Попаданка под прицелом. Институт Смертельных Наук

Светильник погас. Комната погрузилась во тьму. И только тлеющие искры пепла ещё несколько мгновений кружились в воздухе, прежде чем исчезнуть навсегда.

Глава 2: Если ты ещё не можешь ходить, но уже клянёшься спасти друга — это в твоём стиле

Я открыла глаза.

Потолок был белым. Не серым камнем, к которому я привыкла за месяцы жизни в Институте, а именно белым — светлым, чистым, с едва заметными прожилками магических рун, вплетённых в штукатурку. Руны слабо светились, пульсируя в мягком, успокаивающем ритме. Я не сразу поняла, что этот ритм совпадает с биением моего сердца. Целительская магия подстраивалась под пациента. Умно.

Я медленно, очень медленно повернула голову. Движение отозвалось тупой болью в плече и где-то под рёбрами, но это была не та боль, что бывает при ранении. Скорее — заживающая. Ноющая. Терпимая.

Палата была небольшой, но уютной. Светло-кремовые стены, высокое окно, за которым сгущались сумерки — оранжевые с фиолетовым, как всегда в Институте. На подоконнике стоял маленький горшочек с лунным мохом — подарок Лили местным целителям, чтобы «пациентам было уютнее». Мох тихо светился, и от этого в палате становилось как-то... спокойнее.

Рядом с моей кроватью стояло кресло. Тяжёлое, дубовое, с высокой спинкой — явно не из целительского корпуса. Такие кресла стояли только в одном месте — в кабинете ректора. И, кажется, в его личной гостиной. Кто-то распорядился принести его сюда.

На подлокотнике лежала книга — раскрытая, страницами вниз. «История Разломов: от Великого до наших дней». Я усмехнулась про себя. Дамиан даже в целительском корпусе читал о работе.

Рядом с книгой стояла чашка. Фарфоровая, с гербом Ашерон — лунный камень и скрещенные клинки. На дне ещё оставалось немного остывшего чая. С мятой. Я узнала бы этот запах где угодно.

Он сидел здесь. Долго. Читал, пил чай, ждал, когда я очнусь.

Я попыталась восстановить в памяти события, которые привели меня сюда. Воспоминания были обрывочными, как страницы книги, вырванные и разбросанные по полу. Внутренний двор. Пруд. Тихий вечер. Я шла к Джонатану за отчётами. А потом...

Сеть. Боль. Свет.

Я помнила сеть — тонкую, как паутина, и горящую алыми искрами. Помнила, как она сжималась, выпивая мою магию, и как я рухнула на колени. Помнила гул из-под земли и золотой свет, который хлынул сквозь каменные плиты. И — руки Дамиана. Тёплые. Надёжные. Его голос: «Не смей. Слышишь? Не смей».

Я помнила, как он нёс меня через разрушенный двор. Помнила его страх — не ледяной, не сдержанный, а настоящий. И помнила, как провалилась в темноту, чувствуя себя в безопасности.

Сколько прошло с тех пор? День? Два? Три?

Я попыталась сесть, но тело отозвалось такой болью в плече, что я зашипела и рухнула обратно на подушку. Ладно. Не сегодня. И, кажется, не завтра.

В этот момент дверь палаты приоткрылась, и в палату вошёл Дамиан.

Он был в мундире — идеально отглаженном, с серебряным шитьём, которое тускло мерцало в свете рун. Волосы уложены волосок к волоску. Осанка прямая. На лице — привычное выражение спокойной сдержанности. Лорд Ашерон. Ректор. Владыка Граней.

Но я видела то, что скрывалось под этой маской. Я научилась читать его за те месяцы, что мы были вместе. И сейчас я видела то, что не заметил бы никто другой.

Тени под глазами — глубже, чем обычно. Складка между бровей — та самая, которая появлялась только тогда, когда он волновался по-настоящему. Пальцы, сжимавшие дверную ручку, чуть побелели, прежде чем он отпустил её и шагнул в палату. Он не спал. Или спал прямо здесь, в этом кресле, которое явно перекочевало из его кабинета.

