Ядвига. Новая сказка о Берегине

Мужчина шагнул к ней, прижал тепло, бережно — будто сестру, которую сто лет не видал. А в глазах его, лошадиных, больших, светилась такая преданность, что у мужиков дух захватило.

— Ну сказывай, как дела твои, справляешь? — спросила Ядвига, идя рядом.

Баган приобнял девушку за плечи — бережно, по-братски, и они двинулись к мужикам, к конюшне.

— Тяжёлые времена, сестрица, — вздохнул он, уши его дрогнули. — Но справляемся. Хозяин здесь умелый — такому грех не подсобить.

Зашли в помещение. Чисто. Не воняет, как в иных хлевах. Кони — хоть и не покатые, как у богатых людей, но и не такие паршивые, как у войска были. Гривы в косы заплетены, шёрстка чищена, сено жуют степенно, без жадности. Видно было — ухаживают здесь, любят.

Девушка довольно осмотрелась. Иван тоже прошёлся следом, подивился про себя: в дальней деревне, в гиблых местах — а зверьё так хорошо выглядит. Видать, не зря этот невиданый Баган тут старается.

Ядвига братца за локоток взяла и к своим Индрикам вывела. Баган подошёл, провёл рукой по гладкой тёмной шерсти, по длинной гриве.

— И ты, брат, здравствуй, — тепло молвил. — Давно не виделись.

Зверь мордой махнул, ушами повёл — мол, да, давно. Тоже рад видеть.

Поговорили они ещё немного о своём — о скотине, о кобылах, о прочем зверье, что по дворам держат. Баган рассказывал, Ядвига слушала, кивала иногда, а иногда и сама спрашивала — коротко, но по делу.

Хозяин и Иван в стороне стояли, дожидались. Мужик прямо так и стоял — ни прислониться, ни присесть. Чуял, видно, что сейчас проверка его идёт. Что здесь, в этой конюшне, у этих коней, судьба его решается. Не в бою, не в поле — а в том, как он за скотиной ходит, как хозяйство ведёт.

Иван рядом помалкивал, только поглядывал то на Ядвигу, то на хозяина. Тоже чуял — сейчас что-то важное произойдёт.

— Брат, присмотришь за нашими-то? — Берегиня кивнула на Индриков. — Ночь, а завтра в путь дальше отправимся.

Баган кивнул, уши его дрогнули.

— Конечно. Нам есть о чём поболтать, — усмехнулся он.

Обнял девушку ещё раз — крепко, по-родному. А после двинулся обратно в поле. Индрики — за ним. Ступали тяжело, но тихо, будто и не звери, а тени. И так и растворились в ночи. Будто и не было никого.

Девушка вернулась к мужикам и поманила за собой — обратно в деревню, к дому, где ночевать будут.

Там уж хозяйка на пороге дожидалась, извелась вся. В деревне, несмотря на сумерки, большой гул стоял — слышались топоры, смех, скрип половиц да телег. Жизнь кипела там, где ещё утром была только усталость и тишина.

Женщина улыбнулась и пригласила в дом неведомую девицу, которой зверьё невиданное подчинялось да войско повелевалось. В горнице уже стол накрыт был — просто, но от души: миски с кашей, ломти хлеба, крынка с молоком да соленья в плошках. Пахло домом, теплом, заботой.

За ужином лёгкий разговор завязался. Иван больше речь держал — про дорогу, про войско, про то, как земля гибнет. Хозяйка слушала, поддакивала, мужик её изредка слово вставлял. А Ядвига молчала. Только изредка рубила коротко, будто точки ставила.

Потому как в спину, в углу дома, за печкой, сама Смерть дышала. Ждала своего часа.

Девушка встала — и разговор затих. Она посмотрела на дальнюю дверь, прикрытую.

— Кто там?

Женщина горько глаза прикрыла. Хозяин нахмурился, дети затихли, вжались в лавку. Иван опасливо переводил взгляд с одного на другого.

