Девять жизней до рассвета - 2

Когда, наконец, я увидела дома людей, мне показалось, что это все сон. Что я сплю. Я не поверила собственным глазам, пришлось ущипнуть себя. Нужно было привести себя в порядок, чтобы своим одичалым видом не напугать порядочных местных жителей.

Собирая свои распущенные, разлохмаченные волосы в косу и торопливо вытаскивая из них листву и ветки, я смотрела вперед, сквозь деревья, где слышался детский смех, и улыбалась наконец услышав людские голоса. Оправив и отряхнув грязную юбку, я вышла из леса. Перебралась через ручей, который пролегал по самой границе леса и оказался на удивление глубоким, я вышла к людям.

Я не сразу решилась подойти ближе, придумывая, что скажу им, понимают ли они вообще мой язык. Я снова попыталась осмотреть себя, чтобы убедиться, что не напугаю людей. На мне была белая ночнушка в крови. Тряхнув головой, я вытаращилась на подол черной юбки, в которой вышла из дома и подумала, что я, кажется, действительно сумасшедшая. Мне привиделось.

Дома обычные, как и все. Где-то мычит корова, кричит петух. Я хотела подойти к ближайшей избе, к самой крайней и там задать вопросы, но долго не решалась, а когда, наконец, собралась с духом, та оказалась заперта. Хозяев не было дома. Нервничая, что приходится идти вглубь, я дошла до следующей избы, дверь была открыта, но на мой голос никто не отзвался.

Я вышла из дома и обернулась, заметив широкое поле и людей в нем. Кажется, все были на работе, стало немного легче. Я решила спросить у бегающих детей.

- Ты не знаешь, где мой сын? – Поймала я одного из мальчишек за руку, но тот, не обратив на меня внимания, вырвал руку и побежал дальше.

Я подошла к еще одному, босоногому пацаненку.

- Ты не знаешь, где мой сын? – Но и он пронесся мимо.

- А ты не знаешь, где мой сын? А где мои волки? Большие белые волки, ты знаешь, где они? – Очередной мальчишка выдернул руку.

- Я нормальная! – Крикнула я ему в спину, чувствуя себя дурой. – Я не сумасшедшая… - Еще тише добавила я, пока не заметила, что из всей этой ребятни, только один смотрит на меня.

Он не сводил с меня глаз. Сидел на телеге и смотрел на меня в упор. Лет пять, не больше. Я ему улыбнулась, понимая, как, вероятно, выгляжу со стороны. Несколько дней, если не больше в лесу, босая, грязная. Я даже корзину свою потеряла. Стало не по себе. Я отвернулась от него, чтобы не напугать, единственного, кто не смотрел сквозь меня.

- Его здесь нет. – Раздался за моей спиной детский голос. – Ни твоего сына тут нет, ни волков... Даже тебя тут нет.

Я обернулась. На телеге вместо ребенка сидел старый ворон. Резко втянув воздух, так словно не дышала все это время, я закричала и распахнула глаза. Передо мной была крыша моего дома, а на мне кольчуга из гусиной кожи и ледяных мурашек от загривка до спины.

Меня мелко заколотило, захотелось снова закричать, но я сдержала себя. Хватит вести себя как сумасшедшая. Я сцепила зубы, и крик остался внутри меня. Вымотанная, так словно я все эти дни и правда не спала, я привела дыхание в порядок, немного успокоилась и откинула одеяло, собираясь вставать. На чистой простыне лежали комья земли. Взгляд переполз на ноги. Босые грязные ноги, грудь снова сдавило ремнем и стало трудно дышать.

Глава 10

Закрыв лицо руками, я принялась его растирать, чувствуя, как мелко трясутся локти, а в груди словно металлические прутья ворочаются, то сжимая грудную клетку, то разжимая. Наконец, растерев лицо так, что оно нагрелось, я выбралась из кровати и, стараясь не наступать на чистый ковер, подошла к распахнутой настежь двери. На поляне лежал окровавленный, словно чем-то тонким и острым изрезанный волк. На светлой шкуре зияли черные пятна.

В голове зазвенело. Справившись с парализующим оцепенением, я дошла до волка и собираясь коснуться его, потянулась к нему рукой, взгляд зацепился за кисть, та была вся в крови. Все это было похоже на сон. Этим я себя утешала, потому что такое не может быть правдой.