Он подошёл к кровати и остановился. Посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на что-то хрупкое, что едва не разбилось.

— Ты очнулась, — произнёс он. Голос был ровным, но я услышала в нём то, что он пытался скрыть. Облегчение. Огромное, как океан, облегчение, которое он не позволял себе показать.

— Кажется, да, — ответила я. Голос прозвучал хрипло, и я откашлялась. — Сколько я здесь?

— Три дня.

Я моргнула.

— Три дня? Серьёзно?

— Серьёзно, — он чуть приподнял бровь. — Ты пропустила две пары по боевой магии. Лиара передала, что ждёт отрабатывать упущенное. Цитирую: «Пусть не думает, что покушение — уважительная причина для прогулов». Конец цитаты.

Я слабо усмехнулась. Типичная Лиара.

— А Селеста? Она была здесь?

— Была, — Дамиан кивнул. — Приехала сразу же, как только я её вызвал. Осмотрела тебя, сказала, что раны серьёзные, но не смертельные. Магическое истощение от сети, ожоги, потеря крови. Она обработала всё, что нужно, оставила указания по лечению и уехала обратно в Ковен.

— Уехала?

— У неё срочные дела. Мерлин собирает Совет по поводу покушения. Она обещала вернуться, как только сможет. И передала тебе это.

Он кивнул на тумбочку. Там лежал маленький свёрток, перевязанный серебристой лентой. Я потянулась к нему, но плечо отозвалось болью, и я зашипела. Дамиан мгновенно оказался рядом, взял свёрток и вложил мне в руки. Его пальцы задержались на моих — на секунду дольше, чем требовалось.

— Это её фирменное печенье, — сказал он. — С вишней. Она испекла перед отъездом. Сказала, что ты заслужила.

— Она печёт печенье, когда нервничает? — я слабо улыбнулась. — Как Моргана?

— Похоже на то, — уголок его губ дрогнул. — Целители — они все немного... специфические.

Он замолчал. Я видела, как он смотрит на меня — на бледное лицо, на повязку на плече, на синяки, которые ещё не сошли. И я знала, о чём он думает. О том, что едва не потерял меня. О том, что кто-то посмел напасть на меня в его Институте. О том, что он не смог этого предотвратить.

— Дамиан, — тихо позвала я.

— Да?

— Ты сидел здесь всё это время?

Он не ответил. Но я видела кресло. Книгу. Чашку с остатками чая. И я знала ответ.

— Селеста сказала, что тебе нужно ещё несколько дней отдыха, — произнёс он вместо ответа, возвращаясь к своему обычному, деловому тону. — Никаких пар, никакой работы с документами, никакого портала. Ты остаёшься здесь, пока я не решу, что ты готова вернуться.

— А если я решу иначе?

— Ты не решишь, — он посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого факелы гасли. — Потому что я тебя знаю. Ты попытаешься встать, дойти до двери и потеряешь сознание в коридоре. Я этого не допущу.

— Ты такой заботливый, — пробормотала я.

— Я реалист.

Он встал, поправил мундир — привычный жест, возвращающий его в режим «ректор». Но перед тем, как выйти, он наклонился и коснулся губами моего лба. Легко. Невесомо. Как будто я всё ещё была сделана из стекла.

— Отдыхай, Алиса, — сказал он. — Я зайду вечером.

Дамиан вышел, и в палате стало тихо. Я откинулась на подушку, всё ещё чувствуя тепло его губ на лбу, и прикрыла глаза. Три дня. Целых три дня я провалялась без сознания, пока где-то там, за стенами целительского корпуса, жизнь шла своим чередом. Пары, работа, пруд с перевёрнутыми кувшинками...

В коридоре послышались шаги. Много шагов. И характерный скрип.

— Тихо, Кевин! — раздался шёпот Лили. — Она, может, ещё спит!