— Дочь старшая... — выдавила из себя женщина.

— Пошли, — сказала Ядвига и, не спрашивая больше, двинулась к двери. Отворила и зашла.

В горнице пахло обречённостью. Тонкое, словно молодое деревце, тело девушки лежало, прикрытое одеялком. Глаза впалые, закрыты, дыхания почти не слышно.

Яда села с краю, рукой погладила девушку по голове, по щеке синюшной, почти прозрачной. В ответ — ни движения, ни вздоха.

Женщина и Иван зашли следом. Мужчина степенно осмотрел всё и девочку тоже, угрюмо нахмурился. Бай юркнул в прикрытую дверь, запрыгнул на кровать, уселся с другой стороны и тоже внимательно уставился на лежащую девушку — жёлтые глаза в пол-лица.

Берегиня взяла руку девушки — безвольную, ледяную — и прижала ладошкой к своей щеке. Глаза закрыла и замерла. Тишина повисла в доме.

С улицы ещё доносились звуки — топоры, смех, скрип телег, — но здесь, в этой маленькой горнице, даже дышали почти бесшумно. Те, кто в комнате стоял, и те, кто в горнице остался, — все затаились, боясь шелохнуться.

Долго сидела Ядвига, прижав холодную руку девушки к своей щеке. Шептала что-то изредка — тихо, обречённо, не надеясь на ответ.

Ночь уже вступила в свои владения. В горнице зашевелился хозяин, разгоняя детей спать, когда Ядвига наконец открыла глаза. Они даже в лунном свете из окна блестели — слезами.

Посмотрела она на женщину, что застыла в дверях. И будто немой диалог между ними произошёл — без слов, без звука. Материнское сердце всё поняло раньше, чем губы успели бы вымолвить.

Берегиня аккуратно, будто хрустальную, положила ладошку девушки на одеялко, погладила ещё раз — нежно, прощаясь. И встала.

— Бай... — голос её дрогнул, но она совладала с собой. — Убаюкай дитя.

И вышла, не оглядываясь. Иван только настороженно замер, не понимая, что случилось. Чуда не было. Девушка была почти трупом хладным — так и осталась. Он перевёл взгляд с пустого порога на постель, где кот уже улёгся рядом с умирающей, замурлыкал тихо, тягуче, как умеют только коты, когда чуют беду. Иван вышел в горницу. Хозяин уже сидел один, ссутулившись, глядя на огонь в печи. Ядвиги в доме не было.

А через пару минут следом женщина вышла. Подошла к мужу, обняла его со спины и прошелестела тихо, но Иван услышал:

— Ушла наша девочка... Наконец-то поплыла по тёплым рекам Яви.

И тут понял Иван — девочка умерла. В душе злоба взметнулась резко, яростно, обожгла изнутри. Выскочил он из избы, глазами вращая в поисках Ядвиги. А она сзади дома сиротливо пристроилась на лавке. Руки сложила безвольно на коленях, голову опустила.

Подскочил Иван к ней:

— Почему?! — голос сорвался. — Почему не спасла дитя это несчастное? Али силы для простых людей жалко?

Выплюнул — и тут же пожалел о словах своих. Потому что подняла она на него глаза свои тёмные, а в них — боль. И усталость такая, будто век не спала.

— А ты думаешь, Иван, что можешь с меня спрос держать? — горько усмехнулась. — Думаешь, в моей шкуре смог бы судьбами ворочать? Что я зажралась?

Голос её стал тихим, зловещим. И тут же рука взметнулась — пальцы впились ему в кожу, крепко, больно, чтоб не вырвался.

— Ну так смотри. Да почувствуй.

И взорвался красками мир перед глазами.

Замелькали картинки, будто сама жизнь перед ним развернулась. Девушка — та, что в комнате хладной лежала, — но только живая, красивая, румяная, смешливая. Бегала по двору, косу заплетала, матери помогала, отцу улыбалась.

А потом — как гасла она.

