Босс из тундры. Как я спасала босса от лысого кота

Секунду смотрю на экран. Потом медленно, очень медленно убираю телефон обратно в карман.

Кондиционер прислал мне смс.

Кондиционер.

Прислал.

Мне.

СМС.

Выхожу из ванной. Лицо каменное, внутри кипящая лава пополам с ледяной крошкой. Кот по-прежнему следует за мной, теперь уже с легким интересом, кажется, я начинаю его развлекать.

На кухне варю обычный, черный кофе, без разговоров с техникой. Кофеварка пыталась что-то мне сказать, но я быстро нашел «волшебную» кнопку и отключил звук.

Делаю глоток горячего напитка. Хорошо.

В кармане снова вибрация — на этот раз звонок. Достаю телефон. На экране: Марк.

Сажусь на диван и принимаю вызов. Смотрю на маленькое окошко видеосвязи, где проступает лицо друга. Марк выглядит… странно. Он не в своем привычном идеальном пиджаке и безупречно уложенных волосах. Он в мохеровом свитере, волосы торчат в разные стороны, а на щеке красная полоса, будто он спал лицом на наждачной бумаге.

— Ну? — говорю я, чувствуя, как внутри что-то оттаивает при виде его страдальческого выражения. — Жив, герой Арктики?

Марк молчит секунду. Потом медленно, с расстановкой, произносит:

— Я сейчас буду орать. Просто чтобы ты знал.

Плечи сами собой опускаются. Я откидываюсь на спинку дивана, делаю еще глоток кофе.

— Давай, — киваю. — Я как раз собираюсь на встречу. Минуты три могу выдержать.

Марк делает глубокий вдох. Его грудь поднимается, лицо наливается краской, и я почти вижу, как он собирает в кулак все свое негодование.

— Ты… — выдыхает он. — Ты не предупредил меня о СОБАКЕ.

Пауза. Я смотрю на экран, и уголки губ сами начинают предательски ползти вверх.

— Байкал? — уточняю я на всякий случай, хотя уже знаю ответ.

— Байкал, — подтверждает Марк. Голос его звучит так, будто он произносит имя собственного палача. — Милейшее создание. Весом под центнер. С которым, как я выяснил, очень полезно совершать утренние прогулки на собственной спине. Спасибо за кардиотренировку.

Я позволяю себе короткую усмешку.

— Значит, Байкал тебя принял. Ты ему понравился. Он чужих так не катает.

— О, как мило! — Марк всплескивает руками, и его голос взлетает до фальцета. — Значит, это знак высшего доверия? Лечь лицом в снег и прокатиться на собачьей тяге? Спасибо, тронут!

Он замолкает, переводя дыхание. Я жду.

— Ладно, — Марк отворачивается от камеры и снова набирает воздух. — С собакой разберемся. Но дальше — еда, Ром. У тебя в холодильнике сало, лук и кусок мяса, похожий на артефакт ледникового периода. Я что, по-твоему, пещерный человек?!

— Это все очень полезно, — возражаю я. — Белки, жиры, никакой химии.

— Особенно сало! — Марк закатывает глаза. — Я не трактор, Ром. Я человек, который привык к завтраку, обеду и ужину, а не к пищевой цепочке из трех компонентов, добытых охотой и собирательством.

— А чего ты хотел? Рябчиков и низкокалорийных йогуртов? — я чувствую, как в голосе проступает настоящая, теплая усмешка. — Тут же…

— Я хотел предупреждения! — перебивает Марк, с силой проводя рукой по лицу. — Или, на худой конец, инструкцию «Как не умереть с голоду в доме дикаря».

— Ладно, — продолжает Марк. — Сало переживем. Но дальше — женщина. Ты где ее взял?

Я чувствую, как внутри что-то тепло екает. Наташа. Моя правая рука, сердце и мозг «АрктикАгро».

— Наташа? — оживляюсь я. — Ну как, познакомились? Золотой человек, правда?