— Я тихо! — возмутился Кевин таким же громким шёпотом. — Это тапки! Они сами скрипят! Я не виноват!

— Ты их носишь, — заметила Моргана.

— И что? Я призрак! Имею право на скрипучие тапки!

Я улыбнулась ещё до того, как дверь распахнулась. Лили влетела первой. Её светлые волосы растрепались, в руках она держала горшок с Огурчиком, который немедленно начал вертеть своей зубастой головой по сторонам, выискивая, что бы сожрать.

— Ты жива! — выдохнула Лили, бросаясь ко мне. — Я знала! Я говорила им! Я говорила, что ты очнёшься!

— Тише, Лили, — я поморщилась, но не от боли — от громкости. — Я очнулась, а ты меня сейчас обратно отправишь.

— Ой, прости, — она понизила голос и присела на край кровати. Огурчика она поставила на тумбочку, и тот немедленно попытался сожрать ложку, оставленную здесь ранее. Лили машинально отдёрнула его за лист. — Нельзя. Это не твоё. Это, наверное, чьё-то.

— Это целительская, — сказала я. — Но ему, кажется, всё равно.

Моргана вошла следом — тихо, как всегда. В руках она держала аккуратный свёрток, из которого пахло чем-то тёплым и сладким. Она остановилась в паре шагов от кровати и посмотрела на меня своими тёмными, глубокими глазами.

— Ты выглядишь... — начала она.

— Ужасно? — подсказала я.

— Живой, — закончила Моргана. — Это главное.

Она положила свёрток на тумбочку рядом с Огурчиком, тот немедленно попытался переключиться на него, но Лили снова отдёрнула его.

— Печенье, — пояснила Моргана. — Пекла, когда нервничала.

— Ты нервничала три дня подряд? — я приподняла бровь.

— Я нервничала сильно, — ответила она, и в её голосе не было ни капли иронии.

Я развернула свёрток. Внутри лежали идеально круглые, румяные печенья с шоколадными крошками. Они были ещё тёплыми. Я взяла одно и откусила. Вкус был потрясающим — нежный, сладкий, с лёгкой горчинкой тёмного шоколада.

— Моргана, — сказала я с набитым ртом, — ты гений. Знаешь, тебе надо познакомиться с леди Селестой.

— С кем? — Моргана нахмурилась.

— С леди Селестой. Целительница из Ковена. Она тоже печёт, когда нервничает. У неё вишнёвый пирог — просто нечто. И печенье. Кстати, — я кивнула на тумбочку, — вон там её печенье, в серебристом свёртке. Она тоже передала. Берите, пробуйте.

Лили немедленно схватила одно печенье Селесты и откусила. Моргана взяла второе, повертела в пальцах, оценивая, и попробовала.

— Неплохо, — признала она. — Вишня чувствуется. Но текстура грубовата.

— О, боже, — пробормотал Кевин, который как раз вплыл в палату, скрипя тапками. — Сейчас начнётся битва пекарей.

— Никакой битвы, — Моргана чуть улыбнулась. — Просто у меня лучше.

— У Морганы лучше, — подтвердил Кевин, усаживаясь в кресло Дамиана и закидывая полупрозрачные ноги на подлокотник. — Я пробовал оба. Вернее, нюхал. Но запах у Морганы вкуснее. А запах — это девяносто процентов вкуса. Я где-то читал.

— Ты читал? — Лили прищурилась. — Когда?

— Когда был в своем теле! — возмутился Кевин. — Я был очень образованным. До того, как стал призраком. Между прочим, я помню, где моё тело лежит, и это не отменяет того факта, что я разбираюсь в печенье.

Он скрипнул тапками для убедительности. Огурчик, который всё это время пытался дотянуться то до ложки, то до печенья, наконец оставил бесплодные попытки и обиженно зарылся листьями в горшок.

— Кстати, о пруде, — Лили вдруг стала серьёзной. — Ты видела, что с ним стало?

