Девять жизней до рассвета - 2

Иногда я ненадолго отводила глаза, потому что чем дольше я на него смотрела, тем сильнее мне хотелось плакать. Без объективных на то причин. Не знаю, сколько прошло времени, но вскоре я проиграла бой за самообладание, и по лицу побежали слезы. Чтобы скрыть их, я попыталась стереть их натянутым на запястье рукавом, и в этот момент он подался в мою сторону, словно желая подойти.

Дернувшись, я замерла, во все глаза, смотря на него, заметив мой испуг, он застыл. Какое-то время я еще таращилась на него с поднесенной к лицу рукой, а потом все же вытерла лицо и, отодвинувшись немного дальше, поменяла положение, сев не полубоком к нему, а прямо. Не знаю, чем все закончилось, я просто проснулась утром и в памяти остались лишь эти немые переглядки.

Лицо было стянутым от слез, а глаза немного щипало. Утро выдалось холодным, и меня едва заметно знобило, поэтому я решила отправляться домой. Позвала через ворону своего волка и пока он бежал ко мне, решилась подойти к озеру и забрать печать.

После этой долгой ночи, и странного сна, не знаютак странно было видеть это же озеро, без него в нем. Его присутствие во сне было чем-то естественным. Нормальным. Он жестоко убил двоих на моих глазах, но во сне я совершенно не думала об этом. Меня это вообще не волновало, зато заволновало когда я проснулась. Заволновалась я еще и потому, что его присутствие воспринималось мной во сне, как что-то естественное, что-то, что встало на свои места, и его присутствие рядом было чем-то нормальным и привычным. Я сама себе задавала вопросы, как такое может быть, воскрешала в голове воспоминания о том, что сделал этот изверг, но как я не распаляла огонь ненависти, он не хотел разгораться. Пустота и каша в голове.

Пришел волк, морда в крови. Видно, сожрал кого-то или был в процессе. Я его отвлекла.

- Фу! – Я не дала себя облизнуть и, отодвигая его морду, почесала за ухом.

Мы добрались до дома, и он снова сбежал, доедать кого-то. Хотелось бы, чтобы он остался, потому что-то, дело, которое мне предстояло, требовало от меня львиной доли спокойствия, но отвлекать волка от трапезы это слишком жестоко, поэтому, проводив его глазами, я поставила печать на порог веранды и зашла в дом.

Предстояло снять печати с чердака, и от одной только мысли об этом по телу бежали мурашки. Походив возле печи, потом сходив и умывшись, вычесав волосы и даже поставив «чайник» на огонь, я, наконец, решилась занести в дом лестницу и подняться по ней на несколько ступеней. Печати, как и прежде, стояли в ряд.

Меня слегка перетряхнуло, и я спустилась вниз. Почему-то снова вспомнила минувший сон и неожиданно задалась вопросом, а кто это вообще был? Даже стало немного смешно. Опомнилась я задаться этим вопросом только сейчас, очень вовремя, но я действительно не знала. Точнее, во сне я знала кто это, но теперь, у меня было только предположение, но не гарантия, поверить в которое почему-то было трудно. Возможно, все дело в том, каким я его запомнила. Неужели это Алекс?

Встав на выступающий порожек в дверном проеме босыми ногами, я зависла. Я называла его то Алекс, то Влад и то и другое имя, подходило ему и в то же время, что-то было не так, оно соскальзывало с языка, словно мокрый камень с гальки. Он был где-то между этими именами. А может-то всего лишь мои фантазии. Меня немного передернуло, и я снова повернулась к печатям.

На веранду приземлилась ворона и как деловая колбаса вошла в дом. Словно она в нем хозяйка. Прошлась по избе, запрыгнула на лавку, а потом на стол. Каркнула, словно подгоняя и взлетев под потолок, села там, на балку рядом с лестницей.

- Пришла меня поддержать? - Спросила я, подходя к лестнице. Та в ответ коротко крякнула, и я забралась на лестницу.

Поднялась к чердаку, сердце снова сжалось, как и все внутренности под ним, но с вороной было не так уж и страшно. Та прыгала по балке, а когда я решила снова спуститься вниз, чтобы взять какую-нибудь тряпку для рук, я надеялась, что такая мера предосторожности, поможет мне избежать очередных странностей и видений, недовольно закричала.

- Не вопи! – Буркнула я, схватив первое, что под руку подвернулась и, наконец, забралась на чердак. Прикасаться к ним желания совсем не было. Хотелось дождаться волков, но чем дольше я смотрела на печати, тем тревожнее мне становилось. Нужно было вышвырнуть их из дома как можно скорее, я просто не выдерживала их близкого присутствия. Не знаю, как я не свихнулась, находясь столько времени под ними.

Обмотав тряпкой, самую первую печать, я дотянулась до той тряпки, в которой была последняя обнаруженная мною печать и еще ею обмотала сверху, а потом подняла печать. Это оказалось не так просто сделать. Та словно не хотела сдвигаться со своего места и подалась не сразу, но как только это случилось, мне сразу немного подурнело.

Не мешкая больше не минуты, я едва ли не на крыльях слетела с чердака и вынесла печать из дома, поставив ее рядом со змеиной печатью. Не давая себе времени на раздумья и страхи, я также быстро вернулась обратно и с помощью все тех же тряпок сняла следующую печать. Так продолжалось до тех пор, пока не осталась последняя, та самая, которую я нашла последней. Точнее предпоследней, на том жутком пепелище.

Удивительно, как сон про сына, помог мне переключиться от тех событий и запах горелой плоти больше не преследовал меня, но почему-то именно ее я не решилась коснуться. Не потому, что испугалась. Мне почему-то захотелось замедлиться и не спешить. Присесть рядом с ней и ненадолго замереть, чтобы прислушаться к себе. Что-то происходило со мной, пока я была рядом с ней, и это не было чем-то жутким. Удивительно, но именно к ней мне захотелось прикоснуться без тряпки.

На чердаке было темно. Даже с учетом того, что уже наступил день, там все равно было темно. Небо затянуло тревожными низкими тучами, и пока я сидела на чердаке, тихо забарабанил дождь.

Я опустилась набок рядом с печатью, которую так и не сдвинула с места. Черная, вся в саже, она стояла на расстоянии вытянутой руки, и я сама не заметила, как потянулась к ней, коснувшись кончиками пальцев жирной сажи.

Жирной сажи...

Меня дернуло где-то глубоко внутри, я поднесла руку к лицу и понюхала, в горло, словно, стрела попала. До меня дошло, и волосы встали дыбом. Это была не магия, не сон. Это была физика. Такая жирная сажа появляется, при сгорании тела. Меня передернуло, и я села. Захотелось уйти. Спустится с лестницы и бросить печать.

Именно таким был первый порыв, но уже спустив ноги на лестницу и взяв в руки тряпки, я остановилась. Снова посмотрела на нее, а потом вернулась, замотала ее в тряпки и, прижав к себе, спустилась вниз. Спрашивая себя, зачем мне ее прижимать к себе, если все печати до этого, я словно горячие банки несла на вытянутых руках, я дошла до ручья и бросила в воду печать. Разодрала тряпку на три части, опустилась на колени в ледяную воду и, используя песок, принялась стирать сажу.

Ледяная вода уносила с собой сажу, смывая из моего горла тошноту. Легкая дурнота оставалась до тех пор, пока я не выскоблила её дочиста. Каждый корень и каждое вороное перо. Черный вороний глаз заблестел, и я заметила на своем лице улыбку. Меня немного потряхивало. Возможно, от ледяной воды, а может быть дело совсем не в ней.

Подняв печать, уже без всякой тряпки я прижала ее к себе, и мне показалось, что она теплая. Хотя до этого, мне так не казалось. Нужно было вернуть ее домой. Почему-то я решила, что она останется дома, а все остальные останутся за пределами дома. Не знаю, почему я так решила, но это решение было продиктовано ясными как мысли чувствами, поэтому я сделала, как планировала. Вернулась домой, переоделась, завернулась в одеяло вместе с печатью и заснула.

В голове мелькнула мысль, что это плохая идея, но почему-то я не придала ей никакого значения. Я словно спала, еще не заснув, и делала все это в каком-то полубреду, полуяви.

Я не знаю, было ли время ложиться спать, по идее нет, но я, без всяких сомнений, легла в постель, чтобы увидеть сон, от которого не хотелось просыпаться. Там я вдруг не захотела больше возвращаться ни сюда, ни к сыну, потому что спустя миллионы лет я наконец-то вернулась домой. Туда, откуда я родом и куда рано или поздно вернусь.

Там не было ничего, кроме ощущения щемящей тоски и ошеломляющего чувства узнавания. Я узнала это место. Оно словно всегда было где-то в глубине самой моей сути. Центра моей вселенной, того места, откуда берут начало корни моего дерева, но это не более чем метафора, потому что нет слов, чтобы объяснить, что это было за место. Там было только ощущение и пустота, утонувшая в полноте. Там был покой и я на своем месте.

Приближаясь к нему, я еще цеплялась за сына, но когда я оказалась там, когда я узнала это место и поняла, откуда я родом, вся пронесшаяся в воспоминаниях жизнь, показалась затянувшимся кошмаром, который, наконец, подошел к концу и снова была дома.

Древние египтяне описывали свой египетский рай как дом, в котором горит свеча, которую зажег умерший, прежде чем уйти в жизнь, которая была смертью и вот он вернулся, в тот самый свой дом, где догорая, его ждала зажжённая им свеча.

Я ничего не поняла, когда услышала об этом на одной из лекций, но все встало на свои места, когда я очнулась в постели в обнимку с печатью. Иначе это описать я бы не смогла и когда пришло время возвращаться, я приложила максимум своих сил, чтобы остаться там, но ничего не вышло.

Слишком рано возвращаться домой, потому сотрясаясь от слез, я очнулась в своей кровати, с печатью в обнимку. С желанием все объяснить, но, не найдя слов, я просто застыла, вспоминая то место. Хотя это не место. Этому не подходят никакие слова. Там нет ничего и там есть всё. Когда окажешься там, не спутаешь ни с чем.

Я бы дала своему скептику усомниться, если бы хоть как-то смогла себе объяснить, свое ощущение узнавания и ликование от возвращения домой, которое я там испытала. Это была моя самая долгая, самая грустная и счастливая ночь тут. Исцелившая, зияющую дыру в центре моей груди. Мне показалось, что я вижу сквозную пробоину, которая затянулась и через нее больше не сквозит холод и боль.

Глава 14

Короткие ногти, крепкие длинные пальцы, красная тряпка разодранной юбки обхватила стальной клинок и стерла с него кровь. С тихим вжиком меч зашел в ножны, вслед за ним, член нырнул в ширинку.

Пнув ногой, отсеченную кисть, сытый шакал свистнул своего коня и когда тот приблизился, обходя осторожно, усеянную трупами землю, легко запрыгнул на него. Так, легко, словно за спиной не остается мертвая тишина и пропитанная кровью земля.

- Долго ты. – Вытащив изо рта веточку, которой ковырялся в желтых зубах, заметил один из ждущих. Его внешность с жидкими рыжими волосами была менее примечательной, чем у припозднившегося.

Широкие плечи, узкая талия, крепкие ноги, длинные белые волосы, собранные в высокий хвост и заплетенные на висках в тонкие косички. Красивые черты лица, уродовали цепкие злые глаза.

- Упрямая дрянь попалась. – На лице растянулась самодовольная ухмылка, а потом язык скользнул по нижней губе, слизывая кровь из раны.

- Моя визжала как свинья, пока я не свернул ей шею. – Наклонившись, рыжий откинул крышку вытянутого сундука, стоящего на телеге, почти пустого, и его припозднившийся товарищ, швырнул туда несколько мешков с монетами и мятое серебряное ожерелье. Крышка глухо хлопнула, когда ее снова закрыли. Рядом стояло еще несколько таких сундуков, а сбоку от них, наваленные стопкой шкуры.

- А мы думали, это ты так орешь, пока кончаешь.

- Пошел ты. – Процедил рыжий, отворачиваясь, пока его дружки драли глотки хохоча.

Этот смех был единственным, что звучало в онемевшем лесу. Из сгущающихся сумерек леса, отделился сотканный из той же тьмы силуэт вороны. Облетев затихшие навечно дома, птица села на одну из крыш, а потом слетела вниз, заметив через разбитое окно, забившегося в пустую кадушку ребенка.

Ворона увидела его, и гогочущий шакал, нахмурившись, умолк. Обернулся назад, но они уже достаточно отъехали, чтобы возвращаться и выколупывать какого-то щенка из банки. Поэтому рыкнув на приятелей, чтобы те заткнулись, он натянул поводья и пришпорил коня.

Рвущийся крик застрял в груди. Ворона взмыла вверх и уже намеревалась приземлиться к ублюдку на плечо, когда я отдернула руки от печати, разрывая контакт и открывая глаза в ночном лесу рядом с домом.

Тяжелые, натягивающие нутро, как струны спазмы, скрутили тело. Липкий ледяной пот стянул кожу. В горле встал непроглатываемый ком. С трудом держась на ногах, я отошла на несколько шагов от дома и меня вывернуло в кусты. В ушах тянуло и звенело, горло, нос и желудок драло словно когтями. Я не сразу поняла, что плачу. Казалось, еще один такой спазм и я вывернусь наизнанку.

Когда меня немного отпустило, я поднялась на ноги и дошла на деревянных ногах до веранды, неуклюже плюхнувшись на нее так, что ударилась о порог. Боль ненадолго отвлекла от картинок в голове и заставила переключиться на тело, на спасительное «здесь и сейчас».

Физически ощущение было, будто меня вытащили из барабана стиральной машины, но до этого мне не было дела, потому что я пыталась как-то примириться с мыслью, что можно прийти в деревню и просто поубивать там всех, чтобы изнасиловать женщин и выгрести все ценности, какие были у людей. А было там немного

Воспоминания были настолько яркими и навязчивыми, что я решила сходить до ручья, в надежде, что ледяная вода поможет мне смыть их с лица. Несколько ворон, направились следом. Одна из них села ко мне на плечо так же, как я едва не села на плечо к тому ублюдку. Я надеюсь, он сдох в мучениях, и я это увижу своими глазами. Пожалуй, этого я забывать не захочу.

Руки мелко дрожали и не только они. Умыв лицо в ручье, я посмотрела на терновые кусты, судорога передернула плечами, и, поднявшись, я села на свою кривую скамейку, в той части берега, где выложила небольшой участок плиточником. Сегодня было особенно темно. Луна закуталась в плотное одеяло туч, и лес казался одним черным пятном, которое разбавляли едва различимые силуэты растений.

Шум от ручья и птичье многоголосье вызывали странный диссонанс тьмы и неспящей жизни. После того как я коснулась вороньей печати, что-то внутри меня встало на свои места. Словно дыра в груди затянулась. Я буквально видела ее своим внутренним взором, ничего не выдумывая, она появилась перед закрытыми веками, прежде чем исчезнуть.

Я не хотела делать выводов и преждевременных наблюдений, потому что сама еще не поняла, что во мне сдвинулось на свое место, вдруг это что-то, если посмотреть на него слишком пристально окажется самообманом?

Я была осторожна, не вглядывалась в бездну, чтобы та не посмотрела в меня, но тем не менее краем глаза я замечала, что что-то изменилось. Словно в мою неустойчивую внутреннюю конструкцию добавилось равновесия, тяжести, плотности и баланса. Что-то встало на свое место, там, где должно было быть.

Я не могу сказать, что я теперь в полном порядке, нет. Просто, что-то изменилось. Не суть. Я все равно не смогу это описать, потому что сама для себя такой же темный лес, как тот, что окружает меня. По ощущениям, кстати, с момента, как я коснулась печати и до момента, как убрала с не руки, прошло не больше четверти часа, но когда я закрывала глаза, было утро, а когда открыла, наступила ночь.

Сначала я не сразу поняла, что происходит, а когда до меня дошло, я хотела вмешаться, но не могла пошевелиться, до тех пор, пока меня всю не перекорежило от омерзения при осознании того, что я вот-вот коснусь плеча, этой мерзости. Только сильнейшее отвращение помогло пересилить оцепенение и оторвать руки от печати.

Прошла примерно неделя с того времени, как я вынесла печати из избы, оставив рядом с собой свою печать. Все остальные, укутанные в ткань, стояли на веранде, воронью же печать я периодически таскала с собой. То выносила из дома, то заносила, но почему-то была важна граница дома, она должна была быть в моем доме, а остальные печати не должны были там быть.

Корни перестали оплетать дом, как только я так сделала. До этого времени они по чуть-чуть оплетали избу, хоть я их и снимала осторожно, теперь перестали, ну, а я, наконец, поняла, почему Влада так легко управлялась с воронами. Оказывается, это так легко и дело было не в печати. Точнее, Влада не касалась печати, чтобы понимать своих птиц. Я не уверена, что она вообще знала о печати, некоторые воспоминания откинули меня так далеко, что я не уверена, что отец и дед Влады знали о ней, хотя, возможно, они догадывались, но точно не видели ее.

