, чистый, лесной... А блины мои родненькие погорели!

Бай, успевший шмыгнуть в избу следом, уселся в углу на лавке, хвостом обмотался и жёлтыми глазищами сверлил хозяйку.

— Ты б его хоть умыла, — подал голос. — Чай, не скотина бездомная.

Она хмуро зыркнула на кота.

— Умыла... — передразнила. — Я ему, может, голову снять хотела, а ты — умыла.

— Хотела, да не сняла, — философски заметил Бай. — Значит, не судьба. А блины я не ем, ты знаешь.

— Зна-аю, — протянула Ядвига. — Рыбу подавай да сказки слушай.

Она ещё раз глянула на мужчину. Тот лежал тихо, даже не дёргался. Только грудь вздымалась — значит, жив.

— Ладно, — буркнула девушка. — Пусть пока полежит. Очухается — тогда и спросим, кто таков да зачем пожаловал.

Бай согласно моргнул.

— А блины? — осторожно спросил.

Ядвига закатила очи к потолку.

— Новые испеку! — рявкнула девица — А ты чего уселся? — обернулась вдруг к коту. — Вот и умой его, нечего без дела хвостом мести.

До следующего дня самого полудня провалялся мужчина в беспамятстве. Солнце уж в зените стояло, когда он глаза смог разлепить. Долго лежал, хлопал ресницами, привыкал к свету. Потом повёл головой — осмотрел светёлку.

Пахло деревом, сухими травами, едой домашней — ухой ли, похлёбкой ли. Вокруг просто, но уютно: лавки широкие, стол дубовый, стеллажи с горшками да плошками. Мебель вся из дерева, добротная, крепкая — видать, руками заботливыми делана. Приподнялся кое-как, на локтях опёрся. Глядь — а он на печи лежит, на взголовье мягком. Ногой дёрнул — проверить, целы ли.

— Чего дёргаешься, как припадочный? — раздалось недовольное откуда-то снизу. — Поспать не даёшь.

Опустил взгляд — а там на одеяле кот развалился. Тёмный, хвостом поигрывает, а глазищи блестят — в упор глядят, не мигают. Конечно Иван испугался. Сглотнул, но виду не подал. Говорящего кота он отродясь не видывал, но ведь и сам не на базар вышел, а в лес Тайный, к самой...

Додумать не успел — дверь хлопнула.

— Очнулся, чистый?

Мужик и рот раскрыть не успел. Девушка стояла на пороге — руки в боки, глаза тёмные, как омуты, смотрят в самую глубь. Волосы черны, аки ночь, лицом пригожа, да дюже строга.

— Вот и нечего валяться, — цокнула она. — Мне тут одного нахлебника хватает.

И зыркнула на Бая, который уже сидел рядышком с Иваном на печи, хвостом помахивал и жёлтыми глазищами лупал. Кот сделал вид, что не про него.

— Ты, Бай, не отворачивайся, — добавила девица. — Про тебя и говорю. На рыбу налегаешь, а дела не делаешь.

— Я? — обиженно протянул кот. — Я, может, всю ночь гостя сторожил. И умывал, кстати. Вона, шерсть мокрая до сих пор.

Иван перевёл взгляд с кота на девушку, с девушки на кота. Сглотнул.

— Слезай давай, — велела девушка. — Чай, не барин. Поешь — тогда и говорить будем, чего приперся…

Иван пошевелился, ноги свесил с печи. Бай тут же перебрался к нему на плечо, будто век там сидел.

— Легкий, — прокомментировал кот, усаживаясь поудобнее. — А говорили — воины нынче не те пошли.

Девушка больше ни слова не молвила. Только хмуро занялась делом. Дровишек в печь подкинула — затрещали, заговорили языками пламени. Снедь греться поставила — уху, что с утра сварила, уже и Бай успел нахлебаться, потому и дрых до полудня рядом с Иваном. Пирожки в печи проверила — достала один, пальцем тронула, осталась довольна. Посуду на стол расставила — ладно так, умело.

А потом как гаркнет:

— И долго ждать? Рожу умыть не хочешь и руки?

Мужик дёрнулся. Кот на плече недовольно мявкнул.

— Ты, это, — начал было Иван. — Я...

— Бай-то вылизывал, конечно, — перебила девушка и усмехнулась одними уголками губ. — Да только колодезная вода чище будет.

