Девять жизней до рассвета - 2

Моя злость отразилась на вороне, и та пригнувшись, закричала, разбудив и сына. Я дернулась, понимая, что мы вредим ребенку, но Влад, этот слон в посудной лавке ломанулся в мою сторону, а вороная не знаю, принимала ли я сама в процессе участие или нет, но как отравлять жизнь окружающим вороны, вероятно, знали еще в яйце, потому прежде чем вылететь из окна, мы едва не оставили Влада без глаза, но этого так просто не напугаешь, потому, как только я вылетела из окна, рандеву продолжилось на парковке.

Этот псих, выскочивший из больницы, добежал до своей машины и вытащил двустволку, пока он ее перезаряжал, мы обосрали ему машину. Ничего приятней в своей жизни я еще не делала. Правда, долго поразвлечься не вышло, потому что этот живодер, мерзкий браконьер, покупавший лицензии на убийства всего живого чего можно в нашем государстве, имел также и разрешение на хранение оружия. Так что двустволка в его машине, меня в целом не удивила, но пришлось удирать до того, как он кого-нибудь из нас пришлепнул. Помогли сумерки и ночь. Без них навряд ли мы бы унесли ноги без потерь.

Глава 15

Я не сразу поняла, что слышу раззадоренное, смеющееся карканье ворон из своей постели, а не на одной из ветвей. Я знала, что они смеются, я и сама смеялась. Мне было весело до тех пор, пока глубоко вдохнув и шумно выдохнув, я вдруг не вспомнила желтую машинку в безвольной руке.

Грудь сдавило, и втянутый воздух остался запертым в груди. Я вдруг забыла, как дышать, смотря в пустоту слепыми глазами и видя перед собой то желтую машинку, то Темину макушку в больничном чепчике. В моих воспоминаниях он, как и прежде, беззаботно спал на кровати рядом с полумертвецом.

Взгляд медленно опустился вниз. Рядом копошились вороны, кто-то ходил по мне, и я посмотрела на свое тело под одеялом, на свои руки и ноги. Поднесла ладони поближе, чтобы разглядеть их в предрассветном сумраке избы.

Длинные пальцы, крепкие и красивые, немного загорелые. Тут кожа была другой, плотной, теплой, живой, там тонкой, полупрозрачной, белой. Сжав и разжав руку, я так и не обнаружила в ней желтой машинки. Приложила ладонь к щеке, вдруг мне кажется, что я ее вижу, вдруг я там в палате, едва живая, но щека была теплой, а вскоре стала влажной.

Постепенно по чуть-чуть до меня доходило осознание, что я там живахотя скорее больше мертва, чем жива, но тем не менее тело мое живо, хотя когда я оказалась там как ворона, я не чувствовала там ничего живого кроме сына и Влада, чей взгляд почувствовала гораздо раньше, чем обернулась к нему. Но меня там не было.

Тиски с груди, перебрались на горло. Его сжимала надежда и отчаяние. Он держит меня на аппаратах, хотя я там больше мертва, чем жива. Я захожу в озеро мертвых у дерева, куда не входят живые, потому что я на границе мертвых? Поэтому я могу в него заходить? Хотя Влада тоже могла...

- Я ее не отдам! – Эхом донесся до меня голос Влада из воспоминаний.

Он носился за мной по палате и что-то говорил. Только сейчас я задумалась над его словами. Там я на них не обращала внимание, потому что была больше птицей, чем человеком, но теперь от этих слов побежали мурашки.

Что значит не отдаст? Он это вороне говорил? Он решил, что ворона пришла за моей душой? Он знает что-то про ворон или это просто какая-то его ассоциация? Он ведь мог ворону выгнать, если бы это была просто птица для него, зачем такое говорить? Он обращался к ней, то есть ко мне как к человеку, но он не узнал меня в ней? И я не знаю, должен ли был...

Мысли метались по голове, запертой в палате птицей. То Влад, то сын, то желтая машинка в руке, то мой нос вытянутый и острый, словно у покойницы. От воспоминаний о самой себе становилось особенно лихо. Настолько плохо, что вскоре я утратила возможность разглядывать фотокарточку памяти со своим изображением, вместо меня там вскоре появилось только черное пятно, но рука с машинкой осталась на месте.

Несколько дней прошли в каком-то странном тумане. Меня знобило, мысли, словно вспышки возникали из пустоты и снова исчезали, а я либо спала, либо таращилась в пустоту, пытаясь думать о чем-то, кроме воспоминаний, двигаться дальше, но ничего не выходило. Я словно так и не вернулась из той палаты. Застряв между мирами.

Вскоре я переключилась на ворон, большую часть дня проводя в убаюкивающих сознание полетах, пока не наткнулась на небольшую деревню. Я уже находила несколько таких, но быстро выбрасывала их из головы, потому что больше не собиралась искать людей и «выбираться из леса», но тут меня зацепил мужик и ребенок.

Неловкий увалень, опасливо оглядываясь, ползал по лесу с сынишкой на закорках и собирал траву. Я долго наблюдала за ними, мальчишка был чуть старше Темы моего и страдал от псориаза.

При виде вороны, мужик убежал, но через день вернулся, ну а мы нашли его дом на отшибе. Жалко их стало, точнее, мальчишку, и я подумала, что могла бы собрать для них трав и сделать мазь, которая поможет с такой проблемой. Не вылечит, но облегчит симптомы точно. Тем более мне как фармацевту тут было что применить.

Из угла своего я выбиралась с трудом. Несколько дней неподвижности отразились слабостью в теле, но волки, которые, видимо, переживали за меня, так оживились, когда я вышла, что едва не снесли меня с ног, крутясь вокруг, облизывая и тыкаясь холодными носами, то в шею, то в щеку.

- Да жива я, здорова - Бормотала я, утешая их и стыдясь за то, что и не подумала о них, пока валялась в своем забытьи все эти дни.

Привела себя в порядок, перекусила тем, что осталось и, прихватив корзину, отправилась за травами для мальчишки. Не знаю, что случилось с лесом, но я вдруг поняла, что сейчас середина лета. Откуда-то повылезала куча ягод и грибов!

В итоге вместо трав я, охваченная приступом жадности, металась по лесу и собирала грибы и ягоды, вспоминая попутно, как мы с Владом воровали капусту. Точнее, я-то ничего не воровала, но этот браконьер несчастный, когда мы съехались и денег у нас было кот наплакал, он постоянно мотался рыбачить и меня тащил, хотела я того или нет. Буквально в одеяло, как блинчик закатывал и на руках выносил, потому что добровольно подниматься в такую рань я бы не согласилась ни за что.

Влад рыбачил, а я досыпала в машине, потом что-нибудь поймав, мы возвращались домой, где я должна была готовить эту вонючую рыбину. Запах стоял блевотошный, я такое не любила, но почему-то его обижать не хотела, он так собой гордился и рыбой этой, и я, честно говоря, им тоже гордилась.

Интересно, как бы он жил тут, попади он сюда вместо меня. Скорее всего, никаких бы крокодиловых слез не было. Жил бы этот гад тут припеваючи. Как только у него появились первые лишние деньги, он с рыбалки на охоту переключился. Получил разрешение на хранение оружия, ну, а дальше внаглую браконьерничал со своими дружками и еще какими-то мужиками, каких я не знала.

Я во всем этом решительно отказалась участвовать. Еще рыбалку я как-то могла понять, но не охоту. Мои увещевания ни к чему не привели, да и было ясно, что есть в нем странная тяга, кого-нибудь убивать. Наверное. Не знаю. Просто я чувствовала его эту тьму внутреннюю и честно говоря, она меня не напрягала. Интересно почему, но мне было все равно. Если бы не мама, мы в целом неплохо сосуществовали вместе. Дрались, скандалили, но ненависти не было

Когда же все изменилосьдумать об этом не хотелось. Лучше о капусте. О ней безопасней. Так как Влад таскал меня на рыбалку, хотела я того или нет, я напряглась, когда он собрался куда-то на ночь глядя и без меня. Я тогда сильно переживала, что он свяжется с «братками», потому сторожила его чутко, и тут он куда-то ночью намылился.

Он пытался меня отговорить, но я напросилась следом и пожалела. Я знала, что у него совесть и стыд, отпали вместе с пуповиной, но чтобы настолько Мы приехали на поле ночью. Я, он и его приятель с девушкой. Набились в Владову девятку и поехали. Все смеялись и косились на меня. Я не могла понять почему, пока мы не приехали на поле.

- Ого - Пробормотала я, удивленно, смотря на работающих в поле людей. – Даже ночью, в темноте трудятся

Дружный гогот был мне ответом.

- Сиди в машине. – Выбравшись из-за руля и закинув мешок на плечо, сказал Влад. – А то еще потеряешься между грядок, ищи тебя потом свищи. – Он наклонился и ехидно улыбнулся. – Ну а я пойдупотружусь с остальными.

- Я с вами.

- Сиди тут. – Отрезал Влад, поцеловав меня в кончик носа.

По плечам побежали мурашки. Я вдруг вспомнила, что он тогда называл меня вороной, а мой нос острым как клюв. У меня едва комплексы не появились, и я с таких его шуточек начала более придирчиво разглядывать себя в зеркале. Нос как нос. Да, острый, возможно, чуть длиннее, чем у всех, но он совершенно не портил лицо. Мне вообще мой нос нравился. На самом кончике едва заметно проступал острый хрящик, отчего нос казался острее. В общем, нос мне мой нравился, и шутки те меня вскоре выбесили, до такой степени, что я разругалась с ним вдрызг и добилась, чтобы он меня так больше не называл и он перестал. Я уже и забыла об этом

Тогда он снова назвал меня вороной и ушел. Он сделал бутерброды и отдал их мне, я откусила от одного, но есть не хотелось. Тем более в отличие от него, копченый сыр колбаской я не любила.

В салон машины залетели комары и решили, что я их ужин. Я пыталась отбиваться, но решила, что на улице мне будет проще, чем в машине, и я всё-таки вышла «помогать». Пока я искала этих «тружеников» среди остальных «трудоголиков» до меня дошло, что это все просто ворующие с колхозных полей капусту студенты.

Кто на великах, кто на машинах, а кто на своих двоих, кто-то даже с коляской, они все собрались ночью и набивали себе сумки и мешки. Когда я нашла этого вора и браконьера с его шайкой, они уже напихали два мешка капусты и довольные собой шли в мою сторону. Мне дали кочан капусты, и я, не удержав равновесия в рыхлой почве, свалилась с ним между грядок, вызвав очередную волну веселья и приступ бешенства.

Если бы не его друзья, он бы у меня прям там бы и отхватил, а так пришлось терпеть до дома, да еще и, как назло, пока я под их хохот боролась с капустой и гравитацией, послышался крик, что сторож идет и все бросились врассыпную. Я только поднявшаяся на ноги с этим проклятым кочанов, снова свалилась, когда какой-то лось промчался мимо.

До того как я поняла, что происходит, Влад выдрал у меня из рук кочан, бросив его на землю, забросил меня на плечо и с мешком капусты в одной руке и со мной на плече, побежал к машине.

С вами на плече когда-нибудь бежал двухметровый детина? Да еще и в темноте, попутно неся мешокМЕШОК, капусты! Я не знаю, от чего я была в большем шоке, оттого, что за нами на велосипеде по ухабам гнался дед с двустволкой, заправленной солью, или оттого, что со мной на руках бегут по какому-то полю, и мне казалось, что я вот-вот свалюсь и дед меня расстреляет.

Я так испугалась, что ни звука не издавала, держась за немного взмокшую Владову футболку. Он со мной на плече ласточкой запрыгнул в салон уже заведенной машины, попутно забросив мешок в открытый багажник. Он его даже закрывать не стал. Так, мы удирали еще какое-то время от осатаневшего деда, который явно вознамерился нас догнать и даже стрелял по машине, но потом, видимо, переключился на каких-то других жертв, и мы, наконец, уехали.

Вцепившись в Влада, я с глазами, как у совы вернулась домой. Я была в таком ужасе и шоке, что даже не ругалась, и вскоре Влад перестал надо мной смеяться и забеспокоился.

- Ну что ты - Он стер с моей щеки грязь. – Пошли мыться, ты вся в земле. Я ванную набрал.

- Нас посадят? – Выдавила я из себя уже в ванной, где пар от горячей воды стоял такой, что дышать было трудно. Влад всегда мылся в очень горячей воде.

- Чего? – Не понял он, замерев и перестав намыливать мне голову.

- Дед нас запомнилон пойдет в милицию, и нас посадяты-ы-ы-ы-ы - Плотину прорвало, и я заревела. Я при нем почти не плакала. Я вообще редко плакала тогда, я с ним чаще дралась, чем плакала, и он обалдел. Он то смеялся, то серьезно на меня смотрел, пытаясь, видимо, собраться с мыслями.

Он пытался шутить, что сесть за кражу капусты — это, конечно, надо постараться. Называл меня «капустная гроза» и «грядкин оковалок», но мне было не смешно. Вру. Немножко было смешно, но он меня больше бесил.

- Тебе не стыдно?! Это же воровство! – Возмущалась я, наблюдая, как бессовестный спокойненько шинкует ворованную капусту, готовясь тушить ее. Он был в одних спортивных штанах, хорошо сидящих на его крепких ягодицах. Стройная талия, широкие плечи, сильные руки. Сложно было сосредоточиться на мыслях и возмущаться, когда он такой потрясающий стоит перед тобой и готовит.

- Не согрешил - не покаялся. – Отмахивался он.

- Как тебе не совестно только

Выбрав кусочек листа из нашинкованной капусты, он прервал отповедь, засунув мне его в рот.

- Земля принадлежит народу, мы эту капусту сажали, так что она, так сказать, «наша». – Отмахнулся он, но я с него стребовала, чтобы больше он такого не делал, и он согласился. Вероятно, не потому, что благородных чувств преисполнился, а знал, что если я прознаю, будет долгий и утомительный скандал.

Удивительно, мы жили тогда хуже всего, денег почти не было, я работала, он учился и подрабатывал в свободное время, кровать была шириной с его спину, потому спать там можно было только друг на друге, но так как меня бы он раздавил, я спала на нем как панда на ветке, и даже когда мы переехали в другое место, еще долго продолжали спать друг на друге.

Вспомнилась поездка в Питер. Я долго крутилась на верхней полке, пока бабка на соседней полке не уснула и Влад не позвал меня, похлопав по себе.

- Бабка увидит. – Тихо сказала я ему, выглядывая с верхней полки.

- Она уже десятый сон видит. – Отмахнулся он. – Иди сюда и снова постучал по груди. Словно предлагал в сердце свое спуститься. Я слезла к нему, забралась на него, он накрыл нас одеялом, и мы мгновенно отрубились. Если бы его длиннющие ноги не торчали из кровати и не мешали людям ходить по коридору, возможно, проснулись бы мы уже в Питере, а так пришлось еще пару часов ехать под осуждающим бабулькиным взглядом.

- Вот молодежь бесстыжая пошла - Вытаскивая сумки из-под сиденья, шипела бабка. Влад ей помог их вытащить и вынести из вагона, и она перестала на нас смотреть такими колючими глазами. – Эх, молодость. - Цыкнула и ушла.

Воспоминания схлынули, оставив меня сидящую на пне с пустыми глазами, смотрящими в никуда. Так, остро захотелось вернуться в то время, что подбородок задрожал, а уголки губ потянуло вниз так, словно кто-то навесил на них грузики.

Глава 16

Наверное, я заскучала по нему. Его борьба за меня там, всколыхнула сентиментальные чувства, и меня потянуло вспоминать все хорошее, что было между нами, но на самом деле мы скандалили так же часто, как целовались.

Он бесил меня, а я намеренно выбешивала его. Теперь, после того как вся жизнь Влады, пробежала перед моими глазами и мозг, словно запрограммированный механизм, несмотря на все мое сопротивление, нашел множество совпадений, можно признаться себе в том, что я множество раз провоцировала его, чтобы проверить границу его терпения.

Я хотела «нажать» на него посильнее, чтобы понять, что будет. Как он поведет себя. Достаточно ли сильно он любит меня, чтобы не сорваться? Бросит ли он меня, как папа маму? А ещечтобы я не думала про Владу, я так же как и она, безумно ревновала и заставляла его ревновать меня.

Зубы прикусили нижнюю губу, отдирая сухую корочку, под которой появилась ранка, по ней пробежался язык. Честность с собой мне всегда давалась тяжело. Не знаю, что за бес в меня вселялся рядом с ним, но я была в постоянном состоянии тревоги от ожидания, что он вот-вот предаст меня. Уйдет к другой. Ударит. Изменит. Я не знаю. Подошла бы любая из причин, после которой ожидаемое станет реальностью, и я, как пророчила мать, «приползу к ней».

В какой-то момент я так устала думать о том, как пережить его неминуемое предательство и не умереть от боли, что уже хотела, чтобы оно случилось. Чтобы эта каторга изматывающего внутреннего ожидания беды, наконец, закончилась, все свершилось и я бы как-то жила дальше с чувством «выполненного долга», где все мои опасение подтвердились, и я оказалась права.

Я не хотела продлевать агонию, обреченной на погибель любви. Ведь не бывает же так, чтобы люди могли любить друг друга так долго? Ни у кого из тех, кого я знала в детстве, в их семье не было «книжной любви» между родителями, у большинства не было полной семьи, а у кого была, там были чаще всего отцы-алкоголики или еще чего похуже. Тем более такой, как Влад Красивый, умный, сильный. Упрямый как черт.

Наверное, главной проблемой было то, что я его любила сильнее, чем могла себе позволить. У нашего будущего было больше шансов, если бы я его не любила. Если бы мне было все равно. Есть он, нет его – все одно.

Только рядом с ним я поняла, что именно такого «ненужного» мужа я себе и хотела. Чтобы поворачивать утром лицо вбок, и увидев лицо, не вызывающее во мне ни малейшего шелеста чувств, заново его вспоминать, а перед сном легко забывать. И даже если оно вдруг изменится, не замечать разницы. Я даже готова была расплатиться за это своим телом. Отдавая его тому, кого я не люблю. Во всяком случае, мне так казалось.

Пожалуй, я просто ничего не хотела чувствовать ни к кому, потому что все чувства, которые я к кому-либо, когда-либо испытывала, были болью в разных ее вариациях. Папа ушел, мама постоянно талдычила мне, что скоро помрет, до моей свадьбы не доживет, что я плохая дочь, что я ее брошу, как и отец, и так оно и вышло

Она оказалась права, по итогу я ее бросила, когда как последняя вертихвостка сбежала с Владом и каждую ночь, прижимаясь к нему, я казнила себя за то, что бросила маму, которая только для меня и жила все эти годы. Быть с ним, оказалось преступлением против нее.

Она всегда говорила, что я вся в своего отца, и всю жизнь я пыталась доказать ей обратное, но так оно, видимо, и было, она оказалась права, потому что я тоже бросила ее, моего самого дорогого человека, и, конечно, я боялась, что судьба накажет меня и меня бросит самый дорогой человек, которого я уже ненавидела за то, что любила.

Мне было невыносимо больно от мысли, что мы расстанемся, и страшно было представить, что мама испытывает нечто похожее, возможно, даже сильнее из-за того, что я бросила ее. Вина сжирала меня изнутри.

Почему-то мне всегда приходилось выбирать, между мамой и папой, между Владом и мамой. Я не хотела делать этот выбор, не хотела переживать боль из-за своего выбора. Почему, если они любили меня, никто из них не избавил меня от необходимости выбирать между ними?

Я злилась на них, в основном на маму, за то, что она заставляла сжиматься внутри меня пружину и упрямо пророчить мне беду, обещая, что Влад плохой выбор и поступит со мной так же, как отец, поступил с ней.

Я ежедневно вела дискуссии в своей голове с мамой, защищая Влада, и в то же время, хотела, чтобы он сделал что-то, что освободит меня от него и от чувств к нему. От боли, раздирающей душу тоски, поселившейся во мне с той минуты, как я подумала о том, что то, о чем говорит мама, может действительно случиться.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, которую мгновенно отогнала, но все равно запомнила. Я представила, как он ударит меня. Как это все решит. Развяжет мне руки. Подтвердит мамины слова, можно будет вернуться к ней и разлюбить его, ведь я полюбила иллюзиюно иллюзия, из раза в раз, оказывалась правдой. Я доводила его как одержимая, чтобы он уже, наконец, сорвался и он срывался, но недостаточно сильно, чтобы это оправдало мой уход.

Он угрожал мне, бил в стены кулаками, однажды выломал дверь, потому что я там заперлась, в очередной раз «собирая вещи». Я выворачивала и ему, и себе нервы наизнанку и ненавидела себя за это. Спустя три месяца совместной жизни, я съездила к маме, хотела помириться. Я звонила ей на работу, но она бросала трубку, не желая разговаривать со мной, и я понемногу сходила с ума. Измучившись от тоски и вины, я, купив тортик, приехала к ней. Она плюнула мне в лицо и захлопнула дверь.

Лицо горело огнем. Я словно вся горела. Я чувствовала себя последним ничтожеством и таким же впервые ощутила Влада Прирастая к нему с чудовищной скоростью, я с каждым днем воспринимала его как часть себя, а к себе я относилась плохотакое ничтожество, как я, могло полюбить только такое же ничтожество.

Я не заметила, как мое отношение к себе, перенеслось и на него, это ведь логично, только такое же ничтожество как я, могло полюбить меня. Я начала его презирать так же, как в глубине души презирала себя.

Нет, конечно, это все неправда. Относилась я к себе нормально, просто злилась иногда, просто нужно быть порой с собой построже, чтобы чего-то добиться. И к нему я относилась нормально. Все у нас было хорошо, я просто ковыряюсь во всякой ерунде, я его любила и заботилась о нем. Просто он был бесячим говнюком, бросавшем из раза в раз мне правду в глаза, которую я не хотела слушать, и я также жалила его правдой. Но все было нормально, все было хорошо

Струна лопнула где-то внутри, и глаза заволокло пеленой. Сцепленные челюсти заскрипели зубами. Отложив деревянную ложку, которой мешала растопленный жир для мази, я несколько раз сжала и разжала кулаки, а потом, чувствуя, что вот-вот задохнусь, выскочила из дома.

Она словно ждала меня. Привалившаяся плечом к березе, стояла Влада. Все такое же черное платье, но на этот раз на ней были длинные, до локтя красные перчатки. Понимающе ухмыльнувшись, она помахала мне рукой, а потом надела алый кокошник, перебросила через плечо косу и изобразила наивно невинные глаза, как у Настеньки в морозко. Она кривлялась и едва сдерживала смех, пока я не влетела в нее и не вцепилась в волосы.

Не знаю, возможно, это был сон, потому что до этого я никогда не касалась ее, а тут мне удалось вцепиться ей в волосы, и мы просто обезумели. Я ненавидела ее, потому что вся вереница эпизодов из ее жизни, которые я вспомнила, заставили меня увидеть, параллель между тем, что делала она и я, и эта параллель, совершенно неожиданно, вывела меня на откровенность с собой, к которой я была не готова. Я впервые озвучила само́й себе все эти мысли, точнее, я впервые дала этому голосу договорить до конца.

На каждую свою выходку я могла бы привести три выходки Влада, которые заслуживают всяческого порицания, но сейчас, перед лицом правды, осевшей на горящих щеках оплеухами, это выглядело бы как оправдание.

Я расцарапала лицо ей, она мне, вырвала ей клок волос, она едва не сняла скальп с меня и с чувством полной уверенности, что я сумасшедшая, отправилась доваривать мазь. Ссыпала в нее все подготовленные травы, перемешала и задула огонь. Собрала лохматые волосы в хвост и до того, как по лицу побежали подступившие слезы, схватила воронью печать, вынесла ее на пороги и сжала двумя руками, закрывая глаза.

Я сжимала ее изо всех сил, кусая губы и давя слезы, пока, наконец, не услышала шелест, словно тяжелая тряпка колышется на ветру. Это оказались знамена вдоль длинной каменной стены. Холодный ветер обдул разгоряченное лицо и высушил слезы, щиплющие царапины на лице. Слава богу, можно отвлечься от себя

На знаменах была лошадь, вставшая на дыбы, с какой-то штукой из перьев на голове. На ней не было седла и узды, просто лошадь с перьями на голове и золотым украшением из круглых пластин на груди. Больше ничего. Длинная стена опоясывала огромную территорию, которую не сразу мог охватить взгляд, и отсекала лес от огромного, широкого замка, в несколько этажей.

Никаких узких башенок, тянущихся острыми пиками к небу, наоборот, замок больше напоминал плоское, устойчивое укрепление, словно приплюснутое к земле, и на нем были те же знамена.

За стеной много людей и лошадей. Те не были привязаны и бродили за своими хозяевами свободно. Вся территория за стеной больше напоминала огромное пастбище с хаотично разбросанными домами без деревьев. В основном все деревья были за стеной. Зато много сена, охапками уложенного рядом с домами.

Неожиданный крик патрульного из-за спины, заставил дернуться и, отпрянув в сторону, обернуться. За стеной из леса вышла уже знакомая мне шайка головорезов. Если бы не их белобрысый вожак с вороной на плече и телега, с сундуками больше напоминающие гробы, я бы их не признала.

Одеты они были совершенно по-другому: легкую кольчугу заменил отполированный доспех, в руках знамена с волком и вороной, а на лицах любезные улыбки. Точнее, улыбка. Лицо было видно только у белобрысого. Единственное, что напоминало о тех зверствах, что я видела, — это доверху набитая телега, которую едва волокли два запряженных в нее коня.

Пустые сундуки теперь были набиты доверху, и один из них не закрывался до конца, из него на шкуры вывалилось немного блестящих монет.