— Золотой, — соглашается Марк. Голос его становится медовым, но ядовитым. — Если золото отлито в форме ледоруба. Это не человек, Ром. Это робот без эмоций и без жалости. Она на меня смотрит, как на бракованную деталь. Она милейшая. Настоящее северное солнышко.

Я не выдерживаю. Смех вырывается из груди — громкий, грудной, настоящий. Кот дергает ухом и смотрит на меня с осуждением.

— Понравилась, значит? — говорю я, вытирая ладонью уголок глаза. — Я же говорил — характер!

— Характер — это мягко сказано, — бурчит Марк. — У нее, я уверен, в детстве вместо игрушек были гвозди и инструкция по сборке трактора. Она меня ненавидит.

— Не-ет.

— Она меня презирает.

Я подаюсь вперед, чуть приближая лицо к экрану.

— Марк, — говорю я тихо, почти доверительно. — Если бы она тебя презирала, ты бы сейчас звонил из морга. Или не звонил вообще.

Марк молчит. Его лицо застывает, и я вижу, как он переваривает эту мысль.

— Я зол, Якут, — наконец говорит он, постукивая пальцами по столу. — Я очень зол. — Пауза. — А ты там как? Освоился?

Я чувствую, как в груди снова закипает. Это не гнев, это что-то другое. Смесь абсурда, отчаяния и такого вселенского несоответствия реальности, что хочется то ли смеяться, то ли выть.

— Освоился?! — вырывается у меня смешком, похожим на хрип. — У тебя тут кондиционер живет своей жизнью. Он только что назвал меня «уважаемым пользователем» и предложил обсудить погоду. ОБСУДИТЬ! Марк, он мне предложил.

— Ну, он вежливый, — Марк старается сохранить серьезность, но его губы уже подрагивают. — Просто скажи «нет, спасибо».

— Я ему сказал, — мой голос звучит так, будто я на грани нервного срыва. — Я сказал ему: «Отстань, железка!» А он ответил: «Понял вас. Буду стараться меньше беспокоить». И затем скинул мне на телефон ссылку на статью про стресс. Марк, твой дом пытается меня психологически консультировать!

Короткий, хриплый смешок вырывается у Марка, перерастает в нервный смех, и вот он уже хохочет, запрокинув голову и вытирая ладонью внезапно навернувшиеся слезы.

— Это фича, — выдавливает он сквозь смех. — Он учится. Дай ему неделю, он поймет, что ты не нуждаешься в светских беседах.

— Неделю?! — я почти кричу. Сердце колотится где-то в горле. — Марк, я тут вторые сутки! Мозг уже плавится! А это… это кожаное чудовище!

— Кот? Цербер?

— ЛЫСЫЙ КОТ, Марк! — я тычу пальцем в сторону Цербера, который сидит на стуле и с неподдельным интересом наблюдает за моей истерикой. — Лысый и злой. Он ходит за мной по пятам и смотрит, не моргая. Как будто оценивает, насколько я годен в пищу. Я утром проснулся, а он сидит на тумбочке и смотрит. Я чувствую себя на обеденном столе.

Марк снова смеется. Кот медленно переводит взгляд с меня на экран и обратно. В его зеленых глазах читается: «Да, я такой. И что ты сделаешь?»

— Но с котом-то я справлюсь… надеюсь, — выдыхаю я, и в моем голосе звучит настоящее страдание. — А что мне делать с соседкой твоей? Она… ей лет восемнадцать, Марк!

Марк перестает смеяться. Смотрит на меня с любопытством.

— Не надо с ней ничего делать, — говорит он, и в его голосе проскальзывает странная, почти отеческая нотка. — Хорошая девчонка, светлая. Кота кормит, когда я в отъезде. — Пауза. — А что с выставкой? Удачно все складывается?

Я провожу ладонью по лицу, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

— Да я пока сосредоточиться не могу, — признаюсь я глухо. — Я не могу тут находиться. Тут все пищит, мигает, разговаривает. Холодильник предлагает рецепты. Кофеварка спрашивает про мое настроение. Туалет… Марк, я вообще молчу про туалет с подогревом и музыкой! Это вообще, что такое?! Я приехал на выставку, а попал в психоделический кошмар!