Как боролись родители, как целители приходили, шептали, травы давали, но смерть уже вцепилась в неё когтями и не отпускала. Гас цветок яркий — медленно, болезненно, день за днём.

Иван слышал крики её по ночам — от боли, от бессилья. Видел слёзы матери, что уткнулась в подушку, чтоб дети не слышали. Чувствовал всё на себе — будто сам с ней умирал. Сердце сжималось, воздух сгущался, дышать становилось нечем.

И увидел он Ядвигу.

Как она боролась. С природой говорила, упрашивала, требовала. Та силу свою последнюю отдавала, а девушка лила её и лила в этот цветочек некогда яркий, но угасающий. И без толку. Будто мимо проливалось всё. Сколько бы Ядвига ни пыталась — ничего.

Душа уже переступила порог Яви. А туда дороги живым нет. Всё, что могла Берегиня — это прекратить боль телесную в мире этом. И отпустить.

Картинка померкла. Иван стоял на коленях, сам не зная, когда упал, и смотрел на Ядвигу совершенно другими глазами. Подполз он к Яде, обхватил руками её стан, головой к коленям прижался.

— Прости... прости меня... — шептал не переставая, и плечи его вздрагивали. — Сколько же боли тебе приходится чувствовать? Каждый раз такой? От каждого цветка, от каждой травинки, что гибнет? Как же ты выдерживаешь?

Девушка молчала. Только руку подняла — и положила ему на макушку, на светлые волосы. Погладила — устало, бережно.

— А ты думал, Берегиня — это сидеть на троне да приказывать? — тихо спросила она. — Это чувствовать всё. Каждую былинку, каждую тварь живую. И знать, что не всех спасёшь. И жить с этим.

Иван только крепче обнял ее, и в темноте ночной, под звёздами, двое сидели на лавке — простая девушка в стареньком платье и воин, который только сейчас понял, как мало он знает о мире.

Утром стало ясно, что только детям в доме удалось поспать этой ночью хорошо. Иван то проваливался в сон, то выныривал из него, будто в реке тонул — хватал воздух ртом и снова падал в беспамятство. Слишком много всего в голове мешалось: и боль чужая, и глаза Ядвиги со слезами, и своя же злоба, что теперь камнем на душе лежала.

Когда наконец солнце встало, он вышел в горницу. Хозяева уже в делах были. Мать в комнатушке дочь в последний путь готовила — ещё четыре женщины сновали туда-сюда: кто еду принимал, кто готовил, кто стол накрывал и в доме, и на улице. Запахло блинами, кутьёй, киселём — поминальным.

Самого мужика-хозяина не было. Иван упросил, где он, — узнал, что ушёл к реке, с другими мужиками помост делать, чтобы дочь в последний путь проводить.

Ядвигу он так же не нашёл. Спросил у баб — не видели ли? Те махнули руками в сторону поля, мол, туда ушла, давно уж.

Тут его у избы изловил воевода. В одной рубахе, с топором в руках — видно, уже с утра трудился. Остановился, глянул хмуро:

— Не знаешь, что в доме-то произошло? Только Берегиня на ночь осталась, как смерть пришла сразу в стены.

Иван злобно зыркнул на главного своего:

— А ты с каких пор стал, как баба, сплетни собирать? Не знаешь — не мели чушь. Берегиня сделала всё, что могла, и даже больше.

Сплюнул и пошёл дальше, не оглядываясь. Вдалеке приметил лавки со снедью — деревенские мужики уже разложили товар, кто что смог вырастить на тощей земле. Иван вспомнил про босые ноги Ядвиги и заспешил туда — в надежде найти ей обувку справную, как себе обещал. Прошёлся по скудным лавкам.

Лучшее, что смог найти, — поршни. Мягкие, сшитые из одного куска кожи, с продетыми ремешками, чтобы обматывать вокруг ноги. Рядом прихватил и носочки беленькие. Хотел ещё сарафан новый или рубаху приглядеть, да не было ничего. Хоть бы кусок ткани нашёлся на пошив — так и того в лавках не оказалось.