Удивительно, но я, кажется, видела прапрапрадеда Влады, он, кстати, чем-то был похож на Алекса, только волос черный и глаза. Хотя нет, лицо все же несколько другое, у ворон все же характерные черты лица. Не знаю, почему мне так показалось...

Поднявшись на ноги, я вернулась к дому. Луна ненадолго выглянула из-за облаков и залила своим холодным светом дом и пространство перед ним. Сев рядом с печатью, я посмотрела на одну из ворон.

Раньше мне казалось, что все они одинаковые как капли воды, теперь же меня удивляло, как можно быть настолько слепой. Все они были разными, и у каждой свой характер и даже секреты. Некоторыми они делились со мной. Например, та, что запрыгнула с порога мне на коленку, прятала под одним из кустов в лесу, чей-то кошелек, в котором изначально было несколько монет, а теперь, множество побрякушек.

Никто об этом не знал, кроме нее и меня, и эта маленькая тайна на двоих, делала что-то особенно с нами. Потоптавшись по коленке, птица перебралась ко мне под руку, ближе к локтю и уткнулась в промежуток между локтем и туловищем, подставляя мне спинку, чтобы я ее погладила.

Так, мы и сидели с ней вдвоем, пока луну не скрыла туча. Подняв на руки печать и свою ворону, я вернулась в дом и не став переодеваться в ночнушку, легла в постель. В последнее время все эти ритуалы перед сном, казались мне абсурдом, потому что у меня не было гарантий, что утром я проснусь в своей постели, иногда я просыпалась на полпути к озеру или вообще в каком-то непонятном месте.

В такие моменты кто-то из волков сопровождал меня, и на нем же я добиралась обратно. Вероятно, это было странно, но мне уже было плевать. Я устала удивляться. Тут все странно, и это странное, с каждым днем становилось для меня все больше нормальным. Мне кажется, даже более нормальным, чем та жизнь, которой я жила, до того как очнулась здесь.

Теперь я чувствовала себя в лесу как дома и не запирала дверь не ночь. И честно говоря, я сама не знала, хочу ли я вернуться обратно или нет. Я скучала по сыну, но не по жизни там. Шум машин, реклама, вечный бег куда-то. При мысли обо всем этом начинала болеть голова, и вот это меня уже напрягало, потому чтонеужели я не вернусь? И больше не увижу сына

От таких предположений, ком собирался в горле и сейчас снова появился. Ополоснув ноги в тазу, я вылила воду, переоделась в шорты до колен (сшила их сама из юбки), рубашку и прихватив с собой печать, легла в постель.

Сон не шел, ворона копошилась рядом, видимо, тоже никак не могла устроиться. Кто-то из ворон залетел в избу и бегал по чердаку, устраиваясь там на сон. К такому я уже привыкла, у меня порой огромная толпа в избу набивалась, при этом никто ни разу не нагадил на пол.

В избе было темно, хоть глаз выколи, но я видела глаз вороны на печати.

- Покажи мне его. – Попросила я ее не на что особо не рассчитывая, и сама не заметила, как заснула.

Мы долго летели через лес, всей стаей, пока сквозь густые ветви деревьев, я не заметила электрические фонари. В груди все потянуло, но я продолжала лететь, боясь, что не успею, что мираж исчезнет. Наконец, я оказалась на полупустой парковке. Под фонарями бились мотыльки, и кто-то из ворон, отвлекся на них.

Почти сразу стало ясно, что это больница, но я не знаю какая, я такую не видела ни разу. Корпус был небольшой, да еще и утоплен в лесу, никакого шума дорог, хотя редкие машины стояли на парковке и среди них была даже скорая. Водитель сидел за рулем и, кажется, смотрел какой-то фильм на телефоне.

Большинство окон, были черными, кроме тех, что выходили в коридор, и по ним изредка сновали сонные врачи. Не знаю, откуда я знала, куда мне нужно лететь, но вспорхнув вверх, я облетела здание и направилась к одному из темных окон.

Приземлиться сразу не вышло, и когти проскрежетали по пологому подоконнику несколько раз, прежде чем я заметила соседнее окно, приоткрытое на проветривание. Из него доносился тихий шум работающей аппаратуры.

В палате было темно, но маленькую фигурку сына, облаченную с ног до головы вовсе былое, я заметила сразу. Он лежал на двух сдвинутых друг к другу больничных кроватях, спиной к окну. У меня не было ни одного доказательства, что это мой сын, потому что на голове был больничный чепчик, но я просто знала, что это он.

Стараясь не шуметь, чтобы не потревожить его сон, я тихо перебралась в изножье кровати, так чтобы посмотреть на его личико. Он лежал на животе, закинув ногу и руку на соседнюю кровать. Пухлые словно пирожки, щечки и чуть больше вытянувшиеся ручки и ножки. Он подрос. Мой мальчик подрос и все такой же хрупкий. Какой же он маленький

Не знаю, сколько я смотрела на него, блуждая глазами по его лицу, приоткрытому рту и пушистым ресничкам, по маленьким пальчикам. Я с трудом подавила желание обнять его, не сразу вспомнив, что у меня сейчас не руки, а крылья.

Не знаю, в какой момент, что-то изменилось, словно кто-то посмотрел на меня из темноты и я почувствовала этот взгляд в спину, но он не заставил меня обернуться, он заставил меня лишь только оторвать взгляд с сына и, наконец, задаться вопросом, что он тут делает, присмотреться к обстановке.

Он лежал на двух кроватях, по центру, и я не сразу поняла почему, только присмотревшись, я, наконец, заметила проступающий в темноте силуэт на другой кровати, той, что была дальше от окна и ближе к стене. Рядом с ней находилась вся аппаратура, провода и трубки которые, казалось, уходили в саму постель, а не в человека.

Острый нос. Такой заострившийся и немного вытянутый. Такой был у моей бабки в гробу, когда мы ее хоронили, мне тогда тоже показалось, что нос как будто немного вытянулся, но, вероятно, это было, потому что я увидела его в другом ракурсе, хотя сейчас мне кажется, что дело было как будто бы и не в этомсловно кожа натянулась. Такая же землистая и тонкая, как у моей навсегда остывшей бабули.

Если бы не торчащая из трахеи трубка и поднимающаяся вместе с аппаратом ИВЛ грудь, я бы решила, что мой сын лежит рядом с мертвецом. Время заканчивалось, я чувствовала, как мое время заканчивалось тут, но я не могла понять, почему я не узнаю маму. Неужели это из-за инсульта? Но разве инсульт влияет на легкие?

Мысли судорожно метались в голове, пока до меня не дошло, что этот, по сути, мертвый, обтянутый кожей скелет, к чьим утонувшим в матрасе ногам прижимается мой сын, — это я.

Это я повторяла я себе и не верила в то, что говорю. Это была я. Мое место было в гробу, но мое тело вместо могилы лежало на постели, и я не чувствовала его живым, поэтому я не заметила его, когда смотрела на сына, единственное живое существо на этих кроватях, но аппараты тем не менее пищали, и сердце билось.

Тонкие волосы, тонкие руки, кожа, обтянувшая кости. Я не была тощей, как при болезни анорексией, но я словно растаяла. Я и не думала, что тут я гораздо меньшей комплекции, чем там, и волосы другие. Сейчас у меня длинный и густой, толстый черный волос, а тут тонкий, полупрозрачный и спутанный, тянулся по острым плечам к впалой груди.

Руки, оплетенные проводами, перевернуты ладонями вверх, в одной из них лежит желтая машинка. При виде нее мне стало плохо, а в следующую секунду я резко взлетела, сама не знаю, на что я среагировала, но если бы я этого не сделала, меня бы прибило к стене, под ногами пронесся поток воздуха.

Ударившись о потолок, потом о стену, я, наконец, приземлилась на аппаратуру у изголовья и застыла, смотря на черный силуэт и горящие в темноте глаза. Я не сразу поняла, кто это. Два золотых глаза смотрели на меня, полными ненависти глазами.

- Убирайся отсюда - Сдавленным, приглушенным, видимо, чтобы не разбудить сына, голосом сказал Влад. От его голоса у меня по шее побежали мурашки, и я почувствовала свое человеческое тело, обнимающее печать. Я так давно не слышала его голос и сейчас, словно впервые услышала его.

Ему было бы трудно подойти ко мне, потому что пространство от стены до окна было не широким, явно предназначенным для одной кровати, а туда втиснули еще одну, и на ней спал Тёма. Соответственно, пробраться ко мне с комплекцией Влада, было бы, возможно, но трудновато, поэтому я не спешила улетать.

Что-то знакомое при виде него, просыпалось где-то в самой глубине моего существа, что-то, что заставляло сжимать челюсти и делать гадости. Не знаю, что за беса он во мне всегда будил, но и сейчас он тоже пробудился.