И стоит у таза с кувшином в руках, ждёт. Взгляд исподлобья, но в глубине очей будто искорка смеха прячется.

Иван, что заворожённо за девушкой глазами водил, торопливо с печи сполз. Столько сказать хотел — да будто язык отсох. Подошёл, зачерпнул воды.

А вода душистая, студёная — с рук бежит, аж пальцы ломит. Умылся раз, другой — сон как рукой сняло. Глаза прояснились, глянул на девицу иначе — не как на диво дивное, а как на хозяйку. Бросила она ему полотенце. Подхватил, вытерся — ткань пахла хорошо, свежо, будто на ветру сушили, а после в травах держали.

— Садись, чего встал, — буркнула незнакомка, кивнув на лавку.

Иван и сел. А на лавке уж Бай крутится, хвостом метёт, глазища то на Ивана, то в миску косится.

Мужчина рот раскрыл, слово хотел молвить, да девушка оборвала:

— Ешь молча.

Так за трапезой время и потянулось. Он ел с удовольствием — уха наваристая, духовитая, такая вкусная, что давно он такой на их землях угасающих не пробовал. Ядвига глядит, как мужик за обе щеки уплетает, и пирожки ему придвинула. Иван с благодарностью и их взял, вместо хлеба закусывал. Всё вкусно.

Яда же сидела напротив, в кресле деревянном, взвар травяной тянула неспешно да мужчину разглядывала. В мыслях: хорош, красавец.

Посмотрит на щетину — почти борода. На светлые волосы, на глаза яркие, голубые, что усталость, а красоты не убавила. На пальцы труженные, руки сильные, ростом велик — всю лавку занял.

Тут Бай фыркнул насмешливо. Ядвига глянула на кота — а тот жёлтыми глазищами лупает, смотрит на неё, всё видит, как она гостя рассматривает. И ухом ведёт, будто говорит: вижу, мол, всё, хозяйка.

Девушка отвернулась, в кружку свою уставилась. А щёки будто румянец тронул — то ли от взвара горячего, то ли от иного чего.

— Спасибо, Хозяйка, — Иван ложку отложил, на Ядвигу глянул с благодарностью. — Руки у тебя золотые. Вкусно так — даже мать в детстве не готовила.

Девица фыркнула, отвернулась будто невзначай, но в уголках губ тепло дрогнуло. Приятно, хоть виду не подаёт.

— Коли доел, то говори, что надо, — буркнула, пальцем по кружке постукивая. — Нечего тебе здесь делать.

Иван вздохнул тяжело. Бай тут как тут — под бок толкнулся, ласки запросил. Мужчина руку протянул, провёл мягко по тёмной шерсти. Кот зажмурился, затарахтел, как малый котёночек, хоть и велик зверь.

Иван же вроде здесь, а вроде и нет — взгляд в одну точку упёрся, мысли разбежались, время для него будто остановилось.

— Бай! — строго одёрнула Яда. — Гость-то простой, не привыкший к нечисти да люду волшебному.

Кот нехотя убрал голову из-под ладони, на хозяйку глянул обиженно, но спорить не стал — спрыгнул с лавки и уселся в углу, делая вид, что очень занят вылизыванием лапы. Ядвига на Ивана глянула — очнулся ли?

— Ну, язык отсох? — не так злобно, но настороженно поторопила девушка.

Мужчина тряхнул головой, будто скидывая морок. Глаза прояснились, собрался с мыслью.

— Берегиню я ищу, — начал мужчина. — Не будешь ли так добра сказать, где её найти?

— А ты кто таков, чтобы Берегиню искать? — фыркнула Яда. — Думаешь, каждому проходимцу она показаться должна?

Иван тяжко вздохнул, обречённо.

— Нет, — покачал головой. — Надеюсь лишь, что сжалится она и даст хотя бы речь держать. Пришёл я за помощью.

Ядвига криво усмехнулась, поставила кружку с взваром на стол и развернулась всем корпусом к мужчине. Глянула прямо, глаза в глаза — тёмные омуты в голубые озёра.

— Как тебя зовут?

— Иван, — ответил он, нахмурившись, но не раздумывая.

Девушка улыбнулась — хищно, остро.

— А знаешь, Иван, почему я люд терпеть не могу?

Иван замер. Глаза его непонимающе моргнули — разговор явно не туда пошёл. Он и рта раскрыть не успел, слова не нашёл, что ответить.

— Молчишь? — усмехнулась она. — Сказать нечего?

Встала, обошла стол, остановилась напротив.

— Так вы только и можете, что просить. Всю жизнь чуда ждёте с протянутой рукой, будто кто-то вам должен. А когда чудо приходит — вы его своими слепыми человеческими глазами не видите и гоните метлой поганой.

Голос её звенел, но не срывался на крик. Холодный, как осенняя вода.

— Вы зверья хуже. Они-то для своего рода всё делают, стараются и не надеются на других. У них каждый день — это сегодня: чтобы выжить и прожить достойно и не голодно. Вы же все на другого надеетесь, ждёте, вместо того чтобы взять и решить, накормить, помочь, постараться.

Она сплюнула в сторону.

— Люди... поганое племя.

И тут по коже у Ивана мурашки поползли. Будто сам воздух спёртым стал — дышать тяжело, грудь сдавило. Словно силой неведомой его к лавке прижало — ни рукой, ни ногой не шевельнуть. Сидит, как пригвождённый, и взгляда отвести не может от тёмных очей, что в самую душу заглянули.

— Яда... — раздалось предостерегающе из угла. — Пожалей.

Бай подобрался, жёлтые глазищи на хозяйку уставились, хвост перестал мести.

Ивана отпустило так же резко, как и придавило. Воздух сам собой в лёгкие хлынул, тяжесть с плеч спала. Ядвига лишь криво улыбалась, глядя, как он отдышаться пытается. Мужчина жадно вздохнул, провёл ладонью по лицу, собираясь с мыслями.

— Понимаю, — вымолвил наконец. — Что не без греха люди, не без черноты, не без злых умыслов. Не вчера родился. Многое видел, многое прошёл.

Он поднял глаза — голубые, без страха.

— Но даже среди черни есть свет. Свет, надежда и любовь. И ради этого стоит бороться. Потому что пока есть свет — не ослепнет последний человек.

В светёлке повисло молчание. Бай перестал дышать, уставившись на Ивана с новым интересом. Ядвига стояла неподвижно, и лицо её будто окаменело.

— Так зачем тебе Берегиня, Иван? — устало выдохнула девушка и отвернулась к окну.

Мужчина сжал руки в кулаки. Костяшки побелели.

— Просить буду, — глухо вымолвил он. — Хоть на коленях. Милости её и мудрости взывать.

Ядвига медленно обернулась. Хитро сощурилась, подошла ближе, наклонилась низко — лицом к лицу, так, что дыхание их смешалось.

— Ну смотри мне в очи, — тихо, но весомо молвила. — И проси.

— Я... — начал Иван и осёкся.

Словно молнией его поразило. Глаза расширились, дыхание перехватило. Она. Та, что кормила его, что уху варила, что пирожками потчевала. Та, что отоспаться дала, не прогнала, не убила. Та, что сейчас стоит перед ним, дышит в лицо и в очи глядит.

Берегиня.

Она и есть Берегиня.

Иван смотрел заворожённо в её глаза — тёмные, глубокие омуты, что будто манили к себе. Манили, тянули, в самую душу заглядывали.

— Ты... — только и смог выдохнуть он. — Ты и есть...

Девушка лишь веселилась — глаза её тёмные смеялись, хоть губы и были сжаты.

— Плохо просишь, — качнула головой. — Мольбы не слышу.

А мужчину будто прорвало. Затараторил, захлёбываясь словами, будто боялся, что передумает она, погонит прочь, не дослушав.

— Дева Берегиня! Смилуйся над людом простым! Над землями стонущими, над зверьём голодающим, над детьми хворыми! Погибают без тебя! Нет хозяйки земель — и земля умирает!

Девушка шагнула ближе, подняла руку — и палец её лег на губы мужчины, заставляя замолчать.

Иван замер. Вдохнул — и почуял аромат лесных ягод. Тот самый, что давно не чуял на своих землях. Запах спелой земляники, черники, малины — будто само лето к нему прикоснулось.

Ядвига смотрела в его глаза — небесные, будто голубой водой затопленные. Медленно, едва касаясь, провела ладонью по щеке, по колючей щетине. И отстранилась.

Прошла к креслу своему, села. Руки на животе сложила, прикрыла глаза — устало, тяжело.

— Больно громкие слова твои, — тихо вымолвила. — Сказывай дальше. Что у вас происходит?

И полился разговор. Берегиня задавала вопросы — короткие, точные, словно стрелы. Иван отвечал — развёрнуто, подробно, описывал всё до мелочей, будто боялся, что не поверит, не дослушает, а он не успеет рассказать самого главного. Бай перебрался к Ядвиге на колени, свернулся клубком, прикрыл глаза — но уши торчком стояли. Не видит, а слушает.

Говорили долго. Уж свет ушёл из светёлки, опускалась на лес ночь, синяя, густая, звёздная. Только огонь в печи потрескивал, да голоса людские тихо звучали среди деревянных стен.

В какой-то момент повисла тишина — задумчивая, тягучая, как мёд.

Девушка встала, скинув с колен недовольного этим Бая. Кот возмущённо мявкнул, но тут же устроился на освободившемся месте, делая вид, что так и задумано.

— Пойдём, Иван, прогуляемся, — бросила девушка, направляясь к выходу. — Коль не боишься.

Мужчина не мешкая поднялся. Заметался глазами по светёлке в поисках сапогов — а они тут как тут, у порога стоят, будто век там дожидались.

Он шёл за девушкой и не мог поверить, что вот она — перед ним. Та самая Берегиня.

Чёрные, лоснящиеся, длинные волосы легко двигались за ней, касались спины, плеч. Она ступала босиком по листве, по мху, по сухим веточкам — и ни одна ветка не хрустнула, ни один лист не шелохнулся. Бесшумно, будто дух лесной.

Иван перевёл взгляд и только тут заметил: в руках у неё ведро деревянное, малое, лёгкое с виду. Споро перехватил его себе. Ядвига нахмурилась, глянула на мужчину искоса. А тот уже рядом шёл, нога в ногу. Она шла и думала.

Первый мужчина на её веку, кто пришёл не для себя просить. Не за животы, не за шкуру. За других. За люд простой, за детей хворых, за земли стонущие. А ведь ненавидела она люд.

Тех, что когда-то мать её предали. Тех, что гнали беременную по лесам, по полям, по дорогам, пока силы не оставили. Тех, из-за которых она сама ребёнком одна в лесу росла — где в няньках кот да деревья, где вместо колыбельной — ветер в кронах.

Когда сила пришла, никто советом не помог. Никто руки не подал, не научил, не оберег дал. Сама всё — через боль, через кровь, через бессонные ночи.

А они всё приходили. И каждый раз: дай, дай, дай...

Дай урожая. Дай дождя. Дай защиты. Дай, дай, дай.

И ни разу — что тебе надо, Берегиня? Чем помочь тебе?

Иван шёл рядом, ведро нёс, молчал. Не лез с расспросами, не тараторил, не оправдывался. Просто шёл. Был рядом. Ядвига покосилась на него снова. Светлые волосы в темноте серебрятся, глаза голубые даже ночью видно, шаг твёрдый, рука на ведре крепкая.

Первый такой.

Вышли они к реке, когда уж совсем темно было. Тут будто сам лес дышал иначе. Луна казалась ярче, чем в иных местах, светлячки над берегом роились, освещая пространство мягким, зеленоватым светом. Встали у самой воды. Не прошло и минуты, как девушка заворчала:

— Ну и чего стоишь, глаза лупишь? Мойся давай.

Мужчина удивлённо посмотрел на Берегиню, потом на речку, потом снова на неё. А после глянул в ведро — будто только сейчас увидел, что там: кусок ткани чистой лежит, мыло душистое и мочала. Ядвига фыркнула, отвернулась, отошла недалеко и на бревно села — спиной к нему.

И не увидела она, как Иван тепло улыбнулся. Как вдохнул запах мыла душистого, зажав кусок в ладони. А после скинул одежду — и с берега, с разбегу, нырнул в воду.

Вынырнул — и замер от удивления.

Вода была не холодная. Не кусачая, не ледяная, хоть время ближе к осени уж. Она будто теплом его обволакивала, ласкала, принимала как родного.

Иван оглянулся. Посмотрел на девушку, что полубоком к нему сидела на бревне. Рукой со светлячками играла — водила пальцами, и те вились вокруг, не боясь, искрились в темноте зелёным светом.