— Значит, мы официально обменялись адом, — философски заключает Марк.

— Временно, к счастью, — поправляю я. — Главное — с ума не сойти.

Марк кивает. Его лицо становится чуть спокойнее.

— Ладно, давай. Но если твоя Наталья еще раз посмотрит на меня, как на идиота…

— Значит, есть за что, — пожимаю я плечами, и на лице проступает спокойная, усталая усмешка. — Давай, Марк. Я побежал. Если что, ты знаешь, где сало.

Нажимаю «завершить». Экран гаснет.

Кот сидит на стуле и больше не смотрит на меня, он вылизывает лапу, демонстративно игнорируя мое существование. Пылесос молчит в углу. Кондиционер тоже молчит, но я чувствую, что он думает. Думает, как бы еще проявить заботу.

В телефоне сообщение от водителя: «Подъехал».

Собираю документы, надеваю пиджак. Смотрю на свое отражение в темном зеркале прихожей. Вроде бы обычный человек. Директор крупного предприятия. Мужчина, который вел сделки на миллиарды и не дрогнул перед разъяренным медведем.

Но внутри — тихая, пульсирующая вибрация. Смесь раздражения, усталости и чего-то еще.

Открываю дверь, и голос Алисы тихо произносит:

— Хорошего дня, Роман. Берегите себя.

Я молчу, но почему-то не раздражаюсь.

Дверь захлопывается за спиной, и я делаю шаг к лифту.

Сзади — тихий, почти неслышный звук. Что-то падает на пол, ударяется о паркет сухим, легким стуком.

Оборачиваюсь.

На полу, у самой двери, лежит маленький браслет из бисера. Синий, белый, пара красных крапинок — цвета неба, снега и, наверное, брусники. Нитка тонкая, узелки неровные, самодельные.

Секунду стою, глядя на него. Поднимаю и кладу на ладонь. Браслет почти невесомый. Кто-то сидел, нанизывал, завязывал. Час, может, два. Почти детская работа. Нелепая и бесполезная. Функционально — ноль. Не греет, не защищает, не продается.

В Якутске такие вещи не носят. Там ценят мех, толстую кожу, сталь. Там нет места сантиментам — мороз вымораживает все лишнее. Оленям плевать на твое настроение. Подчиненным нужна зарплата, технике — ремонт, контрактам — подписи. В тундре браслетик из бисера продержится минут пять, потом нитка лопнет от холода, и разноцветные стеклышки утонут в снегу.

Глупость. Зачем она его повесила? На ручку двери. Как тайный знак, на который никто не подписывался. Я смотрю на браслет.

На Севере все просто, понятно, функционально. А здесь… Здесь бисер, неровные узелки. И улыбка девчонки, которую она неумело прячет.

В кармане пиджака и так полно всего: паспорт, ключи, ручка, визитки, пачка денег. Я все равно кладу браслет туда. Не знаю зачем. Просто рука сама делает движение, и он исчезает в темноте внутреннего кармана.

В лифте я почти жду, что он спросит про мое настроение. Он молчит. Слава богу.

Выставочный центр «Крокус» напоминает мне космический корабль. Стекло, бетон, огромные буквы на фасаде. Внутри гул тысяч голосов, запах кофе и дорогого пластика, стенды с техникой, которая сверкает так ярко, что слепит глаза.

Международная сельскохозяйственная выставка. Семь дней, сотни участников, десятки стран, миллиарды в контрактах.

Я здесь свой.

Прохожу через турникеты, здороваюсь с охраной коротким кивком. Костюм сидит идеально, документы в порядке, голова ясная.

У стенда «АрктикАгро» уже суетится моя команда. Андрей раскладывает буклеты, Света проверяет проектор. На стенде фотографии тундры, макет вездехода, образцы продукции. Все строго, без московской мишуры.