— Я была там, — напомнила я. — Правда, больше лежала, чем смотрела.

— Мои кувшинки! — Лили всплеснула руками. — Они перевернулись! Та, розовая, которую я растила два месяца! Она теперь плавает вверх корнями! Я пыталась её перевернуть, но она укусила меня за палец!

— Кувшинка укусила? — я приподняла бровь.

— Это магические кувшинки! — Лили возмутилась. — Они не любят, когда их трогают! И теперь она обиделась! И остальные тоже! Они все дружно отказываются цвести!

Я не выдержала и рассмеялась. Смех отозвался болью в рёбрах, но это того стоило. Мои друзья. Мои странные, нелепые, прекрасные друзья. Призрак в скрипучих тапках. Эльфийка с цветком-убийцей и обиженными кувшинками. Мрачная наследница Блэквудов, которая пекла лучшее печенье в мире и сравнивала себя с целительницей из Ковена.

— Я скучала, — сказала я. — По вам. По всему этому.

— Мы тоже, — Лили улыбнулась. — Особенно Огурчик. Он пытался сожрать мой учебник по рунологии. Это верный признак того, что он нервничает.

— Или что он просто хочет есть, — добавил Кевин.

— Или что учебник был невкусный, — тихо сказала Моргана.

И мы рассмеялись уже вместе — все вчетвером. Смех отражался от стен маленькой палаты, и целительские руны на потолке пульсировали в такт, словно тоже смеялись вместе с нами.

Смех постепенно стих, и в палате повисла тишина — уже не такая лёгкая, как минуту назад. Я видела, как Лили теребит край мантии, как Моргана хмурится, глядя в окно, как Кевин перестал скрипеть тапками и замер. Они хотели спросить. Они ждали, когда я сама заговорю.

— Вы ведь знаете, что случилось? — спросила я.

— Мы знаем, что тебя нашли во внутреннем дворе без сознания, — ответила Лили. — Что там была какая-то магическая ловушка. Что портал... отреагировал.

— И что ректор вынес тебя оттуда на руках, — добавил Кевин. — Я видел. Ну, не сам момент, но потом — как он шёл через двор. У него было такое лицо, будто он идёт на войну. Я даже скрипеть перестал. От страха.

— Это была ловушка, — сказала я. — Магическая сеть. Кто-то наложил заклинание прямо во внутреннем дворе. Я шла к Джонатану за отчётами, остановилась у пруда, а потом... — я пожала плечами, и плечо отозвалось болью. — Сеть упала сверху. Она вытягивала магию. Я ничего не могла сделать.

— Кто? — спросила Моргана. Голос у неё был тихим, но я слышала в нём сталь.

— Не знаю, — призналась я. — Я никого не видела. Тот, кто это сделал, наложил заклинание и ушёл. Ему не нужно было смотреть.

— Но кто-то знал, что ты пойдёшь через двор, — медленно произнесла Лили. — Знал твой маршрут. Знал, что ты всегда останавливаешься у пруда.

— Именно, — я кивнула. — И это значит, что кто-то следил за мной. Кто-то здесь, в Институте. Или за его пределами, но с доступом к информации.

В палате повисла тяжёлая тишина. Кевин перестал парить и опустился на подлокотник кресла — точнее, попытался, потому что прошёл сквозь него и с тихим «ой» выровнялся обратно.

— Ректор ведёт расследование, — сказала я. — Но пока безрезультатно. Улики уничтожены. Сеть сгорела в пруду. Свидетелей нет.

— А у него есть подозрения? — спросила Моргана.

— Думаю, да. Но он мне не сказал. Ты же его знаешь — он не будет говорить, пока не будет уверен.

— Ты знаешь, — вдруг сказала Лили, и её голос прозвучал как-то странно, почти официально. — Мы должны обсудить кое-что.

Я приподняла бровь.

— Что именно?

— Как нам его называть.

— Кого?

— Ректора, — Лили подалась вперёд. — Ну, лорда Ашерона. Дамиана. Как нам его называть в разговоре с тобой? Потому что «ректор» — это официально. «Лорд Ашерон» — тоже. А «Дамиан» — это как-то... неудобно. Он всё-таки ректор. Но он же твой... ну... — она запнулась, подбирая слово, — ...твой мужчина?

— Мой мужчина, — повторила я и вдруг поняла, что краснею. — Да. Наверное. В общем, да.

— Ну вот! — Лили всплеснула руками. — Как нам его называть? «Алискин дяденька»?

Я поперхнулась воздухом.

— Что?!

— Ну, «Алискин ректор»? — продолжала Лили. — «Алискин лорд»? Нужно же как-то обозначать!

— Лили, — простонала я. — Пожалуйста, не называй его «Алискин дяденька». Он тебя заморозит.

— А «Алискин ректор»?

— Он и так ректор. При чём тут я?

— При том, — вставил Кевин, — что он перестал быть «просто ректором» в тот момент, когда прыгнул за тобой из кареты. Теперь он — «Алискин ректор». Это другой титул. Более высокий.

— Кевин!

— Я серьёзно! — он скрипнул тапками. — Это все знают. Даже портрет в синей рамке говорит: «Ну что, как у нас там Алискин ректор?»

— Он так говорит?! — я пришла в ужас.

— Ну, не вслух. Но по глазам видно.

Я закрыла лицо руками. Моргана тихо усмехнулась — почти неслышно, но я заметила.

— Мы можем называть его «лорд Ашерон» при посторонних, — предложила она. — И «ректор» в официальной обстановке. А когда разговариваем только между своими... можно просто «он». Ты всегда понимаешь, о ком речь.

— Вот! — Лили ткнула пальцем в Моргану. — Это гениально! Просто «он». С большой буквы. Как «Он». С интонацией.

— С какой интонацией? — подозрительно спросила я.

— С такой, — Лили выпрямилась и произнесла с придыханием: — «ОН сегодня проходил мимо столовой». «ОН был в чёрном мундире». «ОН смотрел на тебя тем самым взглядом».

— Лили!

— Что? Это правда! У ОНа есть «тот самый взгляд». Все знают.

— Я сейчас встану и уйду, — пригрозила я.

— Ты не можешь встать, — резонно заметил Кевин. — У тебя постельный режим.

Я вздохнула и откинулась на подушку. Сопротивляться было бесполезно.

— Ладно, — сдалась я. — Давайте так. На публике — «ректор» или «лорд Ашерон». В узком кругу — «ОН». Устроит всех?

— Устроит, — хором ответили Лили и Кевин.

— Вполне, — кивнула Моргана. — Я вообще предпочитаю молчать. Но если нужно — буду использовать официальное обращение.

— Спасибо, Моргана, — я благодарно посмотрела на неё. — Ты единственный адекватный человек в этой комнате.

— Это потому что я не человек, — возразил Кевин. — Я призрак. И я требую, чтобы к моему мнению тоже прислушивались.

— Мы прислушиваемся, — успокоила его Лили. — Просто твоё мнение обычно сводится к «у Морганы лучше».

— Потому что так и есть! — он скрипнул тапками. — У Морганы всё лучше. Печенье лучше. Платья лучше. Даже руны на платье лучше, хотя они ненастоящие.

— Благодарю, Кевин, — тихо сказала Моргана, и мне показалось, что её щёки чуть порозовели.

Я смотрела на них — на эльфийку с её цветочными катастрофами, на призрака в скрипучих тапках, на мрачную наследницу тёмных магов с печеньем и чувством стиля — и вдруг почувствовала, как внутри разливается тепло. Не магическое. Настоящее. Они пришли. Они ждали. Они обсуждали, как называть моего мужчину, спорили о печенье и переворачивали кувшинки.

Мои друзья. Моя семья.

И где-то за стенами этой палаты кто-то хотел меня убить. Кто-то, кто знал мой маршрут и наложил заклинание у пруда.

Но сейчас, в этот момент, это было неважно.

— Я очень рада, — сказала я. — Что пришли.

— Куда бы мы делись, — фыркнул Кевин. — Ты же наша попаданка.

— Мы тебя никому не отдадим, — добавила Лили. — Даже ОНу. Ну, разве что на одно свидание.

Тишина после смеха растворилась, и в палате повисло что-то другое. Не неловкость — скорее, момент, когда шутки заканчиваются и начинается настоящее. Я видела, как Кевин перестал скрипеть тапками. Как его полупрозрачная фигура замерла у кресла, в котором ещё недавно сидел Дамиан. Как он смотрел в окно — на оранжево-фиолетовое небо, — и молчал.

— Кевин, — позвала я. — Ты что-то хотел сказать?

Он не ответил сразу. Лили и Моргана, всё ещё сидевшие у моей кровати, переглянулись.

— Я... — начал он и замолчал. Потом снова начал: — Вы знаете, что моё тело здесь. В этом корпусе. Я говорил.

— Говорил, — кивнула Лили. — В хранилище, да?

— Да. Оно недалеко. Через пару коридоров отсюда. Лежит на специальной плите, окружённое поддерживающими чарами. Целители его сохраняют. На всякий случай. Вдруг я когда-нибудь найду способ вернуться.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Я уже несколько лет «ищу способ». И ничего. Просто лежу там, как... как экспонат.

Я села на кровати. Движение отозвалось болью в плече, но я не обратила на это внимания.

— Я хочу его увидеть.

Кевин резко повернулся ко мне.

— Что?

— Твоё тело. Я хочу его увидеть.

— Алиса, ты едва встаёшь, — Лили тронула меня за рукав. — Может, не сейчас? Может, когда ты окрепнешь?

— Сейчас, — сказала я.

— Ты бледная, — добавила Моргана. — И у тебя швы на плече.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке, — Кевин посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я никогда раньше не видела. Забота. Настоящая, не прикрытая шутками. — Ты три дня пролежала без сознания. Тебя пытались убить. Ты...

— Кевин, — перебила я. — Ты мой друг. Ты пришёл ко мне, когда я появилась в Институте. Ты скрипел тапками, травил байки про горгулий и заставлял меня смеяться, когда мне было страшно. Ты был рядом, когда мы шли к подвалу, когда мы сидели у меня в комнате с чаем, когда мы готовились к балу. Ты — часть моей семьи. А я даже не видела твоего лица.

Я спустила ноги на пол.

— Я хочу увидеть тебя. Настоящего.

В палате повисла тишина. Кевин смотрел на меня, и его полупрозрачное лицо дрожало — то ли от волнения, то ли от чего-то ещё.

— Ты уверена? — спросил он наконец. — Это... не самое весёлое зрелище. Я там лежу, как... как тело. Без сознания. Без всего. Это немного страшно.

— Я уверена.

Лили вздохнула и поднялась.

— Если ты упадёшь — я тебя поймаю, — сказала она. — Но учти: ты тяжёлая.

— Спасибо за поддержку, Лили.

— Всегда пожалуйста.

Моргана ничего не сказала, но встала с другой стороны от кровати. Вместе они помогли мне подняться — ноги дрожали, но держали. Боль в плече пульсировала, но была терпимой. Я сделала шаг, потом ещё один. Лили держала меня под руку. Моргана шла рядом, готовая подхватить в любой момент.

Кевин поплыл впереди, показывая дорогу. Его тапки скрипели по каменному полу — тихо, почти жалобно, словно они тоже чувствовали важность момента.

Хранилище находилось в конце длинного, тускло освещённого коридора. Здесь пахло не так, как в остальном целительском корпусе — не травами и чистотой, а холодом и древностью. Магические руны на стенах горели не успокаивающим голубым, а ровным, безэмоциональным белым светом. Под потолком тихо гудел охлаждающий артефакт.

Дверь в хранилище была тяжёлой, каменной, с выгравированными символами — теми самыми, что использовали целители для сохранения тел. Кевин не стал её открывать. Он просто прошёл сквозь неё. Через секунду дверь распахнулась изнутри — видимо, он нажал на какой-то рычаг.

Мы вошли.

Внутри было холодно. Не так, как зимой на улице, а по-другому — холод был сухим, стерильным, лишённым жизни. Вдоль стен стояли ряды каменных плит, накрытых белыми простынями. На некоторых лежали тела — застывшие, неподвижные, сохранённые магией в том состоянии, в котором они были до смерти. Или до того, как их души покинули оболочку.

Кевин остановился у одной из плит в дальнем углу.

— Вот, — сказал он. Голос у него был тихим, почти чужим. — Это я.

Я подошла ближе. Лили и Моргана — за мной.

На плите лежал молодой парень. Ему было лет двадцать — может, чуть больше. Светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке, были точно такими же, как у призрака, который парил рядом со мной. Черты лица — мягкие, но мужественные. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрыты, словно он вот-вот что-то скажет. На нём была простая белая рубашка и штаны — видимо, та одежда, в которой он был в момент... в момент того, что с ним случилось.

Он выглядел так, будто спал. Просто спал. И если бы не холод, идущий от плиты, и не магические руны, мерцающие вокруг тела, можно было бы подумать, что он сейчас проснётся, потянется и скажет: «Ну что, как я долго?»

— Ты красивый, — тихо сказала Лили. И тут же смутилась. — Я имею в виду... ну, ты понял.

— Я понял, — Кевин попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то вымученной. — Я был красивым. Теперь я прозрачный. Но тапки всё ещё скрипят. Это главное.

— Как это случилось? — спросила я. — Ты рассказывал, что это было зелье невидимости, но...

— Но это не всё, — закончил он. — Да. Я не договаривал.

Он завис над своим телом, глядя на него сверху вниз. Его полупрозрачная рука потянулась к лицу на плите, но прошла сквозь. Как всегда. Как каждый раз, когда он пытался прикоснуться к чему-то настоящему.

— Это было зелье, — начал он. — Не просто невидимости. Я хотел создать что-то особенное. Что-то, что сделает меня незаметным не только для глаз, но и для охранных чар. Мы с ребятами хотели пробраться в запретную секцию библиотеки. Ну, знаешь, подростковая дурь.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Я перепутал ингредиенты. Вместо пыльцы лунной моли взял пыльцу сонной розы. Вместо экстракта хамелеона — настойку развоплощения. Я не знал, что она так называется. Я вообще не должен был её достать — она хранилась в закрытом шкафу у Мортема. Но я стащил ключ. Думал, что это просто редкий ингредиент. А это оказалось...

— Развоплощение, — прошептала Моргана. — Я читала об этом. Это тёмная магия. Она отделяет душу от тела.

— Да, — кивнул Кевин. — Я выпил зелье — и душа вылетела. Просто вылетела, как пробка из бутылки. А тело... тело осталось. Упало на пол. Друзья подумали, что я умер. Вызвали целителей. Тело принесли сюда, подключили к поддерживающим чарам. А душа... душа осталась снаружи. И не может вернуться обратно.

Он посмотрел на меня. В его глазах — впервые с тех пор, как я его знала, — не было ни смеха, ни шуток. Только пустота. Та самая пустота, которую он прятал за скрипом тапок и бесконечными байками о горгульях.

— Я не могу прикоснуться к себе, — сказал он. — Не могу почувствовать своё лицо. Свои руки. Своё сердце. Я смотрю на себя — вот он я, лежу, живой, но пустой. Как дом, из которого ушли. И я не могу войти обратно. Уже несколько лет не могу.

В хранилище повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как гудят охлаждающие артефакты. Лили всхлипнула. Моргана молчала, но её пальцы, сжимавшие край мантии, побелели.