Ну хоть так порадует. А в большом городе сыщет ей и одёжу поновее, и коты нарядные — настоящие, женские, какие она заслуживает.

Двинулся он с подарком в сторону поля, чтобы Ядвигу найти. Тем временем девушка сидела посреди поля. Руками в землю закопавшись, на коленях стояла и с силой говорила. Просила землю-матушку, колыбельные ей пела, уговаривала простить люд простой. Показывала, какие хорошие жители здесь живут, теплотой своей их обнимала.

И откликалась ей земелюшка.

Задрожала под ногами у жителей, будто от сна просыпалась. Все в деревне почуяли — замерли кто с топором, кто с ложкой, кто у колодца. Воздух переменился, теплом потянуло.

Иван ещё издали увидел маленькую фигурку посреди поля. А вокруг — чудо.

Пшеница колосилась, высокая, золотая, тяжёлыми колосьями клонилась к земле. Трава зеленела ярко, сочно, будто не было здесь никогда засухи. Ряды грядок с нехитрыми овощами — капустой, свеклой, морковью — тянулись ровно, радовали глаз.

Всё, что нужно деревенским жителям для сытной жизни, теперь росло здесь.

Иван хотел было к девушке подойти, но заметил Багана, который тоже за ней наблюдал. Подошёл, поздоровался. Баган ответил с той же теплотой и перевёл взгляд на свёрток в руках мужчины.

— Для сестрицы подарочек? — спросил парень, уши его дрогнули.

Иван нежно погладил ткань, где поршни да носочки лежали:

— Да, негоже ей ножки студить. Земля уже не греет так сильно, да и изобьёт по каменью кожу свою нежную.

Баган задумался. Не стал говорить, что для Ядвиги земля — что молоко тёплое с пенкой, никогда ей вреда не причинит. Пусть уж сам потом узнает, коли суждено. А девушка уже поднялась и навстречу им шла, руки от землицы отряхивала.

— И ты, братец, тут, — молвила тепло, подходя.

— Да, — улыбнулся Баган. — Старших братцев наших тебе вернуть пришёл. Просились больно к кобылам. Вон, глядь, теперь не хуже тех, что с воеводой пришли.

Все трое обернулись к другой стороне поля. Там уже жевали сочную траву кобылицы — преобразившиеся, с лоснящейся шерстью и живыми глазами. А Индрики стояли на страже, наблюдали за ними, словно за детьми малыми.

— Чтобы я без вас делала? — Ядвига тепло улыбнулась, глядя на брата. — Доброе сердце ваше — добро другим дарит. Спасибо.

Она помахала рукой Индрикам. Те обернулись, головы мотнули — будто приветствовали, и снова вернулись к своим подопечным кобылицам.

— Ну а ты, братец Баган, — Яда повернулась к нему, — счастлив ли тут?

Парень глянул на неё, уши его странно двинулись — дрогнули, прижались, снова встали торчком.

— Говорю же, стараемся, хозяева хорошие...

— Не про это я, брат, — перебила девушка, заглядывая ему в глаза. — Ты сам — счастлив?

Баган нахмурился. Помолчал, потом выдохнул:

— Дом тут мой, тепло от земли этой, от скотины. Но одному... тяжко.

— Понимаю, — тихо сказала Ядвига. — Лучше других понимаю. Подсоблю чем смогу. Не прощаемся.

Обняла его крепко, улыбнулась и пошла в сторону деревни, махнув Ивану — за мной, мол. Мужчина, прижимая к себе свёрток с обновками, зашагал следом.

В деревне люди не знали, как себя вести. С одной стороны — проводы девочки в последний путь, горе в доме, поминальный стол накрыт. С другой — земля, что столько лет сохла и мучилась, вдруг ожила. Задышала, зазеленела, силу дала.