Отдернув руку, я вскочила на ноги и развернувшись, побежала, сама не зная куда. Я просто бежала из этого ужаса, надеясь, что вот-вот проснусь, но вырваться в реальность все никак не удавалось, тогда я решила разогнаться так, чтобы пробиться сквозь пелену сна, через физическое напряжение иногда мне такое удавалось, но увы, не в этот раз.

Задыхаясь, я неслась на всех парах, пока не выбилась из сил. Выдохнувшись я свалилась на колени возле ручья. Глотая воздух как воду, я запустила руку в ледяную воду, в надежде, что она поможет мне очнуться от кошмара, умылась, но, несмотря на то, что ледяная вода обжигала разгоряченную кожу, кошмарный сон не заканчивался.

Вернулось солнце, прорвавшись ненадолго сквозь стянувшиеся тучи. Нижняя губа против воли задрожала, в горле встал ком. Что это был за волк? Кто именно из них? Неужели это я натворила в очередном полубреду-полуяви? Но я не помнила ничего подобного! Поэтому это сделал кто-то другой! Но почему я не додумалась, проверить, что с волком, может быть, он еще жив? Я даже морды его не разглядела, сразу отшатнулась и бросилась бежать.

А если это все же я? Из глаз побежала очередная порция бесполезных слез. Меня накрывало истерикой, которую, я словно со стороны наблюдала. Что-то происходило со мной, и я не могла понять, что. Меня скручивало до спазмов и колотило, по лицу бежали слезы, но какая-то часть меня мыслила совершенно ясно. Я не могла убить волка. Я бы просто не сделала этого. Я еще никого тут не убила, мне еду волки приносили, уже дохлую.

Пытаясь привести себя в чувство, я снова начала умываться, в ушах бился пульс. Ничего не помогало, и я просто легла на живот, запустив руку в ручей, чувствуя, как ткань рукава напитывается ледяной влагой и подбирается выше, к груди. Осталась я, ощущение ледяного холода и мое дыхание.

Неприятный холод от липнущей мокрой тряпки, заземлял, и в какой-то момент сердечный бег замедлился, мне даже показалось, что я услышала, как где-то рядом всхрапнула лошадь. Потом она сделала это еще раз, и я предположила, что мне не показалось. В какой-то момент я ясно ощутила, что больше не одна, каждая клетка в моем теле встала дыбом.

Медленно, словно резкое движение приведет к катастрофе, я оторвала лоб от руки, которую я подложила под голову, чтобы не лежать лицом на песке, и едва заметно приподнявшись, скосила глаза вбок. Сквозь занавеску волос я разглядела копыта.

Ручей был холодный, но оказалось ужас холоднее. Ледяной валик страха, от ног до макушки, медленно покатился по телу. Мне кажется, такого страха я не испытывала никогда. Кто-то стоял рядом со мной на лошади. Надеюсь, это все же лошадиные копыта, а иначе я умру обосравшись.

Конь, это все же оказался он, всхрапнул и встал на дыбы. Перепугавшись, я отскочила в сторону, мокрые волосы налипли на лицо, но я все равно прекрасно видела сидящего на черном коне всадника.

Черный. Он был полностью черный, закованный в угольный доспех, с непроницаемой маской на лице, на которой были только две тонкие прорези для глаз. В них не видно было глаз, только густая, затягивающая в себя, как в зыбучие пески тьма. Он медленно наклонился в мою сторону, будто вглядываясь в меня, и я поняла, что нужно бежать. Точнее, я ничего не поняла, я просто дала стрекача, едва шею себе не свернув, потому что мои ноги соображали быстрее головы.

Он был похож на деметра, жаль я не Гарри Поттер и у меня нет волшебной палочки, я даже не Таня Гроттер, а то могла бы улететь на контрабасе, но приходилось лететь на своих двоих куда глаза глядят.

За спиной, сквозь шум дыхания, раздался мокрый перестук. Я поняла, что через несколько мгновений он догонит меня. Я не знала, что мне делать, потому что бежать тут было некуда, если я сверну влево, то попаду под копыта, а справа тянулись высокие терновые заросли.

Мне показалось, что я услышала звук вынимаемого из ножен лезвия, и, не сомневаясь больше ни секунды, нырнула в терновые кусты. Я была в таком ужасе, что боли от иголок размером с палец совершенно не ощущала, просто неслась вперед, закрывая руками лицо, пока спустя какое-то время, не споткнулась о бревно и не свалилась в какую-то кучу сваленных, горелых бревен.

Какое-то расстояние я проползла на заднице, смотря в ту сторону, из которой бежала и, боясь увидеть черного коня и его всадника, но сколько я не крутилась, елозя по пепелищу, никто не появлялся. Я еще какое-то время крутилась из стороны в сторону, глотая горький воздух и чувствуя вязкую слюну во рту, а потом сквозь свое шумное дыхание и стук колотящегося сердца, начала прислушиваться, но сделать это было трудно, меня всю колотило и кроме самой себя и своего дыхания ничего услышать не выходило.

Наконец, я немного успокоилась, достаточно, чтобы понять, что ни единого звука кроме моего дыхания и стука сердца у меня в ушах и нет. Я как будто попала в мертвый безвоздушный вакуум, где была только я, а потом, вдруг неожиданно, мне показалось, что я сижу на дне могилы.

Я огляделась вокруг, никакой ямы, но у меня было четкое ощущение, что я в свежевырытой могиле, на самом дне и подо мной деревянная крышка гроба. Новая разновидность ужаса, медленная, наползающая на меня мокрым ледяным одеялом, обняла мои плечи. Я видела, что я окружена кустами, но я чувствовала, крышку гроба под собой. Мне было настолько страшно, что оцепенев, я не сразу решилась, посмотреть на то место, на котором стояли мои колени.

Когда я, наконец, решилась, то там не было никакой крышки, просто черный пепел, почему-то еще теплый, словно он только недавно отгорел, но этого не могло быть, потому что наврятли я так уж далеко отбежала от дома, я бы увидела пожар, но вопреки всему, земля подо мной была теплая. Я коснулась ближайшего бревна, то было еще горячим.

Я бы вскочила на ноги и бросилась бежать дальше через кусты, но дернувшись, я не смогла встать. Ноги отказали.

- Господи боже… - Я попыталась вытереть лицо руками, стереть слезы и поняла, что размазала что-то по лицу. Все руки были черными от сажи.

Вторая волна истерики медленно подступала к груди, сбивая и сдавливая дыхание, но вместе с ней, поднималась и злость.

- Как меня это все заебало! – Прорычала я сквозь слезы, обтирая лицо чистым рукавом.

Кое-как мне удалось подняться на ноги. Запах горелой плоти, становился все более навязчивым, хотя нигде даже дыма не было. Стоило о нем подумать, как он появился, словно я его у диджея заказала, начиная окутывать тот небольшой пяточек, который был окружен терновыми кустами.

Это был дом. Встав, наконец, на ноги и посмотрев на пепелище, я поняла, что это сгоревший дом. Черные обугленные бревна, были навалены друг на друга, что-то сгорело дотла, но не все, что-то вполне себе еще сохраняло целостную структуру. Господи, я свалилась в самый центр этого могильника. Почему-то я не сомневалась, что кто-то тут умер.

Оставаться тут у меня не было никакого желания, но и бежать обратно тоже. Вдруг там этот черный черт. Встав на цыпочки, я попыталась увидеть, есть там кто-то за кустами, но моего роста было недостаточно, совсем чуть-чуть не хватало, чтобы увидеть что-то вдали.

Другого выхода не оставалось, но мне пришлось, взять одно из бревен, ставшее уже не просто теплым, а горячим и, подтянув его вбок, попытаться встать на него. Как только я его сдвинула, я увидела длинную черную прядь волос и золотую цепочку. Меня затошнило. Спазм сдавил желудок, и меня едва не вывернуло. Я отошла чуть в сторону, сгибаясь в три погибели и замечая, какая черная у меня юбка.

Наверное, одна только выдержка, которая металической рукой покоилась где-то в глубине меня, не позволила мне свалиться в бесполезную истерику. Несмотря на все мракобесие, которое происходило со мной в лесу, в нем все же была логика. Все эти дни, я не ходила к вечному дереву, к мертвому озеру, потому что не хотела втягиваться в маховик прошлого и решила найти людей. Какие-нибудь деревни, чьи-то же дома мы обнесли с воронами, я хотела сбежать из этого леса, но вместо этого я блуждала во снах, в поисках выхода из леса и в поисках сына.

Меня все же стошнило. Когда меня перестало выворачивать наизнанку от запаха и ощущения, что тут кто-то помимо меня присутствует, я поняла, что я не выйду отсюда, пока не найду печать. Я осознала это ясно как белый день.

Меньше всего на свете, мне хотелось нырять в это пепелище, чтобы найти печать, но иного выбора не было. Слезы снова побежали по лицу, застилая глаза. Блевать было уже нечем и стараясь не оттягивать неизбежное в долгий ящик, я оттащила одно бревно, за ним еще одно и еще. По мере того как я ковырялась в этом могильнике, дым исчезал и запах тоже. Когда вся зареванная я, наконец, нащупала печать, не было ни дыма, ни запаха, тот больше стоял у меня в воспоминаниях своим мерзким отзвуком, а земля была остывшей и сырой, ко всему прочему пошел мелкий дождь.

Достав тяжеленную, в саже измазанную печать, я плюхнулась на землю и заревела в голос, чувствуя ее тяжесть на себе. На мой вой вдали раздался волчий вой, а вскоре послышался вороний крик. Я решила, что мне показалось, и продолжила реветь, но уже не так громко, а вскоре ко мне прилетела ворона и так истошно заорала, что я подскочила на ноги. Орала она, судя по всему не мне, а свои сородичам, которые начали слетаться со всех сторон ко мне и орать.

Еще никогда я не была так рада их всех видеть. Вся черная от сажи, лицо, скорее всего, тоже черное, я улыбалась им и хотела погладить, но обниматься, конечно, со мной никто не стал, все только носились вокруг и орали. Удивительно, но никто на меня не нагадил. Я заподозрила, что делают они это все же специально.

Стало немножко смешно и уже в целом не так тяжко. Нервно хихикая, я поднялась на ноги, я решила пробираться сквозь заросли на четвереньках, потому что пока ползала по сгоревшей избе, заметила, что понизу, колючек меньше, но пробираться на четвереньках не пришлось, потому что как только я встала, появился волк. Весь исцарапанный и в крови. При виде него, подступил ком в горле и я не знаю, когда у меня закончится слезный резерв, но я снова заревела.

Мой пациент продрался ко мне сквозь все эти колючки, сам весь исцарапанный, но живой. Я даже не сразу смогла забраться к нему на спину, потому что ревела в голос и уворачивалась от его попыток облизать мое лицо и руки. Наконец, наревев уже столько слез, что хватило бы затушить пожар, я забралась к нему на спину, вместе с этой проклятой печатью, и остаток дня мы пробирались сквозь заросли обратно, я, как могла, отодвигала от него кусты, а он, вздергивая морду вверх, шел словно белый волнорез сквозь море нашей общей боли, вынося меня из этого проклятого места.

Глава 11

- Мам… - Щеки коснулась теплая ладонь с запахом пластилина. – Барсика стошнило на папин портфель. – Громко прошептал мне на ухо сын.

Стало смешно, и от его дыхания немного щекотно.

- Барсик не любит папу. – Продолжал делиться секретами сын. – Не дает гладиться и бабушку тоже больше не любит. Он, наверное, тоже по тебе скучает.

Сын всхлипнул и прижался ко мне.

- Просыпайся скорее… - Послышался тихий всхлип и шмыг.

Ту тьму, в которой я находилась, затопила боль и горечь, а желание вырваться из нее и обнять сына стало настолько сильным, что в висках зазвенело. Пока сын не заговорил, я ничего не помнила, ни кто я, ни где я. Слышать его голос было чем-то естественным и нормальным, но как только он спросил, когда я проснусь, а я не смогла этого сделать, покой, как ветром сдуло. Я хотела проснуться, дергалась, пытаясь открыть глаза и преодолеть физическое оцепенение тела, которого не ощущала, но ничего не выходило.

Послышался голос Влада, и я застыла, прислушиваясь к его словам. Голос явно был где-то в коридоре, я почувствовала, как сын спешно сполз с кровати, потому что я больше его не ощущала. Кажется, он разговаривал с врачами, но я ничего не могла разобрать, пока он не зашел в помещение, где я находилась, и не напомнил Теме, чтобы тот не лез на кровать.

- Почему мама не просыпается? – После непродолжительной болтовни, которая немного отвлекла, спросил неожиданно сын, в голосе явно были слезы.

- Ее вороны унесли.

Ответ Влада окатил меня ледяной водой, и я очнулась, резко, словно из ледяной проруби вынырнула, причем мне показалось, что я не дышала все это время, потому что дыхание рывками вырывалось из груди.

Оглядевшись по сторонам, я обнаружила себя на поляне, рядом с волком, было раннее утро и застывший между деревьев туман, еще не развеял дневной зной. Я лежала на медвежьей шкуре, укрытая одеялом с волчьим боком вместо подушки.

Вчерашний ужас, немного выцветшей кинолентой высветился в голове, и я удивилась насколько мне все равно, на то, что вчера произошло. Я думала меня будет несколько дней трясти от случившегося, а запах горелой плоти надолго проникнет в мое сознание, но после сна про сына, все мрачные чары развеялись на раз.

Это был сон? Или не сон? Все было так реально, что у меня почти не оставалось сомнений, что это был не сон, но ответ Влада про ворон, откуда он мог знать про ворон? Может, он просто в шутку сказал? Но для шутки, совпадение слишком странное. Что вообще он делает рядом с сыном и где мама? Я жива там или мой мозг выдал мне то, о чем я втайне мечтаю? В этом проклятом лесу совершенно ничего нельзя исключать.

Выбираться из-под одеяла было зябко, но оставаться на месте, когда все во мне переворачивалось от случившегося, у меня просто не получалось. Пришлось вставать. Удивительно, как быстро я хотела теперь верить в вещие сны и мистику. До этого я с ней спорила, сейчас же мне как никогда хотелось поверить, что-то был не сон. Неслучайная игра моего воображения. Да я бы просто не поверила сама себе, если бы согласилась с тем, что это был просто сон. Разве в снах бывают запахи? Тактильные ощущения?

Все валилось из исцарапанных, но уже подживших рук, а я нигде не могла найти себе места, металась по дому, потом вокруг дома, даже повыдирала сорняки в своем куцем палисаднике возле дома. Меня захлестнула необъяснимая волна чувств, с которой я не понимала, что мне делать, но успокоиться не выходило, я даже решила по отжиматься немного, но после трех раз рухнула на полы терраски и так и застыла, наблюдая, как волк поднимается со своего места и плетется ко мне. Весь исцарапанный и пятнистый от золы, которой я вчера присыпала раны, он был немного похож на коровку. Стало смешно. Коровка с зубами с мой палец. Очень мило.

Он вытянулся, потягиваясь, а потом зевнул, подошел ко мне и попытался лизнуть в нос, но я повернулась лицом в пол, и он лизнул ухо. Дождавшись от меня уже традиционных утренних почесушек за ухом, ушел, а я решила, что мне нужно сходить к ручью. Вчера, когда мы выбрались из бесконечных зарослей терновника, мы вышли прям возле дома, хотя я точно помню, что носилась по лесу, убегая от ведения окровавленного волка, и бежала я долго, но вышли мы возле дома, а шли мы от пепелища прямо. В общем, я даже без этих логичных объяснений знала, что изба эта рядом. Просто знала и все, и всегда чувствовала, что там что-то есть и это что-то меня ждет. Только я решила, что мне оно не надо, но если гора не идет к Магомеду, Магомеда за волосы тащат к горе. Через терновник.

Собрав вещи на смену, таз и то, что нужно постирать, я спустилась к ручью. Вчера, выбираясь из терновника, меня не покидало ощущение, что кто-то смотрит мне в спину, но я не стала оборачиваться. Так же вчера я задавалась вопросом, как я буду теперь пользоваться ручьем и видеть эти кусты, но сегодня, после этого сна, мне вдруг стало плевать, сначала равнодушие было подозрением, но когда я спустилась к ручью и взялась за стирку, я почувствовала, что мне действительно все равно.

Я хотела сбежать отсюда, найти деревню, но теперь я не понимала, на кой черт мне эта деревня, даже если я ее найду. К тому же лес, сколько я не пыталась пойти на поиски людей и деревни, сколько ни пыталась через птиц обнаружить, жилые дома людей, водил меня за нос, затягивая в муторные сны, где я отправлялась, куда планировала, бесконечно блуждая по лесу и радуясь утром, что-то был просто очередной тягомотный сон. Возможно, лес знал, что я могу вернуться, я ведь могу? Или нет?

Что, если это просто очередные бредни моего подсознания? Я уже видела тут сына, как живого, что мешало моим мозгам выстроить очередную иллюзию? Внутри поднималась злость и раздражение от всей этой путаницы. Руки, стянутые поджившими царапинами, заболели, и со стиркой я закончила достаточно быстро.

Из волков так никто и не вернулся, а я решила наведаться к вечному озеру, которого избегала, потому что не хотела попадать во все эти жуткие временные петли и проживать те события, пусть даже как наблюдатель. В том числе поэтому я не только к озеру перестала ходить я и про печати почти забыла, пока вчерашнюю не обнаружила, ее я, кстати, тоже забросила на чердак. Даже обтирать от сажи не стала. Нашла первую попавшуюся старую не особо нужную тряпку и замотав в нее, запихнула на чердак и так далеко, как только смогла дотянуться с лавки, на которую встала.

Мысль о чердаке и о печатях заставила остановиться. Чердак занимал половину дома, над моей кроватью и печью, и я запихивала туда печати, даже не разглядывая их особо, как и вчерашнюю. Просто заталкивала вверх, поглубже, чтобы их было не видно, снизу, когда я, например, буду сидеть за столом. Для этого достаточно было их пропихнуть на расстояние локтя от края чердака, и я так делала со всеми печатями, заталкивая их внутрь и с какой-то подозрительной легкостью выбрасывая их из головы.

Гоня дурные предчувствия, я вернулась домой, бросив таз с мокрыми вещами на пороге и прихватив лестницу, которую кое-как сделала, как только вороны приволокли мне топор, чуть не убив им одного из волков, который в отличие от своих собратьев продолжал подбешивать ворон. Меня он, кстати, тоже немного раздражал, но я сама не знаю почему. В любом случае он раздражал меня не настолько сильно, чтобы я придавала этому значение.

Занеся лестницу в дом, я прислонила ту к чердаку и поднялась на две ступеньки вверх. Внутренности сдавило и мне резко подурнело. Я спустилась вниз. Нужно было забираться туда, когда хотя бы кто-то из волков вернулся бы с охоты, а не лезть туда в одиночку. К моей белой пряди скоро прибавится еще пучок седых волос. Я вышла из дома. Хотелось бы еще и из леса, но, увы.

Я не знаю, о чем я думала, запихивая печати на свой чердак, по сути, рядом со своей кроватью, стоило бы изначально задуматься над тем, что плохая идея их там хранить, но чего я не могла предположить, что наспех закинутые на чердак печати, будут стоять ровным рядком, за печью, над моей кроватью. Последняя, черная печать, которую я точно вчера оставила не так уж далеко от края, заняла свое место в этом ряду и стояла, примерно на уровне моей груди, вторая от первой, если смотреть справа налево.

Тряпка, в которую я закутала печать, размотанная тянулась от края до самой печати, занявшей место, на которое я ее точно не ставила. Все они стояли по одной линии, на равном расстоянии друг от друга. На голове зашевелились волосы и так как никого из волков рядом не было, пообниматься было не с кем, я решила не откладывать свои планы сходить до вечного дерева и прихватив теплый тулуп, который мне был великоват, направилась к озеру.

Можно было бы не брать одежду, день обещал быть жарким, но меня немного передергивало и очень хотелось во что-нибудь закутаться или спрятаться. Этот здоровенный, явно мужской тулуп, с блестящими золотыми пуговицами (очевидно, ставшими причиной его воровства) почему-то всегда был теплым, как будто я его с батареи снимала.

Кутаясь в тулуп, я шла по лесу босиком. В целом, после моей глупости с печатями удивляться уже нечему. Был бы рядом Влад, сказал бы, что я дура. Я бы ему сказала, что он кретин и еще врезала бы ему. Очень вообще хотелось врезать кому-нибудь. В идеале ему. Остановившись и прикрыв глаза, я представила, как луплю это махину по физиономии, а он уворачивается. Аж прям на душе приятно стало.

Вообще, когда мы съехались, да еще и до этого, мы постоянно дрались. Конечно, ему мои удары, что комариные укусы, но если он меня очень сильно выбешивал, я могла и укусить, вот это ему было больно, а по-другому ничем не проймешь. Он всю жизнь занимался самбо, и что спина, что руки, у него каменные были, только себе запястья отбивать.

Мне нравилось с ним драться. Иногда потасовка начиналась прям с порога. Как только он домой заходил, я не знаю, что это было за помешательство, но я его ждала, когда он придет и у меня руки чесались. Как он мне не врезал ни разу, так чтобы это было действительно больно, не знаю, но мы дрались, первый год особенно много. Он постоянно ходил покусанный. Даже посуду били. Правда, не свою, а соседскую. Мы в общаге комнату снимали, и Влад потом ходил, извинялся и разбитое докупал. Не знаю, что о нас там люди думали, но я на нервной почве убиралась каждый день и перемывала все поверхности, в общих помещениях в том числе, поэтому они помалкивали, потому что так чисто в там не было никогда.