— Роман Андреевич, — Света поднимает голову. — Инвестор из Сингапура подтвердил встречу. Через час, переговорная В-12.

Киваю. Смотрю на макет вездехода — моя разработка, моя гордость. Он проходит там, где другая техника тонет. Он вывозит оленеводов к стойбищам, когда метель заметает дороги. Он кормит людей. Пальцы сами касаются холодного пластика макета.

Я знаю свое дело. Я люблю его.

Иду в переговорную В-12. Это стеклянный куб, из которого видно всю выставку. Люди снуют внизу, как муравьи. Я сижу за столом напротив Лим Сенг Хо. Пятьдесят пять лет, идеальный костюм, лицо человека, который привык считать деньги не пачками, а тоннами.

— Ваши цифры впечатляют, — говорит он на хорошем английском с мягким азиатским акцентом. — Но меня смущает логистика. Якутск — не Сингапур.

— В Якутске есть аэропорт, — отвечаю я спокойно. — Федеральная трасса «Вилюй» выходит на порты.

Я не повышаю голос. Я просто говорю. Мои пальцы лежат на столе неподвижно, ладони сухие. В груди ровный, холодный ток. Я знаю каждый пункт этого контракта, каждый нюанс ценообразования, каждую цифру себестоимости.

Он задает вопросы. Я отвечаю. Он сомневается. Я объясняю.

Через сорок минут Лим Сенг Хо ставит подпись под договором о поставках спецтехники на три года.

— Вы жесткий переговорщик, — говорит он, протягивая руку.

— Нет, — пожимаю я. — Я просто люблю свое дело.

Инвестор улыбается, кивает и выходит из переговорной. Стеклянная дверь закрывается за ним бесшумно.

Я остаюсь один. Секунду сижу неподвижно. Потом медленно выдыхаю и чувствую, как напряжение, которое держал все это время, отпускает плечи. Мышцы ноют, будто я таскал мешки с цементом. Провожу ладонью по лицу — щетина уже отросла, надо будет побриться перед завтрашней встречей.

Контракт подписан. Три года. Сотни миллионов. Десятки рабочих мест для моих людей.

Я редко проигрываю. Не потому, что я гений. Потому что я готов. Потому что знаю каждую цифру, каждую деталь, каждую проблему. Потому что я построил это с нуля, своими руками, на земле, которая не прощает ошибок.

Достаю телефон, набираю сообщение Наташе: «Контракт подписан. Работаем дальше».

Время до вечера пролетает, как снежная крупа в пургу — быстро, дробно, неумолимо.

Встречи, рукопожатия, презентации. Вопросы, ответы, цифры. К восьми вечера выставка начинает затихать. Стенды гаснут, участники разъезжаются по отелям и ресторанам. Я стою у своего стенда, просматриваю список задач на завтра и диктую Свете правки в презентацию для немецкой делегации.

— Роман Андреевич, может, вам тоже пора отдохнуть? — осторожно спрашивает она. — День был тяжелый.

— Нормально, — отвечаю, не отрываясь от планшета. — Завтра в семь утра встреча с корейцами, нужно проверить…

И тут — удар.

Кто-то с силой толкает меня в плечо сзади. Толчок резкий, фамильярный, без предупреждения.

Глава 7 Роман

Реакция включается быстрее мысли.

Разворот корпусом, левая рука сжимается в кулак, правая уже летит перехватить запястье противника. В глазах холодная, сфокусированная ярость. Адреналин плещет в кровь, мышцы напряжены до звона в суставах.

— Якут, е-мое, убьешь же! — до одури знакомый голос, и я замираю в миллиметре от захвата.

Передо мной стоит Артем Лагутин.

Смотрит на меня, улыбается во весь рот, и в его глазах пляшут чертики.

— Лагутин, — выдыхаю я, и адреналин резко сменяется чем-то горячим и теплым. — Твою дивизию.

— Ты меня чуть не убил, между прочим! — Артем трет запястье, которое я все-таки успел перехватить. — Ты чего такой дерганый? Совсем одичал в своей вечной мерзлоте?