Радость прорывалась наружу, как ни пытались её скрыть. Шепотками, которые не могли унять. Улыбками, что то и дело трогали губы, когда никто не видел. Глазами, что блестели не только от слёз, но и от счастья. И поклонами — украдкой, но всё чаще — в сторону Ядвиги, что шла по деревне босая, в простом платье, но теперь каждый знал: это Она. Берегиня.

— Иван, — окликнула девушка. — Передай воеводе: на сборы час им и выдвигаемся. Здесь нам больше делать нечего.

Мужчина кивнул, прижимая к себе свёрток, так и не отдав подарок, и свернул в поисках Всеволода.

Ядвига глазами нашла Хозяина. Тот сидел у дома на лавке, лопату обнявши. Значит, помост для последнего пути его дочери готов. Она подошла и села рядом.

— Спасибо тебе, матушка Берегиня, — глухо молвил мужик, не глядя на неё. — Что не мучилась дитё моё боле. Сил не было на это смотреть. Всё бы себе забрал, если б мог.

Яда помолчала, потом участливо сжала его ладонь, похлопала.

— Не кручинься. Всем мы пройдём то, что отмерено. Не больше, не меньше. Чужого взять нам не под силу.

Мужик кивнул благодарно, и снова замолчали. Вышла к ним и матушка — та, что дитя своё уже обрядила для погребального костра.

— Просьба у меня к вам есть, — начала Берегиня. — Даже не так. Одно наставление, а второе — просьба.

Она перевела дух.

— Багана, брата, Хозяин видел ты вчера. Он скотом вашим в деревне следит, делает что может, чтоб не зачахло зверьё, хищников гоняет. Коли жеребцов прикупите — то и приплод у кобыл здоровый будет. Вы ему в конюшне небольшие ясельки отделите. Сено там должно быть свежее, чистое. Раз в неделю забирать можете старое и давать зверью меньшему — оно целебное будет. Пока чтите Багана — скот цел будет и здоров.

Мужик и женщина кивнули, принимая слова.

— Но каждому тепло нужно, — продолжила Ядвига тише. — Родное, понимающее. Это только вы, люди, нас за нечисть считаете. А душа у нас такая же — не хуже и не лучше. Она посмотрела на матушку.

— Ты, хозяйка, поговори с девицами. Вдруг какая лошадей больше других привечает, зверьё любит, да не за мужем стоит. Вы ей расскажите про Багана, пусть почаще в поле с лошадьми выходит. Авось и сложится чего.

Она сделала паузу.

— Но деву предупредите: если решит себя связать с Баганом, то станет Вилой она. Среди простого люда ей места не будет. Выбор каждый должен сделать сам.

Закончила. Мужик поднял голову, глянул на неё с благодарностью и твёрдостью:

— Поняли тебя, Берегиня-матушка. Сделаю, как велишь. А жена моя с девками покумекает.

На том и распрощались. Дружина стягивалась, собиралась. Жители провожали — всех с благодарностью, нехитрую снедь в дорогу молодцам собрали. И каждый норовил к Берегине подойти, слово молвить, поклониться.

Но дева стояла в стороне, гладила своего Индрика по морде. Глаза закрыла, будто сил набиралась. Усталость в плечах засела — видно было, как тяжело ей далась ночь и утро.

Иван стеной рядом стоял. Не мешал, не лез с разговорами — просто был. Молчаливой поддержкой, надёжной защитой от чужих взглядов и лишних слов.

Лишь когда Яда на спину к зверю своему забралась, он решился. Достал из-за пазухи ткань с подарком, аккуратно узелки развязал. Стопу её отряхнул от пыли, носочек надел — сначала беленький, холщовый. А потом и поршень — на одну ножку, бережно, будто с хрупким сосудом обращался. И так же со второй повторил.

Ядвига смотрела на мужчину сверху вниз. Ни слова не говорила. Только щёки чуть румянец тронул — тёплый, живой. В глаза старалась строгость накинуть, да не выходило. Взволновал её поступок этот. И руки мужские, что бережно, словно самое дорогое, ноги её обували.