И улыбалась. В простом платье, без каменьев, без росписи. Добротное, простое, старенькое даже — деревенское, с синим пояском. Но сама — неземная.

Мужчина смотрел на неё из воды, и сердце его билось часто-часто. Будто не девушка то сидела на бревне, а сама ночь обернулась человеком и улыбалась ему, играя со светлячками.

Луна серебрила чёрные волосы, светлячки плясали вокруг тонких пальцев, тени от деревьев прятались у ног. А она сидела простая, как любая деревенская девица, и в то же время — такая далёкая, такая нездешняя, что дух захватывало. Шептала что-то под нос — будто с деревьями говорила. А те к ней ветками склонялись и листвой шелестели, слушали.

Иван перевёл дыхание и ушёл под воду с головой — остудиться.

Ночью, когда он уже спал на лавке — на печь отказался лезть, ибо девушке на лавке спать негоже, а сам умостился как смог, — в светёлке стало тихо. Только потрескивали дрова в печи да Баюрово мурлыканье разносилось ровным, убаюкивающим гулом.

Ядвига сидела на своём кресле, глядя на спящего мужчину. Бай, успевший перебраться к ней на колени, жмурился довольно.

— Что думаешь, хвостатый? — тихо спросила она, поглаживая кота за ухом.

Бай приоткрыл один глаз, жёлтый, хитрый.

— А что думать? Вот я, когда рыбу хочу съесть — я ведь понюхаю сначала, проверю. Ты её выпотрошишь, приготовишь, и только потом я съем. Так и тут. Поглядеть надо, что да как.

Берегиня хохотнула тихо, чтобы не разбудить гостя.

— А как ты иногда прям у речки её жрёшь, в чешуе сразу, забыл? Не ждёшь, пока приготовлю.

Бай возмущённо дёрнул ухом.

— То совсем другое дело. То рыба. А это — человек. С человеком сложнее. Его сырым не съешь.

— И то верно, — зевнула Яда и, недолго думая, забралась на печь. Спать.

Утром проснулась — на лавке пусто. Только с улицы стук доносится. Тук... тишина. Тук... тишина.

Ядвига удивлённо с печи соскочила, к дверному оконцу прильнула. А там Иван — без рубахи — дрова её колет. Те самые, что девушка переработать не успела, хоть лес уж и подсобил, сухих поленьев поднёс в дар.

Зависла девушка. Глядит, как на спине мышцы от каждого удара перекатываются. Как остановился он, на солнце щурится, пот по лицу стекает. Как рукой мощной его стёр — и снова за дело. Полено с одного удара — вдребезги.

— Подглядываешь? — насмешливо проскрипел Бай, появившись откуда ни возьмись у самых ног.

Ядвига от окна отскочила, будто ошпаренная. Засуетилась, платье неловко поправлять начала — то рукав одёрнет, то пояс, то вообще непонятно чем занята.

— Чего выдумал, хвостатый! — шикнула на кота. — Завтрак пора готовить.

Девица скоро кашу сготовила, оладьи напекла. Вышла воды набрать из колодца, что рядом с избой стоял. А сама будто невзначай:

— Чего это ты, Иван, чем занят тут?

Мужчина обернулся, довольно ей улыбнулся. Весь в поту, рубаху на ветке повесил — сохнет постиранная. Грудь широкая, руки сильные, в ладонях мозоли.

— Труд силу даёт, — просто ответил. — Когда трудишься, вся чернь из тела выходит. И есть силы дальше двигаться.

Ведро с водой уже у крыльца поставила, собралась заносить — а он заметил:

— Не таскай ведро сама, тяжело. Оставь, я занесу.

Ядвига кивнула и ушла в дом обратно. Не сказала ему, что ей дрова порубить — одного взмаха руки довольно. Что лес сам ей сухие поленья подносит, только бери. А вода для неё и вовсе — как воздух.

Чудно ведь. Помогает ей. Она обернулась на лесенке:

— Завтрак готов.

Иван улыбнулся:

— Сейчас дровишки в поленницу сложу — и мигом к тебе.

Яда в дом залетела быстрее, чем надо. Ладошки к щекам прижала — горят. А Бай сидел на лавке, жёлтые глазищи на неё уставил, хитро так, довольно. И сметанку с тарелочки слизывал — не спеша, смакуя, будто говорил: всё вижу, всё знаю.