Босс из тундры. Как я спасала босса от лысого кота

Стас разворачивается и уходит в дверной проем, откуда пахнет коньяком и дорогими сигарами. Охранники скользят за ним, как тени. Дверь закрывается.

Мы с Милой остаемся одни в пустом коридоре.

Она смотрит на меня. Я смотрю на нее. Ее губы дрожат, глаза блестят. Она пытается что-то сказать, но звук застревает в горле.

— Переодевайся, — говорю я. Голос звучит глухо, будто через вату. — Я жду у выхода.

Она не двигается. Только смотрит, и в ее взгляде столько всего, что у меня начинает болеть где-то под ребрами.

— Пожалуйста, — добавляю я тише.

Она разворачивается и идет к гримерке. Спина прямая, плечи развернуты — она не позволяет себе сломаться. Но я вижу, как дрожит ее рука, когда она толкает дверь.

Артем ждет меня у барной стойки с двумя стаканами виски.

— Ну? — спрашивает он, протягивая один.

— Решил вопрос, — отвечаю я. Беру стакан, делаю глоток. Виски обжигает горло, но внутри ничего не меняется.

— Вижу, что решил, — Артем внимательно смотрит на меня.

— Не начинай.

— И не думал. — Он допивает свой виски, ставит стакан. — Ладно, Якут. Удачи тебе. Надеюсь, она оценит.

Я молчу. Артем хлопает меня по плечу и уходит в темноту зала.

В такси тишина давит на уши.

Мила сидит у самого окна, вжавшись в дверь, будто пытается стать невидимой. На ней снова тот самый объемный свитер и джинсы, волосы собраны в небрежный хвост. Блестки стерты, тушь немного размазана под глазами.

Я смотрю на ее отражение в темном стекле. Она смотрит куда-то в ночную Москву, которая проплывает за окном огнями и неоновыми вывесками.

— Зачем вы это сделали? — ее голос тихий, сдавленный.

— Затем, что ты не могла сказать «нет».

— Я сказала «нет»! — Она резко поворачивается ко мне, и я вижу, что ее глаза — мокрые, блестящие. — Я сказала ему «нет»! Это вы пришли и… и…

Она всхлипывает. Закусывает губу, пытаясь сдержаться, но слезы уже текут по щекам, оставляя темные дорожки.

— Вы меня купили, — выдыхает она. — Вы меня купили, как… как вещь. Пришли, бросили деньги и купили меня.

Я сжимаю подлокотник. Пальцы немеют.

— Я тебя освободил.

— Освободили? — ее голос срывается на смех — истеричный, страшный. — Вы меня унизили! Вы перед ним, перед этими… вы положили деньги и сказали «в расчете». Вы сделали меня товаром! Товаром, который можно вернуть, если не подошел!

Она отворачивается к окну, прячет лицо в ладони. Плечи трясутся.

— Вы не имели права, — глухо, сквозь пальцы. — Не имели права решать за меня. Это моя жизнь, мои проблемы, мой долг. А теперь… теперь меня никуда не возьмут. Он же прав, этот гад. Он везде позвонит, у него связи. Я никому не нужна буду.

Внутри все кипит. Я не понимаю. Я сделал все правильно. Убрал угрозу, закрыл вопрос, вытащил ее из этой грязи. Почему она плачет? Почему злится?

— Ты бы пошла с ним, — говорю я. Голос звучит жестче, чем я хотел. — Ты бы переступила эту границу. Я видел твои глаза. Ты бы сломалась.

Она резко оборачивается. В ее взгляде боль и ярость.

— Да! — кричит она. — Да, пошла бы! Потому что у меня нет выбора! У меня учеба, у меня квартира, у меня ничего нет, кроме этого! А вы пришли, красивый, богатый, и решили, что имеете право… — ее голос срывается. — Вы как все. Вы просто другой Стас. С другими деньгами и другими словами.

Удар ниже пояса. Такой точный, что перехватывает дыхание.

Я смотрю на нее. На мокрые щеки, на дрожащие губы, на руки, которые она сжимает в кулаки, чтобы не разрыдаться в голос.

Внутри меня два потока, две лавины, которые несутся навстречу друг другу.

Первая - безумное, почти животное желание прижать ее к себе. Схватить в охапку, уткнуть лицом в плечо, гладить по голове и шептать, что все будет хорошо. Зацеловать эти мокрые дорожки на щеках, эту дрожащую губу, эти соленые ресницы. Сделать так, чтобы она никогда больше не плакала.