Вышли из деревни — и тут их нагнало злобное мауканье:

— Баюна забыли, ироды! Как посмели только?!

Дружина только головы втянула — каждый вспомнил, что кот говорящий и когти у него стальные. Иван Индрика своего по холке хлопнул — тот понятливо опустился. Мужчина соскользнул со зверя, подхватил кота и ловко закинул себе на плечо, где Бай мигом устроился, когти в кафтан вцепил. А Иван из кармана кусочек рыбки достал — видно, с утра припрятал — и скормил с ладони.

Когда двинулись дальше, кот ворчать начал:

— Вот, Ванечка, только ты меня и любишь! А она, окаянная, — Бай мотнул мордой в сторону Ядвиги, — всю душу в неё вложил! Вскормил, взростил, а она, почитай, батюшку своего забыла! В деревне глухой оставить хотела!

Ядвига усмехнулась, не оборачиваясь:

— А ты, Хранитель, дрыхни меньше. Кто кого сторожить должен?

— И что? — возмутился кот. — Ну прикорнул, умаялся! Столько сил на вас потратил — и хоть бы чуть благодарности!

— Всё, не ори, хвостатый, — отрезала Ядвига. — Чай, не собака, чтобы так разоряться.

Глава три

Следующие три дня селения по пути не попадались — ночевали в поле да в перелесках.

Ядвига только закрывала глаза, как проваливалась в глубокий сон, будто устала очень и никак не могла выспаться. Спала крепко, без снов, но и просыпалась всё равно не отдохнувшей — сила уходила в землю, в траву, в деревья, что тянулись к ней по обочинам.

А природа менялась.

Будто каждый стук копыта Индрика отбивал невидимый ритм, от которого всё вокруг постепенно оживало. Не так быстро, как в поле у деревушки, — более степенно, глубоко, основательно.

Жухлость уходила. Земля наливалась силой. Трава зеленела гуще, деревья расправляли ветви, даже воздух становился иным — свежим, живым.

Дружина ехала молча, только переглядывалась. Кто продолжал с дуру креститься украдкой, кто головой качал, но все видели: Берегиня своё дело делает. Лечит землю.

Ночью третьего дня, когда девушка уже более мирно спала, прижавшись к горячему боку Индрика, Иван и кот лёгкую речь вели. Всеволод с ними же у костра сидел — дюже интересен ему был говорящий кот. Всё косился, всё приглядывался, наконец решился:

— А ты только говорить умеешь или ещё чего?

Кот лениво валялся на скинутом кафтане Ивана — сытый, довольный, лапы к огню протянул.

— Чего ещё могу? — промурлыкал лениво. — Когти видишь?

И выпустил их на всю длину. В свете огня сталь блеснула холодно, остро.

— Вжик — и нет головы твоей, — добавил Баюн буднично, будто о погоде рассказал.

Всеволод сглотнул. Но палец протянул, когтя коснулся — осторожно, кончиком. И правда — стальной.

— А ещё убаюкать может, — прошептал Иван и встретился глазами с воеводой.

Всеволод не понял вроде, но переспрашивать не стал. Потому что увидел в глазах Ивана горечь — такую глубокую, что слова были лишними.

На следующий день пошёл дождь. Мелкий, противный донельзя — для людей. А для природы — благостный, живительный, долгожданный.

Ядвига ехала довольно, щурилась, подставляя лицо под капельки. Волосы её потемнели от влаги, прилипли к щекам, к шее, но она только улыбалась — светло, по-настоящему.

Кот под кафтан Ивана спрятался, только нос наружу торчал, да и тот недовольно пофыркивал оттуда. Дружина же в плащи куталась, ёжилась, кони их головы опустили, но шли бодро — им влага тоже в радость была.

— Яда, — Бай недовольно проворчал, — ну смилуйся! Это ты скалишься на воду, а мы тут страдаем.