— Это ты меня сзади толкаешь, как террорист, — огрызаюсь я, но уголки губ уже предательски ползут вверх.

Смотрим друг на друга секунду. Потом одновременно шагаем вперед.

Объятие получается крепким, мужским, с хлопками по спине, от которых у нормального человека ребра бы затрещали. Год. Ровно год не виделись — с прошлого Нового года, когда мы всей нашей компанией сидели в загородном доме Марка, пили плохое вино и спорили, кто первым женится.

— Откуда ты? — спрашиваю я, отстраняясь, но руку с его плеча не убираю. — Я думал, ты весь в новых отношениях.

— А я в них. Но друг из Якутска не каждый день приезжает, — Артем скалится. — Марк рассказал на какой ты выставке, а остальное дело техники. Вот, решил заглянуть, проверить, как тут наш оленевод осваивает большую землю.

Он оглядывает стенд «АрктикАгро», макет вездехода, образцы оленьей шерсти.

— Олени, техника, — кивает с уважением. — Все по-взрослому.

Мы смеемся. Света смотрит на нас круглыми глазами — она еще никогда не видела, чтобы я смеялся. Андрей тактично отворачивается к буклетам.

— Слушай, — Артем хлопает меня по плечу. — Ты как, освободился уже? Я тут рядом отличное место знаю. Клуб «Эпицентр». Музыка, выпивка, девочки танцуют, все такое. Отметим твои оленьи контракты.

Я качаю головой.

— Я не хожу в клубы. И завтра в восемь утра встреча.

— Боже, какой скучный, — Артем закатывает глаза. — У тебя контракт на миллиард, ты в Москве, наконец, а не в своей ледяной пустыне, и ты собрался спать в десять вечера? Ты серьезно?

— Я собран…

— Ты собран в музейный экспонат, — перебивает Артем. — Ром, мы не виделись год. Год! Ты даже на Новый год не приехал.

Он смотрит на меня, и в его взгляде не упрек, а что-то другое, что-то теплое, дружеское.

— Ладно, — сдаюсь я. — Час. Не больше.

Артем расплывается в улыбке.

— Полетели.

Клуб в десяти минутах езды. Интерьер выдержан в стиле «дорогой бордель в космосе»: черный глянец, неон, барная стойка, светящаяся изнутри, и сцена посередине зала, окруженная столиками с красными диванами.

Я ненавижу такие места. Но сегодня — исключение.

Мы сидим в вип-ложе, чуть в стороне от основной толпы. Передо мной стакан виски — выдержанный, с дымком, северным вкусом. Артем что-то рассказывает про свой стартап, про енота, которого они с Верой решили оставить себе, не зная сколько хулиганства, пакостничества и озорства умещается в одном маленьком зверьке.

Я слушаю вполуха. Тело медленно, неохотно расслабляется. Плечи опускаются, пальцы разжимаются на стакане. Виски приятно жжет горло, растекается теплом по груди.

— …а она спрашивает: «Артем, ты правда готов к серьезным отношениям?». А я такой: «Я енота приютил, куда уж серьезнее?» — Артем смеется, запрокидывая голову.

Я улыбаюсь. Делаю глоток.

— В общем, ты, наконец, нашел свою Снегурочку? — спрашиваю я.

Артем замирает. Его лицо меняется — уходит бравада, появляется что-то тихое, почти уязвимое.

— Знаешь, — говорит он негромко. — Я впервые за много лет чувствую себя… счастливым. И наполненным.

Смотрю на него. Он не шутит. В его глазах спокойная, глубокая уверенность.

— Я рад за тебя, — говорю я. Искренне.

Мы чокаемся. Пьем молча.

На сцене танцуют девушки. Одна сменяет другую: брюнетка, блондинка, рыжая. Красивые, ухоженные, пластичные. Глазу приятно. Телу — никак. Просто картинка, движущийся фон для разговора.

Артем рассказывает про проделки енота. Я смеюсь. Коротко, хрипло, расслабленно. Виски заканчивается и Артем делает знак официанту. На сцене начинается новый номер. Другой свет, другая музыка.

Я поднимаю глаза и мир схлопывается в точку.

Она выходит на сцену, и мне перестает хватать воздуха.

Мила.

Нет. Этого не может быть. Ошибка. Сбой. Глюк.

Но это она. Те же светлые волосы, разметавшиеся по плечам. Те же огромные глаза, которые сегодня ночью я видел во сне. Те же хрупкие плечи...

Только сейчас на ней не свитер и джинсы. На ней — минимум ткани, блестки и каблуки. Она двигается в такт музыке, и каждое ее движение — пластичное, текучее, красивое — бьет мне под дых с силой кувалды.

Внутри все обрывается и рушится. А потом начинает закипать.

Я смотрю на зал. Десятки мужчин смотрят на нее, пьют, улыбаются, пялятся. Раздевают глазами. Кто-то свистит. Кто-то протягивает руку к сцене.

В висках стучит кровь. Пальцы сжимают стакан так, что он, кажется, сейчас треснет.

Она не должна здесь быть. Ее заставляют. Этот Стас, черт бы его побрал. Я же видел ее глаза вчера, когда пришли те двое. Она чего-то боялась. Она не хотела.

Я встаю.

— Ты куда? — Артем поднимает бровь.

Не отвечаю. Шаг к сцене. Второй.

— Ром, — голос Артема становится серьезным. — Ты чего?

— Она не должна здесь быть, — слышу свой голос — чужой, глухой. — Ее заставляют.

Артем хватает меня за локоть, встает рядом и смотрит на меня в упор.

— Успокойся, — говорит он твердо. — Ром, давай без геройства. Сначала разберёмся, что у неё за договорняк... Скорее всего, девочка просто танцует за деньги. Это ее работа.

— А потом? — я почти рычу. — Ты знаешь, что бывает потом?

Артем молчит. Его лицо становится напряженным.

— Не знаю, — признает он. — Но сейчас она танцует. И она выглядит… нормально. Посмотри на нее.

Я смотрю.

Она танцует. Движения отточенные, профессиональные. Она не смотрит в зал. Ее взгляд направлен сквозь, внутрь себя. Губы сжаты.

Она безумно красивая. Трогательная. Хрупкая.

И у меня внутри шевелится все. Сердце колотится где-то в горле. Легкие жжет. Пальцы дрожат от желания схватить ее, увести, спрятать. Чуть ниже спины — горячий, тяжелый ток. Я хочу ее. Не просто защитить. Хочу. По-настоящему, по-мужски, так, что зубы сводит. Это открытие бьет сильнее, чем удар в плечо.

Сажусь обратно. Беру стакан и делаю большой глоток. Виски обжигает, но не помогает.

Музыка заканчивается. Мила делает последнее движение, замирает на секунду, и исчезает за кулисами. Я вижу, как к ней сразу подходят двое. Один берет ее под локоть, якобы заботливо, ведет куда-то вглубь коридора. Она не сопротивляется. Но я вижу, как напряглась ее спина.

Внутри что-то обрывается окончательно.

Встаю.

— Ром, — Артем снова ловит мой локоть. — Не лезь. Это ее работа.

— Это не работа, — говорю я. — Это клетка.

Высвобождаю руку. Иду к сцене, обхожу ее, ныряю в темный коридор за кулисами, где пахнет пылью, косметикой и чужими духами. Где-то далеко гул музыки. Впереди двое охранников и светлая макушка, которая исчезает за поворотом.

Ускоряю шаг. Сердце колотится ровно и тяжело, как поршень в моторе вездехода, который идет по целине. Я не знаю, что скажу. Не знаю, что сделаю.

Знаю только одно: сегодня я ее не отдам.

Я иду быстро, но бесшумно. Тело работает на рефлексах — шаг, еще шаг, корпус чуть вперед, вес на носках. Внутри холодная, сфокусированная пустота. Эмоции отключены, остался только расчет.

Поворот.

И я слышу ее голос.

— Я… я не могу, — шепчет она.

Звук такой жалкий, такой сдавленный, что у меня внутри что-то обрывается с мясом. Она не просто боится. Она на грани, за которой только слом.

— Можешь, — отвечает другой голос. Мягкий, вкрадчивый, как масло, в котором плавает лезвие. — И будешь. Не порти вечер.

Я вижу их. Четверо: двое охранников, мужик в дорогом костюме лет пятидесяти и еще один, видимо, Стас. Я узнаю его по интонации, по манере разговаривать, будто он здесь бог и царь.

Один из охранников тянет руку к Миле. Не грубо, но не допуская возражений, чтобы направить в дверной проем.

Я делаю шаг из темноты.

— Кажется, вы задерживаете девушку против ее воли.

Голос режет спертый воздух, как лезвие. Спокойный, ровный. Без истерики, без лишних децибел. Просто констатация факта.

Все четверо резко оборачиваются.

Мила смотрит на меня так, будто я призрак. Глаза огромные, в них неверие, надежда и ужас одновременно. Ее губы шевелятся беззвучно.

Стас медленно, с расстановкой, переводит взгляд с моего лица на ботинки, потом обратно. Его рот растягивается в улыбку.

— О, — говорит он. — Личная охрана подтянулась. А я уж думал, ты только по подъездам дежурить умеешь.

Он делает шаг ко мне. Охранники перегруппировываются — двое остаются у двери, один смещается ближе к Стасу. Классическая схема: перекрыть, зажать, не дать пространства для маневра.

Я стою на месте.

— Девушка сказала, что не может, — повторяю я. — Я услышал. Значит, не может.

Стас приподнимает бровь. Изучает меня, как экспонат в кунсткамере.

— А ты у нас, я смотрю, правдоруб, — тянет он. — Слушай, правдоруб. Девушка мне должна. Крупную сумму. Она подтвердит. — Он кивает в сторону Милы. — Скажи, птичка. Подтверди.

Мила молчит. Ее пальцы вцепились в край топа. Она смотрит на меня, и в ее взгляде мольба. Не за себя. За меня. Она не хочет, чтобы я в это влезал.

Поздно, Мила. Я уже внутри.

— Сколько? — спрашиваю я.

Стас моргает. Потерял на секунду равновесие, видимо, ожидал другого.

— Что — сколько?

— Сколько она должна?

Тишина. В коридоре слышно, как гудит кондиционер. Где-то далеко, в зале, взрывается музыка.

— Сто пятьдесят, — говорит Стас после паузы. — Плюс неустойка за срыв встречи. Еще пятьдесят.

Двести тысяч. Даже не смешно.

Я сую руку во внутренний карман пиджака. Достаю пачку денег. Пересчитывать не надо. Я всегда знаю, сколько у меня с собой. Привычка.

Ровно триста тысяч. Кладу пачку на тумбу у стены.

— Здесь двести долга и сто неустойки, — говорю я. — В расчете.

Стас смотрит на деньги. Потом на меня. Потом снова на деньги.

— Ты охренел, — говорит он без вопроса. — Я не возьму у тебя…

— Это не у меня, — перебиваю я. — Это от нее. Она отдала. Вопрос закрыт.

Пауза.

Стас медленно, очень медленно, берет пачку. Пересчитывает и прячет во внутренний карман своего пиджака.

— Допустим, — говорит он. — Вопрос с деньгами закрыт. Но это не значит, что она может работать дальше. Ты мне сорвал встречу, выставил идиотом перед гостем. Девушка теперь — персона нон грата в моем клубе. Уволена. И рекомендации, сама понимаешь, я давать не буду.

Он смотрит на Милу с приторной, фальшивой жалостью.

— Ни в один приличный клуб тебя теперь не возьмут, птичка. Так что подумай, стоила ли твоя гордость карьеры.

Мила вздрагивает, будто он плюнул ей в лицо. Ее пальцы разжимаются, безвольно падают вдоль тела.