Вторая — злость. Глухая, тяжелая, несправедливая злость на нее. На то, что она — не та, кем я ее считал. Не нежная, хрупкая девочка, которую нужно защищать. А девушка, которая торгует своим телом, пусть и за ширмой танцев. Которая готова переступить через себя за деньги. Которая смотрит на меня и видит не защитника, а покупателя.

Я думал, она живёт по другим правилам.

А она такая же, как все здесь, в этом городе из стекла и фальши.

— Я не Стас, — говорю я. Голос ровный, как лезвие. — Я никогда не буду Стасом.

Она не отвечает. Только смотрит на меня, и в ее глазах слезы, усталость и что-то еще. Что-то, чему я не могу подобрать названия.

— И я не покупал тебя, — продолжаю я. — Я отдал долг. Который ты не должна была брать на себя.

— Вы сделали меня должницей, — шепчет она. — Теперь я должна вам. Двести тысяч. Или триста? Я не расслышала.

Я молчу. Пальцы сжимают подлокотник так, что кожа скрипит.

— Я не возьму с тебя денег, — говорю я. — Это не сделка.

— Тогда что это? — она смотрит на меня в упор. — Благотворительность? Вы меня спасаете, чтобы было приятно на душе? Или чтобы я была вам благодарна? Чтобы я…

Она не договаривает. Отворачивается к окну.

В салоне тишина. Только шум шин по асфальту и ее тихое, сдавленное дыхание.

Я смотрю на ее отражение в стекле. На мокрые ресницы, на плотно сжатые губы. На то, как она кусает их изнутри, чтобы не разреветься снова.

В кармане пиджака, у груди, лежит маленький браслет. Синий, белый, красный. Одна бисеринка болтается на нитке — вот-вот оторвется.

Я хочу достать его. Хочу сказать: «Это ты повесила? Зачем?»

Хочу спросить: «Кто ты, Мила? Та, что вяжет браслетики и улыбается по утрам? Или та, что танцует на сцене, пока на нее пялятся чужие мужчины?»

Но я молчу.

Такси въезжает во двор. Фары выхватывают из темноты знакомый подъезд, стеклянные двери, фигуру консьержа за стойкой.

— Приехали, — говорит водитель.

Мила выходит первой и не оборачиваясь, идет к лифту.

Я расплачиваюсь, выхожу следом. Стою в холле, смотрю, как цифры на табло сменяют друг друга: 1, 2, 3, 4.

Она уехала на свой этаж.

Лифт возвращается вниз. Двери открываются. Я вхожу в пустую кабину и прислоняюсь спиной к холодной зеркальной стене. Смотрю на свое отражение. То же лицо. Та же одежда. Тот же человек, который час назад подписал контракт на миллиард и не дрогнул.

Но внутри пустота и гул. Будто северный ветер задул в грудь и никак не может выдуться обратно.

Я достаю браслет. Смотрю на неровные узелки, на болтающуюся бисеринку.

— Глупость, — говорю я вслух.

Глава 8. Роман

Лифт открывается, и я вываливаюсь в коридор.

Плечо впечатывается в стену, и только тогда понимаю, что меня шатнуло.

Ключ в замке проворачивается с первого раза — чудо, что руки еще слушаются. Дверь захлопывается за спиной, отсекая тишину площадки, и я наконец позволяю себе выдохнуть.

Снимаю куртку резким движением. Расслабляю галстук, пальцы скользят по шелку, дергают, пока не становится легче дышать. В груди все еще горят ее слова, как раскаленные угли. «Вы меня купили». «Вы просто другой Стас».

Я провожу ладонью по лицу. Щетина колется, кожа горячая. В висках стучит так, будто внутри работает отбойный молоток.

Вдох. Выдох.

— Добрый вечер, Роман, — приветствует Алиса. — Ваше сердцебиение учащено. Желаете включить релакс…

— Нет, — обрываю я. Голос звучит глухо, как удар по дереву.

И тут из темноты гостиной раздается звук.

Сначала мне кажется, что сломался какой-то прибор. Пронзительный, надрывный, сиплый вой — то ли плач, то ли крик, то ли попытка завести бензопилу с севшим аккумулятором.

Потом из-за угла вылетает Цербер.

Это не кот. Это лысая торпеда, снаряд, выпущенный из адской катапульты. Он несется по паркету, закладывает вираж у дивана, врезается в ножку журнального столика, отскакивает и продолжает движение в обратную сторону.

На полпути он резко тормозит, задирает морду и издает тот самый звук — протяжный, сиплый, с присвистом. Потом трясет головой так, что уши хлопают по черепу, чихает — раз, другой, третий, — и срывается с места снова.

Я стою в прихожей с галстуком в одной руке и пиджаком в другой и смотрю на этот цирк.

— Что с ним? — спрашиваю я в пустоту.

— Обнаружена аномальная активность объекта «Цербер», — докладывает Алиса тоном диспетчера службы спасения. — Продолжительность — сорок семь минут. Рекомендуется вмешательство.

Сорок семь минут. Он носится тут сорок семь минут.

Я бросаю пиджак на тумбу, прохожу в гостиную. Кот следит за мной одним глазом, не прекращая метаться.

— Цербер, — зову я. — Цербер, твою дивизию, стой.

Он не останавливается. Даже ухом не ведет. Просто носится по гостиной, как лысая торпеда с ядерным двигателем: диван — тумба — кресло — снова диван.

Я сажусь на диван. Тело свинцовое, голова гудит, под ребрами все еще тлеют угли от разговора в такси. А передо мной мечется лысое недоразумение, которое явно решило, что ночь — идеальное время для марафона.

Цербер влетает в ножку журнального столика, отскакивает, задирает морду и снова орет. Теперь я слышу в этом звуке что-то новое — не злость, не агрессию. Что-то жалобное, беспомощное.

Но что именно, я понятия не имею.

Мой алабай Байкал, если что-то не так, ложится у ног и смотрит в глаза. Или воет, если совсем плохо. Но чтобы носиться кругами и орать дурниной… нет, такого не было.

А этот вообще инопланетянин. Ни шерсти, ни нормальных звуков, ни логики поведения.

— Алиса, что с ним? — спрашиваю я.

— Недостаточно данных для диагностики, — отвечает она. — Объект «Цербер» не передает телеметрию.

— Прекрасно. Просто прекрасно.

Я сижу на диване и смотрю, как лысый снаряд нарезает круги. В голове пустота. Я не знаю, что делать. Совсем. В переговорах я выигрывал сделки на миллиарды, в тундре — выживал там, где шанс был один на миллион. Но что делать с орущим котом, который игнорирует мое существование, я без понятия.

Цербер снова тормозит, чихает — раз, другой, третий. Потом трясет головой и смотрит на меня. В его глазах явный упрек. Мол, чего сидишь, делай что-нибудь.

Я развожу руками.

— Я не знаю, — говорю я ему. Честно. Впервые за долгое время.

— Алиса, включи лазерную точку, — осеняет меня. — Может, отвлечется.

Под потолком загорается проектор, и на пол выскакивает ярко-красная точка, которая начинает выделывать замысловатые зигзаги, запуская классическую программу «Охота». Я смотрю на нее с надеждой, но Цербер просто проносится мимо, даже не взглянув в ее сторону. Ноль реакции, будто лазерная указка для него теперь пустое место.

— Объект не реагирует на стимул, — констатирует Алиса голосом профессионального диагноста. — Рекомендую альтернативные методы.

Я смотрю на точку, которая продолжает прыгать по полу, взбирается на стены, скользит по дивану, а кот раз за разом пронзает ее, не замечая, как сквозь пустоту. Мир снова сломался. Даже лазер, единственное оружие, которое работало безотказно, теперь бесполезен.

— Алиса, выключи, — говорю я устало. — Бесполезно.

Точка гаснет, а Цербер продолжает свой безумный марафон, то и дело замирая, чтобы чихнуть и потрясти головой. Я сижу на диване и чувствую, как внутри закипает что-то новое — не злость и даже не раздражение, а какое-то глубокое, выматывающее бессилие. Я только что вытащил девушку из лап местного сутенера, выложил триста тысяч, выслушал, что я хуже Стаса, приехал домой среди ночи, а здесь меня встречает ополоумевший кот, который игнорирует единственное средство, способное отвлечь любого нормального представителя кошачьих.

Это слишком. Это перебор даже по меркам моей и без того абсурдной командировки.

Я закрываю глаза, пытаясь хоть на секунду отгородиться от этого бедлама. В висках пульсирует, плечи каменные, шея затекла, поясница ноет после целого дня на ногах, а Цербер все орет, чихает и носится, создавая такой уровень шума, будто у меня в гостиной поселился целый взвод обезумевших йети.

Открываю глаза, и в этот момент до меня доходит простая и очевидная мысль. Я знаю только одного человека, который умеет с ним обращаться. Того, кто надевает на него свитера, чешет за ухом в каком-то особенном месте и одним движением отключает пылесос.

Смотрю на часы - без десяти два. Она уже спит. И, скорее всего, не хочет меня видеть. Наверное, ненавидит меня каждой клеткой своего тела.

Цербер в очередной раз влетает в стену, отскакивает и снова издает этот душераздирающий вопль.

Я вздыхаю, встаю и иду к двери. Выхожу в коридор и останавливаюсь перед ее квартирой, глядя на дверной глазок, за которым темнота. Рука поднимается сама собой, и я стучу - сначала тихо, потом громче, отбрасывая все сомнения.

За дверью слышен шорох, потом шаги, потом долгая пауза, во время которой я успеваю представить, как она сейчас смотрит в дверной глазок и решает, вызвать полицию или просто послать меня куда подальше.

Дверь приоткрывается на цепочку, и в щели появляется ее растрепанное, заспанное лицо с опухшими от слез глазами. На ней какая-то огромная футболка, волосы торчат в разные стороны, но даже сейчас, в два часа ночи, с красными глазами и опухшим лицом, она кажется мне невероятной.

— Вы? — хрипит она, щурясь от света в коридоре. — Сколько времени? Вы с ума сошли?

— Кот, — выдыхаю я, потому что все остальные слова застревают где-то в горле.

Она моргает, пытаясь проснуться и осознать услышанное.

— Что?

— Кот. Цербер, — я замолкаю, подбирая слова, чтобы объяснить всю абсурдность ситуации.

— Он сломался. Носится по квартире, орет, чихает, на лазер не реагирует. Я не знаю, что делать.

Она смотрит на меня долго, очень долго, и я вижу, как в ее глазах происходит какая-то сложная внутренняя работа — сон, обида, непонимание и вдруг что-то еще, что заставляет уголки ее губ дрогнуть. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. Она закусывает губу, пытаясь сдержаться, но не выходит — плечи начинают трястись, и она прикрывает рот ладонью, но сквозь пальцы прорывается тихий, почти беззвучный смех.

— Вы… — выдавливает она, глотая воздух. — Вы в два часа ночи стучитесь ко мне из-за кота?

— С ним что-то не так, — говорю я, и мой голос звучит обиженно, как у ребенка, которого не понимают взрослые. — Я не знаю, что с ним делать. А вы знаете.

Она убирает руку от лица, и я вижу, что в ее глазах уже нет ни злости, ни обиды — только усталость и что-то теплое, отчего у меня внутри снова начинает все переворачиваться.

— Подождите здесь, — говорит она и закрывает дверь.

Я остаюсь в коридоре, чувствуя спиной, что консьерж на первом этаже наверняка уже вызвал полицию или хотя бы внес меня в список подозрительных личностей. Нормальный мужик в два часа ночи стучится к соседке с диагнозом «у меня кот носится по квартире».

Кондиционер был прав. Мне определенно нужна та статья про стресс.

Дверь снова открывается, и Мила выходит уже в джинсах и том самом свитере, накинутом поверх футболки. Волосы кое-как собраны в пучок, под глазами все еще тени, но лицо уже не каменное, не закрытое, и от этого у меня внутри что-то болезненно сжимается.

— Пошли, — говорит она и проходит мимо меня к моей двери.

Я иду следом молча. Впервые за сутки молчание кажется самым умным решением.

Глава 9. Людмила

Я захожу в квартиру первой, даже не спросив разрешения, потому что после всего, что случилось, церемонии кажутся неуместными.

— Проходи, — говорит он сзади, закрывая дверь, и его голос звучит так, будто это он у меня в гостях, а не я у него.

Я прохожу в гостиную и замираю.

Цербер носится по кругу с такой скоростью, что я сначала просто стою и смотрю, пытаясь поверить своим глазам. Но не выдерживаю и начинаю смеяться.

Это нервное, истерическое, но остановиться невозможно — настолько абсурдно выглядит этот лысый демон, который носится по дорогой московской квартире, как заведенный, и даже не замечает, что я здесь.

— Ты чего? — Роман появляется в дверях гостиной, и я ловлю его растерянный, усталый взгляд с тенью обиды, будто я смеюсь над ним, а не над ситуацией.

— Посмотри на него, — выдыхаю я, все еще давясь смехом. — Он же как… как заводной, только сломалась кнопка выключения.

Цербер в этот момент врезается в стену, отскакивает и снова орет, и я зажимаю рот ладонью, потому что смех становится почти болезненным.

— Мила, — говорит Роман, и его голос вдруг становится серьезным. — С ним что-то не так.

Я перестаю смеяться так же резко, как начала. Смотрю на кота внимательнее и чувствую, как внутри холодеет. Он действительно не просто носится. Он мечется. В его движениях нет игры, нет привычного кошачьего хулиганства — только страх и боль. Он не реагирует на меня, не подходит, не трется о ноги. Он просто бежит, будто пытается убежать от чего-то, что сидит у него внутри.

— Цербер, малыш, — зову я тихо, приседая на корточки. — Иди сюда.

Он проносится мимо, даже не взглянув в мою сторону. Я пытаюсь поймать его взгляд, протягиваю руку, когда он оказывается рядом, но он уворачивается и несется дальше.

Я выпрямляюсь и чувствую, как по спине бегут мурашки. Такого не было никогда. За все время, что я его знаю, он всегда откликался на мой голос, всегда давал себя погладить, всегда тыкался мокрым носом в ладонь.

— Он меня не узнает, — говорю я вслух, и собственный голос звучит испуганно. — Роман, он меня не узнает.

Роман подходит ближе, и я вижу, как напряжены его плечи. Он смотрит на кота, и в его взгляде та же растерянность, что и у меня. Только он не знает Цербера так, как знаю я. Он не видел его спокойным, мурлыкающим, довольным. Он застал только эту лысую фурию, которая с первого дня объявила ему войну.

— Это не нормально, — говорю я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Совсем не нормально. Я такого никогда не видела. Он… он болен. Наверное. Или отравился. Или…

Я замолкаю, потому что вариантов слишком много и все они плохие.

— Нужно вызывать врача, — говорю я твердо, хотя внутри все трясется. — Ветеринара. На дом срочно.

Роман смотрит на меня так, будто я предложила вызвать экзорциста.

— В смысле врача? — переспрашивает он. — Коту? На дом?

— Да, а что такого? — я достаю телефон.

Пальцы прыгают по экрану, набирая номер круглосуточной ветклиники, которую я когда-то сохранила на всякий случай. Пока идут гудки, я смотрю на Цербера, который наконец-то выдохся и теперь сидит посреди комнаты, тяжело дыша и тряся головой. Выглядит он ужасно: глаза мутные, нос мокрый, кожа горячая.

— Алло, — говорю я в трубку, когда на том конце отвечают. — Хочу вызвать доктора к коту. Да. Срочно. Странное поведение, бегает по кругу, чихает, не реагирует на привычные вещи. Адрес…

Я диктую адрес, обещаю двойную оплату, слышу в ответ «ждите, выезжаем» и отключаюсь.

— Приедет через полчаса, — говорю я, убирая телефон в карман джинсов. — Сказал, чтобы мы пока ничего не давали без назначения

Роман кивает и садится на диван. Прямо рядом с котом, который даже не дергается, только вздрагивает всем телом и снова трясет головой.

Я сажусь в кресло напротив, и мы оказываемся в одной комнате, разделенные только кофейным столиком и больным животным. Тишина висит в воздухе густая и тяжелая, и я чувствую, как в ней плавают все невысказанные слова, вся злость и обида, все эти проклятые триста тысяч, которые теперь стоят между нами.

Роман молчит, я молчу. Цербер чихает.

И в этой тишине я вдруг начинаю слышать, как громко стучит мое сердце. Или его? Или это просто часы на стене?

Врач приезжает через двадцать минут — невысокий мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и чемоданчиком, который выглядит так, будто видел всякое. Он здоровается коротко, скидывает куртку прямо на тумбу в прихожей, окидывает нас с Романом цепким взглядом и проходит в гостиную.

Цербер сидит на том же месте, свернувшись в клубок, и только мелко дрожит, изредка вздрагивая всем телом.

— Кто тут у нас… страдалец? — врач наклоняется к коту и протягивает руку, чтобы погладить.

Цербер поднимает голову, смотрит на него мутными глазами и чихает прямо ему в лицо.

Я замираю, ожидая реакции, но врач только вытирается рукавом и кивает с таким видом, будто это входило в стандартную процедуру осмотра.

— Понятно, — говорит он, доставая стетоскоп. — Сфинкс. Классика.

Роман, стоящий рядом, напрягается так, что я физически чувствую это затылком.

— Что значит классика? — спрашивает он, и в его голосе снова появляются те самые командирские нотки, от которых у меня внутри все переворачивается.

Врач поднимает на него глаза, потом переводит взгляд на меня, потом снова на Романа, и в этом взгляде читается что-то очень близкое к усталой родительской укоризне.

— Классика значит, что эта порода очень чувствительна к перепадам температуры и сквознякам, — поясняет он, продолжая осматривать Цербера. — У них нет шерсти, понимаете? Им нужно тепло. Постоянное, ровное тепло. А судя по тому, что я вижу…

Он не договаривает, но и так понятно. Цербер простудился. Лысый кот в квартире с умным климат-контролем, в свитере с оленем, умудрился простудиться.

— Это простуда, — подтверждает врач, убирая стетоскоп. — Ничего страшного, но запускать нельзя. Нужно тепло, покой и, конечно, противовоспалительные.

— Тепло, — повторяет Роман таким тоном, будто это слово ему незнакомо. — Валенки, что ли, на него надевать?

Врач выпрямляется, и теперь в его взгляде к усталости добавляется что-то еще. Кажется, жалость. Жалость к людям, которые заводят животных, не понимая, что с ними делать.

— Зря иронизируете, уважаемый, — говорит он спокойно, но с таким подтекстом, что у меня мурашки бегут по коже. — Прежде чем заводить животное, нужно разобраться, как за ним ухаживать. Сфинксы — не дворняжки, им нужны особые условия.

Роман открывает рот, чтобы возразить, но я перебиваю его, чувствуя, как внутри снова закипает странная смесь — раздражение на врача и желание защитить Романа от несправедливых обвинений. Хотя почему несправедливых? Кот действительно болен.

— Это не его кот, — говорю я.

Врач переводит взгляд на меня.

— Значит, ваш? — уточняет он.

Я открываю рот и закрываю. Потому что кот не мой. Кот Марка. А Марк сейчас в Якутии, и вообще непонятно, кто тут за что отвечает.

— И не мой, — признаюсь я. — Мы просто… присматриваем.

Врач смотрит на нас обоих, и в его взгляде мелькает что-то, чему я не могу подобрать названия. То ли понимание, то ли насмешка, то ли просто профессиональная привычка не удивляться.

— Кот ничей…свой собственный, видимо — протягивает он задумчиво. — Но на Матроскина не похож… Этот из породы «мне должны все, но я никому».

Врач заканчивает осмотр и выпрямляется, потирая поясницу. Цербер сидит на диване, тяжело дышит и трясет головой, но уже не мечется — видимо, силы совсем на исходе.

— Значит, так, — говорит врач, раскладывая на журнальном столике упаковки. — Острый ринит, на фоне переохлаждения. У сфинксов это частая история. Сейчас я сделаю один укол, чтобы снять отек и облегчить дыхание. Дальше схема на три дня, два раза в день, утром и вечером. Один подкожно, второй внутримышечно.

Он достает шприц, ловко набирает лекарство из ампулы. Цербер косится на него, но даже не дергается — только смотрит мутными глазами куда-то в стену.

— А теперь смотрите, — врач подходит к коту, берет его за холку быстрым, уверенным движением. — Подкожный делается вот так, в складку. Главное, резко, чтобы он не успел испугаться.

Укол, и Цербер даже не понимает, что произошло. Только через секунду дергается, оглядывается на место укола и издает возмущенное «мяв», больше похожее на скрип несмазанной двери.

Врач собирает чемоданчик, оставляет на столике аккуратный ряд упаковок и шприцев, кладет сверху листок с расписанием.

— Значит, схема три дня. Утром и вечером, строго по часам, — говорит он, глядя на нас обоих. — Я расписал все подробно. Дозировки, куда колоть, как фиксировать. — Пауза. — Вы будете приезжать в клинику или сами справитесь?

Я смотрю на Романа. Роман смотрит на кота. Кот смотрит в стену и демонстративно не замечает никого из нас.

— Сами, — говорит Роман. И в его голосе нет ни грамма сомнения.

У меня челюсть едет вниз. Сам? Он — сам? Этот человек, который боится кота, который не знает, как надеть на него свитер, который вчера проиграл войну с пылесосом, сейчас говорит, что будет сам делать уколы?

Врач переводит взгляд с каменного лица Романа на мое, полное ужаса, и в его глазах мелькает что-то очень похожее на усмешку.

— Ну-ну, — только и говорит он. — Тогда удачи. Если что, звоните, клиника круглосуточная.

Он уходит, и дверь за ним закрывается.

Мы остаемся вдвоем с Романом и котом. Цербер сидит в углу дивана, свернувшись калачиком в своем свитере, и дышит уже ровно, но все еще обиженно.