Девушка оглянулась. Пальцами повела — легко, будто невидимые нити тронула. И дождь... дружину обходить стал. Вокруг — льёт, а над ними — ни капли. Будто невидимым куполом накрыло. Кони удивлённо головами прядают, воины друг на друга оглядываются, шапки снимают, проверяют — и правда, сухо.

Ядвига только улыбнулась хитро и поехала дальше, подставляя лицо дождю, что только для неё и лил.

Через пару часов дорога узкой стала — часть будто в лес упёрлась. Яда, не оглядываясь туда и двинулась. А дружина остановилась как вкопанная. Воевода Ивана окликнул:

— Вань, топи там! Не пройти войску по болотам, увязнут кони — только зверьё погубим и сами ляжем.

Иван кивнул и нагнал девушку в лесу.

— Берегиня, не смогут кони за тобой пройтись. Земли эти болотные — куда ступят не туда, и увязнут.

Яда оглянулась, посмотрела на дружину, что продолжала топтаться у кромки леса. Только воевода за ними на звере осмелился двинуться.

— Да, Сева, лес другой, картина всё та же, но хоть тебя запустил, — проказливо молвила девушка. — Ладно, вели своим, обождать. А мы дальше пойдём. Интересно мне с Хозяйкой познакомиться. А ты, коли не боишься, можешь присоединиться.

И поехала дальше. Воевода и Иван переглянулись. Последний пожал плечами и двинулся за девушкой. Всеволод же к своим метнулся, распоряжения оставил и пустился пару нагонять.

Чем дальше шли, тем болотистее становилось. Того и гляди — должны были увязнуть давно и Индрики, и кони. Но будто шаг их легче стал: как по ветру ступали, не приминался боле мох под копытами.

Всеволод только нагибался с седла, дивился, руками трогать пробовал — и правда, держит топь. Не проваливается.

— Ох, интересная же тут хозяюшка, — пробормотала Яда. — Проверяет нас на прочность.

Тут послышался смех — девичий, тонкий, но тут же оборвался. Берегиня сразу туда Индрика направила.

Из-за берёзки выглянуло нечто. Будто ребёнок нечесаный — худенькое, синюшное, в тине с головы до пят. Глазищи большие, голубые, испуганные. Уши висячие, как у лесного зверька, из спутанных волос торчат. Смеха уже не слышно — только смотрит во все глаза, боится и убежать не решается.

Индрик опустился, и девушка легко скатилась с него. Подошла к чудушку — неспешно, с мягкой улыбкой.

— Здравствуй, дитятко, — тихо молвила Яда. — Прости, не хотели напугать тебя. С хозяйкой вашей повидаться хочу — больно хорошо в лесу, благостно. Поблагодарить надобно.

Нечто опасливо выглянуло из-за деревца, уставилось на всех по очереди большими зелёными глазищами. Иван тоже спешился, на земь ступил, но ближе не подошёл — чуял, что не стоит пугать.

— Хозяйка злиться будет, — наконец выдало это чучелко тонким, почти детским голоском. — Боязно больно мне вас к ней вести.

Ядвига тепло улыбнулась, присела на корточки, чтобы вровень быть:

— Не боись. Я договорюсь с ней, не в первой.

Ребёнок задумчиво рассматривал её ещё мгновение — а потом кивнул и кинулся по кочкам резво, только космы нечёсаные замелькали между деревьями.

— Дальше пешком, — молвила Яда, оглядывая топь. — Зверей здесь оставим. Не будем испытывать чужое гостеприимство.

Она ступила на мох — мягко, бесшумно, будто век тут ходила. Пошла по следу, что недавно оставило чучелко лесное. Иван быстро её догнал.

— Кто это был? — спросил с интересом, оглядываясь на берёзку, откуда выглядывала шишига.

— Так шишига же, — буркнул Бай с плеча, озираясь по сторонам. — Чего непонятного?

Яда подтверждающе кивнула.

— А повидаться к кому идём? — не унимался Иван.

Девушка остановилась, обвела рукой вокруг: