Ядвига. Новая сказка о Берегине

Иван быстро закончил. Плечи ополоснул на улице колодезной водой из того самого ведра, что девушка у крыльца оставила, новое набрал, в дом занёс. Наготу сверху куском ткани прикрыл — той самой, что вчера вытирался, на плечи накинул.

Ели в тишине. Пока мужчина не спросил:

— Сметана вкусная — ложка стоит. Откуда?

Ядвига лишь отмахнулась:

— Сама сделала.

Иван удивлённо уставился на девушку, что спокойно ела кашу напротив. Берегиня. Та, что лесом повелевает. Та, что силу от отца получила. Та, перед кем воины на колени падать готовы. А она сметану сама делает. Диво.

Собирая тарелки после завтрака, Яда бросила будто невзначай:

— Дел у меня полно сегодня. Так что не мешайся под ногами.

Мужик тут же подхватился:

— Так давай я помогу.

Ядвига хмуро на него глянула, бровь изломила:

— Мне лес к отъезду подготовить надо. Чем ты помогать собрался?

Иван рот открыл ответить — и тут до него дошло. К отъезду. Значит, Берегиня с ним пойдёт. Счастье в груди закрутилось так, что не удержался мужчина — подхватил девушку на руки да закружил по светлице. Она только глазами хлопнуть успела. А после, опомнившись, виновато опустил. Повисла неловкая тишина.

Ядвига стояла, непривычная к таким чувствам внутри, и не знала, куда руки деть. А потом злобно спросила — будто ощетинилась:

— Считаешь, что люд там заслуживает этого шанса?

Иван глянул прямо, уверенно, без тени сомнения:

— Да. Клянусь жизнью своей.

Яда ядовито кивнула:

— Тогда ловлю на слове. За язык тебя никто не тянул.

Развернулась и ушла в лес, даже не оглянувшись. А мужчина остался стоять посреди светёлки. И только сейчас понял, какую страшную клятву он дал Берегине.

Иван крутился один до вечера. Успел и у лесенки к избушке две ступеньки на новые заменить. И воды ещё натаскал в дом. И дрова остальные порубил. И полы помыл. И дверь смазал, чтоб не скрипела. И грибов насобирал. И картошки с грибами нажарил.

А девушки с котом всё не было. Стемнело. Иван вышел на крыльцо, присел на верхнюю ступеньку, всматриваясь в лес. Ждал. Глаза слипались, но он боролся. А потом сдался — погрузился в беспокойный сон, сидя на последней ступеньке у двери.

Так и нашла его Ядвига ночью. Тронула за плечо — мужчина сразу проснулся, вскинулся.

— Кого караулишь? — тихо спросила.

— Так тебя ждал, — ответил Иван, протирая глаза. — Голодная ведь. Весь день не появлялась, да и ночь уже. Не страшно? Зверьё ведь дикое вылазит.

Девушка лишь устало вздохнула и, заходя в дом, молвила:

— Не видала я ещё зверья страшнее человека.

В руках у Берегини был посох из дерева, переплетённый ветками — будто те в объятиях замерли. А сверху камень горел малахитовый, переливался в тихих языках пламени из печки. Она его сразу в уголок трепетно убрала.

После Яда подошла к тазу. Мужчина, тихонько следовавший за ней, подошёл и полил ей воды из кувшина. Она сполоснула лицо и руки. А после опустилась в своё кресло.

— Ну угощай, — кивнула на стол. — Смотрю, похозяйничал тут.

Иван быстро накрыл на стол. Правда, холодное всё было — картошка поджаристая с грибами остыла за день. Но девушка ничего не сказала, молча ела.

Мужик себе листья мяты да смородины заварил — и девушке такую же кружку поставил. Придвинул поближе, молча. Сидел, грел пальцы о свою кружку, искоса поглядывал на Берегиню. Тишина в светёлке стояла уютная, тёплая. Только ложка о миску звякала, да дрова в печи потрескивали.

Тут дверь приоткрылась — и кот зашёл. Отряхнулся на пороге, как собака, от редких листьев в шерсти.

— А меня накормить? — тут же заявил усатый.

Иван лишь усмехнулся и подал ему тарелку с варёной рыбой — тоже днём подготовил, будто знал, что и Баюн голодный будет. Девушка только доела — а мужчина уже подхватился. Всю посуду в ведро собрал, на улицу вышел, перемыл и вернулся. Деловито так, споро, будто век этим занимался.

Ядвига лишь устало за ним наблюдала из своего кресла. А внутри будто лето грело — тёплое, уходящее.

На следующее утро Иван проснулся от шороха в светёлке. Открыл глаза, приподнялся на локте. На столе лежал мешок — основательный, кожаный, с лямками. Рядом аккуратной стопочкой — женское платье, нижняя рубаха, поясок. И несколько маленьких мешочков, уже перевязанных верёвкой.

Ядвига стояла спиной, что-то шептала себе под нос, отсыпая из глиняного горшочка в один из таких мешочков. Сосредоточенная, деловитая. Иван смотрел на неё и не верил глазам. Собирается. Правда собирается.

Пока девушка скрупулезно вещи отмеряла в дорогу, Бай сидел на печке и только глазами следил за обстановкой —туда-сюда, будто думал, вмешиваться или не стоит. Мужик вышел, умылся, вернулся со стопкой дров. Развёл печь, сготовил кашу — споро и умело. А Ядвига как не здесь была. Глаза по светёлке водила, по углам, по стенам, по каждой веточке, что на стеллажах стояла. Что-то шептала — то громче, то тише, то вовсе беззвучно губами шевелила. Прощалась.

Наконец Иван дождался, когда всё перекочует в кожаный мешок и место на столе освободится. Тут же занял его мисками с кашей.

— Поешь, — позвал.

Девушка будто только его заметила — так сосредоточена была на своих делах. Кивнула молча, кашу проглотила быстро, не жуя. Мужчина так же молча доел и, как вчера, сходил сполоснул посуду.

А за это время Ядвига уже у двери на улице топталась — хмуро ждала мужчину.

Когда он занёс посуду, обулся, накинул кафтан поверх рубахи, вышел. Берегиня прикрыла дверь и пошла по лесенке вниз. Кот запрыгнул Ивану на плечо, вцепившись стальными когтями в кафтан. Мужчина поморщился, но ничего не сказал.

Догнал девушку, тихонько за руку тронул:

— Ты босиком что ли собралась?

Ядвига посмотрела на свои босые ноги, передёрнула плечами — и дальше пошла вглубь леса.

— Земля мягкая, стелется.

Иван нахмурился, но ничего не сказал боле. Только про себя решил: в первой же деревне обувку ей справную купит. Не дело Берегине босой по земле ходить, хоть она и говорит — мягкая.

Глава вторая

Шли недолго, но чем дальше, тем гуще лес становился. Ветки сплетались над головой, тропы не было — одна глухомань. Иван оглядывался: один бы он тут точно не прошёл. Заблудился бы в первом же часу. А перед девой деревья будто расступались.

Ветви, что только что дорогу загораживали, в сторону отходили. Корни, что из земли торчали, глубже уползали. Трава стелилась ковром, не путалась под ногами. Лес дышал, и дышал он с ней в лад.

Тут деревья в сторону отошли — и появился просвет. Вышли они на дорогу, что змеёй вилась и вправо, и влево. А впереди — поле жухлое.

Контраст был виден сразу, даже дышать иначе стало. Земля сухая, потрескавшаяся. Трава не зелёная — жёлтая, мёртвая, к земле припавшая. Ни урожая, ни жизни. Только в отдалении виднелось сборище мужиков, несколько костров горело, кони ржали — тоскливо так, будто чуяли беду.

Их заметили сразу.

Навстречу выдвинулось человек пять, а во главе — самый большой, мощный из них. Плечи — косая сажень, лицо суровое, обветренное, в глазах усталость и тревога. Иван тихонько зашептал Ядвиге:

— Тот, что могучий самый — наш воевода Всеволод Радимыч. Это он нас сюда довёз. Справный мужик, дружина у нас хорошая. Он за своих горой. Всегда поможет и словом, и делом.

Девушка лишь нахмурилась. От неё-то не скрыть ничего. Это она лес заговаривала, это её сила люд проверяет и не пускает нечистых. Каждого, кто к заповедной чаще подходил, она чуяла — далеко, за версту. Знала, кто прошёл, а кто так и остался стоять у невидимой стены.

И воеводу она не пропустила. Знала. Помнила, как он у кромки леса топтался, как зверем раненным озирался, как рвал и метал, да только сила выше его оказалась. Не пустил лес.

А теперь стоит перед ней, смотрит. И в глазах — не злоба даже, а что-то иное. Будто вину чует. Будто знает, что она знает. Яда глянула на него исподлобья, но ничего не сказала. Только ветер вокруг неё стих, и лес за спиной замер — ждал.

Всеволод наконец-то приложил руку к сердцу да поклонился — низко, почти до самой земли сухой. Остальные воины разом на колени бахнулись и замерли, головы опустив. Только кони всхрапывали где-то позади, да ветер сухую траву шевелил. Яда усмехнулась уголками губ, но молчала. Стояла, как каменная, босая, в простом платье, а от неё сила расходилась — будто воздух вокруг звенел.

Воевода выпрямился, глянул ей в глаза и молвил:

— Спасибо тебе, Берегиня, что откликнулась. Что вышла к нам, простым людям, в подмогу.

Ядвига усмехнулась — криво, остро, будто лезвием полоснула. Перевела взгляд на Ивана, что стоял чуть поодаль, и только потом снова на воеводу.

— Не тебе меня благодарить, — бросила холодно. — Вон он, — кивнула на Ивана, — старался. Ему и спасибо скажи. Коли б не он, не видать бы вам меня, как ушей своих.

Всеволод дёрнулся, будто пощёчину получил. Глянул на Ваню — впервые, кажется, по-настоящему увидел того, кто под носом всё время был. Тот только бровь повёл, но промолчал. Бай на плече довольно заурчал.

Воевода выпрямился, руку от сердца убрал, но глаз от девушки не отвёл. Стоял, терпел — видать, привык к испытаниям.

— Виноват, Берегиня, — глухо вымолвил. — Не уберег земли. Не оправдал...

— Ой, да будет тебе, — перебила Ядвига, закатив очи к небу. — Сопли развёл, как девка красная. Ты мне тут главное скажи, Сева, — она выделила это имя с особой, тягучей насмешкой, — сам-то понял, за что тебя лес не пустил? Или так и будешь думать, что это я тебя за ворота поставила?

Всеволод дёрнулся, будто от удара. Бай на плече Ивана тихо засмеялся — по-кошачьи, булькающе.

— Понял, — выдохнул воевода. — Всё понял.

Ядвига голову наклонила, разглядывая его, как букашку под лупой.

— Ой ли? — усмехнулась. — Ну-ну. Посмотрим, какой ты понятливый, Севушка.

И боле не задерживаясь, двинулась дальше — к остальным мужикам, что уже повскакивали с колен и теперь с трепетом ждали приближения Берегини. Только чем ближе она подходила, тем больше сила внутри ярилась.

Увидела девушка коней в стороне. Тощих, уставших, с понурыми головами. Гривы и хвосты — что тряпки старые, свалявшиеся. Даже на свету блеска нет, ни намёка на былую стать. Ядвига остановилась, вдохнула глубоко. Глаза потемнели, будто небо перед грозой. Воины замерли, боясь слово вымолвить.

— Вижу я, Сева, как не уберег, — почти сплюнула Ядвига. — Даже скотину, что тебе служит.

Она глянула на тощих коней, на потухшие глаза. И что-то в ней перевернулось. Не злость даже — горечь.

— Э-эх, — выдохнула девушка и топнула босой ногой о сухую землю.

Земля вздрогнула. Сначала тихо — будто дыхание из-под корней. Потом сильнее — загудело, зарокотало где-то в глубине. Воины попадали наземь, кто на четвереньки, кто пластом. Кони их жалобно заржали и припали к земле, чуя великое. А из леса, из самой чащи, из тумана, что вдруг поднялся над жухлым полем, стали выступать они.

Индрики.

Мощные тяжеловесы — смесь то ли быка и лошади, то ли мула. Два рога — массивных у каждого, тёмно-серые, как старый камень или черные, тёмные, шерсть переливается, будто сама ночь по ней скользит. Гривы длинные, тяжёлые, до самой земли. Копыта булатные — звенят, ступая по сухой траве. Из ноздрей пар валит, а то и огонь — чуть заметный, но живой. Глаза — умные, золотые и голубые — глядят на людей без злобы, но с таким спокойным превосходством, что у воинов души в пятки ушли. Ростом — больше любой лошади. Некоторые — как холмы малые.

Индрики вышли, встали полукругом, заслонив Ядвигу от войска. И замерли, только хвосты длинные изредка метут по земле. Самый большой — тот, что ростом чуть ли не с избу, с глазами золотыми, что тёплым светом горели, — подошёл к Ядвиге. Морду огромную подставил, почти с неё ростом.

Девушка шагнула к нему, обхватила руками эту громадину трепетно, прильнула щекой к тёмной, лоснящейся шерсти. Тонкими, но мозолистыми пальчиками поглаживала, водила по мощной скуле, по широкому лбу между рогов. Зашептала — тихо, ласково, по-свойски:

— Братец мой... спасибо, что на зов откликнулся. Подсоби в дороге нелёгкой. Дела у нас есть.

Индрик дёрнул мордой — будто кивнул, соглашаясь. А потом повернулся и уставился золотыми глазищами на тощих лошадей, что жались друг к другу у края поля. Подошёл к каждой. Неспешно, тяжело ступая булатными копытами. Остановился возле первой — кобылы гнедой, что стояла, понурив голову. Ткнулся мордой в холку, потёрся — ласково, по-родному. И лошадь дрогнула.

Будто искра пробежала по телу — от холки до самых копыт. Шерсть её, тусклая и свалявшаяся, вдруг заблестела, залоснилась. Грива ожила — заструилась, заиграла на ветру тёмными прядями. Хвост поднялся, распушился. А глаза — мутные, уставшие — вспыхнули, налились светом, силой, жизнью.

Вторая, третья... Каждая, кого касался Индрик, преображалась на глазах. Худоба уходила, бока округлялись, ноги крепли. Кони вскидывали головы, всхрапывали бодро, нетерпеливо били копытами — будто не минуту назад еле стояли, а век паслись на тучных лугах.

Воины рты раскрыли. Кто крестился, кто замер, боясь дышать. А кони их — красивые, сильные, полные жизни — уже не жались в кучу, а гордо перебирали ногами, косясь на хозяев умными, благодарными глазами.

Зверь закончил, отошёл в сторону, встал за спиной Ядвиги — огромной тёмной горой, охраной и свидетелем. Ядвига повернулась к остолбеневшему Воеводе.

— Вот, — тихо сказала, глядя прямо в глаза. — Смотри, Сева, как беречь надо.

А Всеволод и дар речи потерял. Стоял, хлопал глазами, и слова вымолвить не мог — только смотрел на чудо, что на его глазах свершилось. Ядвига повернулась к Индрику. А тот уже ноги подогнул, наземь опустился — чтобы девушка сесть на него могла, как на коня, да с почётом.

Иван сразу подошёл, руку подал, помог забраться. Девушка кивнула ему с благодарностью — коротко, но в глазах тепло мелькнуло. А после рукой повела в сторону. Из полукруга тотчас вышел другой Индрик — чуть поменьше, но такой же мощный, с двумя рогами и шерстью тёмной, переливчатой. Подошёл к Ивану, так же пригнул передние ноги, голову склонил — садись, мол. Иван глянул на Ядвигу, та только бровь повела — мол, чего ждёшь?

Ухватился за длинную гриву, вскочил на спину зверю. И сразу почувствовал: под ним не просто скотина — сила древняя, тёплая, живая. И дышит Индрик ровно, и мышцы под шерстью перекатываются, и от него самого покой идёт.

Кот только мявкнуть успел — и когтями ещё глубже в кафтан впился, прошли насквозь, как масло.

— Осторожнее, небось не бревно тащишь, — пробурчал недовольно, ёрзая, чтобы поудобнее устроиться.

Иван виновато погладил кота по голове, почесал за ухом. Бай довольно прижмурился, но когти убирать не спешил. У дружины рты так и не закрывались. То индрики, то кот говорящий — одно диво другого чуднее. А самый молодой из воинов даже перекрестился украдкой, но тут же под взглядом товарищей смутился.

Ядвига на всё это чудное воинство глянула — на притихших мужиков, на разинувших рты дружинников, на Всеволода, что всё ещё слова вымолвить не мог. Коротко кивнула — довольно, мол. А оставшиеся Индрики развернулись и один за другим ушли обратно в туманный лес. Бесшумно, будто и не было их. Только лёгкий пар над землёй ещё курился там, где они стояли.

— Сева, — окликнула девица насмешливо, — твоя дружина только мух ловить ртами умеет? Собирайте пожитки и догоняйте нас. Некогда мне тут с вами...

Она тронула Индрика, и тот шагнул вперёд — плавно, широко, будто не зверь, а сама земля под ним плыла. Иван пристроился следом, на ходу оглядываясь на остолбеневшее войско. Кот на плече довольно щурился, поглядывая на людей свысока.

Всеволод наконец очнулся, гаркнул что-то неразборчивое — и дружина зашевелилась. Забегали мужики, засобирались, загалдели, кони их новые, сильные, нетерпеливо копытами били. А двое на Индриках уже уходили вперёд — туда, где за жухлым полем начиналась дорога, а за ней — новая, неведомая земля.

Дружина нагнала их только через пару часов пути. А Ядвига всё ехала и чем дальше, тем больше хмурилась.

Природа гасла.

Если лес её был говорящим, дышащим, живым — каждый лист, каждая травинка пели свою песню, — то здесь всё кричало. Но крик этот был беззвучным, предсмертным. Земля под копытами вздыхала тяжело, будто больная.

На полях — никакого урожая. Пустота. Только изредка виднелись несколько грядок свеклы да капусты, и те — жиденькие, чахлые. Ближе к полудню встретилась небольшая полоска кукурузы — низкорослой, бледной, будто сил у неё не было даже до неба дотянуться. Дорога — сухая, пыльная. Под булатными копытами Индриков она трескалась ещё больше, расходилась глубокими бороздами, будто сама земля ранилась об их тяжёлую поступь.

Ядвига молчала. Только пальцы сильнее впивались в тёмную гриву зверя, да ветер трепал её чёрные волосы, смешивая с пылью.

Всеволод наконец решился поравняться с Индриками — шагом сдержанным, почтительным, чтобы зверей не потревожить. Подъехал, руку к сердцу приложил, голову склонил.

— Дозволь слово молвить, Берегиня.

Кот с плеча Ивана насмешливо фыркнул и обронил, довольно щурясь:

— Ты погляди... Тебя не заткнуть было, а этот вон — разрешения просит говорить.

Ядвига молчала. Всеволод тоже боялся вздохнуть — так и ехал рядом, руку от сердца не убирая. Иван нахмурился, переглянулся с котом. Бай не выдержал первым:

— Да говори уже! — фыркнул он, дёрнув хвостом. — Как ты войском руководишь, если перед девицей мнёшься, как парень нецелованный? Всеволод громко выдохнул, как перед прыжком в воду, и только собрался рот открыть — но услышал холодный, как осенний лёд, голос Берегини:

— Я тебе дозволения рот открыть не давала. У меня с Иваном уговор, и с ним дела вести буду.

Иван и Всеволод сошлись взглядами. Воевода кивнул ему головой — мол, отойдём, давай, потолковать надо. Мужчина только развернул Индрика, собираясь отъехать, как зверь Ядвиги резко всхрапнул и развернулся к лошади воеводы, заслоняя дорогу.

— Иван будет подле меня, — отрезала Ядвига. — И не смей больше глаза свои бесстыжие на меня поднимать без спросу. Она помолчала, давая словам осесть в пыльной тишине.

— Этот человек жизнь мне за вас всех обещал. Коли не оправдаете чаяний. И пока его смерть — благодаря тебе — близка как никогда.

Всеволод побелел. Глянул на Ивана — и впервые, кажется, увидел в нём не простого дружинника, а того, кто сейчас между ним и Берегиней стоит. Буквально.

Дружина после этого держалась на неком расстоянии, а девушка хмуро продолжала путь и смотрела по сторонам на гиблую природу. Несколько раз в полях мелькали люди. Вроде и застывали, глядя на войско, но не приближались — свои дела были важнее праздного любопытства.

Иван долго молчал, но осмелился заговорить:

— Не гневайся, Берегиня. Не хотели тебя ребятушки обидеть. Мало они хорошего в жизни видели, жизнь тяжёлая, но они правда хорошие.

Ядвига выдохнула устало:

— Я тебе не маленькая девочка, что обижаться. Но сам, Иван, посмотри вокруг. Это всё сделали люди.

— Да разве могут люди на природу влиять? Это только тебе да Роду было подвластно.

Девушка дёрнулась при слове «Род» и горько улыбнулась:

— Заблуждаешься, Иван. Но коли уж ты мне решил показать земли людские, я тебе на них тоже покажу, в чём ты ошибаешься. Коли не дурак — поймёшь.

Они помолчали, каждый о своём. А потом Ядвига спросила — тихо, будто невзначай, но в голосе дрогнуло:

— А что Род? Давно помер?

Иван внимательно посмотрел на её профиль — на то, как дрогнули тонкие брови, как сжались губы.

— Лет тридцать как уж, — тихо ответил. — После этого и пошло всё вкривь да вкось. Все на княгиню Чернаву понадеялись... Но... — он помолчал, подбирая слова. — Вот уж где черноты людской полно, так это в ней. Из-за таких поверю, что силы природные от нас отворачиваются.

Ядвига ничего не ответила. Только пальцы, вцепившиеся в гриву Индрика, побелели.

— Чернава кто? — хмуро спросила девица, не поворачивая головы.

— Так дочь Рода, — Иван пожал плечами и посмотрел на горизонт, где уже виднелись крыши деревеньки. — Княгиня наша. Как батюшка преставился, она одна у власти осталась. Только власти той...

Он не договорил, только рукой махнул.

— Сестра, значит, — прошептала себе под нос Ядвига так тихо, что и ветер не услышал. Только Индрик под ней ушами повёл, да Бай на плече Ивана насторожился.

В деревню они добрались, когда закат уже рукой им махал — золотой, тёплый, последними лучами травы золотил. Местные, как и дружина, рты раскрыли. Стояли кто у плетня, кто у колодца, кто из окон повысовывался — и смотрели на выезжающее войско.

Да только не на людей глядели — на зверьё.

Индриков им отродясь видеть не доводилось. Огромные, тёмные, с булатными копытами и умными глазищами — шагали степенно, будто не по земле, а по облакам ступали. А кони дружинные — справные, сияющие, с развевающимися гривами — таких лошадей в деревне уже десятки лет как не видывали. С того самого дня, как земля сохнуть начала.

Ядвига вела Индрика только по одному ей ведомому пути. Остановилась у избы — не приметной с виду, но добротной на фоне остальных.

Брёвна не трухлявые, окошки свежевыбеленные, крыша свежей соломой перестелена. Видно было — хозяева держатся, не опускают руки, хоть земля и сохнет.

На крылечке уже стояли, вылупившись на неё, ребятишки: двое мальчишек — один постарше, другой чуть младше, и девочка лет десяти. Матушка в простом крестьянском платье — с заплатками, но чистом — прижимала их к себе, не то оберегая, не то сама за них прячась.

А за плечами женщины — мужик. Хозяин. Стоял, руку ей на плечо положил. Уставший, рубаха в грязи — видно, только с полей вернулся. И глаза у него были такие... будто всё уже видел, всё понял, а жить надо дальше.

Индрик всхрапнул и опустился на передние ноги, давая Ядвиге сойти. Ребятня вмиг в дом спряталась — только любопытные носы из-за двери торчали да глаза блестели в щёлке. А мужик жену за спину завёл, да за руку взял — крепко, защищая.

Ядвига слезла с животного, погладила Индрика по тёплой морде, шепнула что-то благодарное. Тот довольно выдохнул, но с места не сдвинулся — ждал. Девушка подошла к семейству. Остановилась в нескольких шагах, голову склонила — не гордо, а уважительно.

— Вечера доброго вам в дом, хозяева. Приютите ли на ночлег к себе двух путников усталых?

Мужик на жену посмотрел. Та робко кивнула, и только тогда он ответил:

— Конечно, гостям всегда рады. Разделим, чем богаты.

Ядвига тепло улыбнулась обоим — светло так, по-человечески. Всеволод тоже спешился и подошёл к Ивану — уже наученный горьким опытом. Только рот раскрыть хотел, как Ядвига, повернувшись ко всей дружине и к жителям деревни — а те уже обступили их со всех сторон, глазея на диковинных зверей и вооружённых людей, — зычно молвила:

— Кому помощь в домах нужна?

Люди замерли, не веря ушам.

— Каждый подходите к воинам. Кому сколько человек нужно и кого прокормить сможете на одну ночь. А вам, дружина, — мой наказ: помочь простому люду в чём потребно. Дров наколоть, воды натаскать, починить что трухлявое. А кому и похлёбку помочь сварить, аль дом прибрать. Чтоб не слышала, что работы чураетесь и просто так еду чужую жрёте. Понятно?!

Дружина закивала быстрее, чем она договорить успела. А жители тут же оживились — зашумели, загалдели, потянулись к воякам, приглашая по домам. К Ядвиге мужик-хозяин подошёл, на Индрика глянул и расстроенно молвил:

— Матушка, нет у нас стойла такого, чтобы зверям вашим в пору было. Больно большие. Да и места там только для наших деревенских кобыл хромых.

Девушка кивнула:

— Веди.

Прошли через пару домов — и правда, показалась конюшня. Небольшая, старенькая, а за ней — поле, пустое, тёмное, уходящее в ночь.

Ядвига подошла к зданию, положила ладонь на брёвна, глаза прикрыла. Замерла.

Хозяин на Ивана посмотрел почти с вопросом: чего это она? Иван только плечами пожал — мол, не знаю, но лучше не мешай.

Минута прошла. Другая. И тут из поля, будто из вечерней темноты соткавшись, навстречу им фигура показалась. Шла не спеша, но с той особой статью, что бывает только у лесных жителей. Яда глаза открыла и тепло улыбнулась.

Ближе подошёл — и мужики его рассмотреть смогли. Высокий парень, молодой, с щетиной на лице. Волосы длинные, песочные, внизу в четыре косы заплетены да шнурками перевязаны. А на голове — уши торчат, как у лошадей. Не человечьи, нет — звериные, тёплые, подвижные.

— Баган, брат, — Ядвига раскрыла объятия. — Рада видеть тебя.