Шутовской венец

Советник не смеётся. Король смеётся. Этого достаточно.

Я становлюсь жестоким, и мне это нравится.

Нравится? Тебе нравится унижать людей? Аэлло, ты превращаешься в того, кого ненавидел. В того, кто смеётся над слабыми. Помнишь, как Турс пнул мальчишку? Ты теперь — такой же.

Я стал придворным шутом. Настоящим.

Милли.

Она появляется везде. В коридорах, на кухне, во дворе, даже у псарни — хотя ей туда не положено. Стоит за углом, ждёт, когда я выйду. Улыбается. Протягивает мне пирожок — краденый, с пылу с жару.

— Это вам, господин Аэлло, — шепчет она, оглядываясь на Хрома. — Я с кухни стащила. Вы же любите с луком.

— Я ничего не люблю, — отвечаю я холодно, но беру пирожок.

— Вы просто притворяетесь, — Милли не отступает. Она наклоняет голову. — Я же вижу. Вы добрый.

— Я — шут, — говорю я. — У меня нет лица. У меня есть маски. Их много. Доброта не входит в набор.

— Врёте, — она улыбается и убегает.

Она влюбилась в тебя, Аэлло. Или в то, что ты из себя изображаешь. Идиотка. Откажи ей. Прогони. Сделай больно — сейчас, а не потом. Потом будет хуже.

Она приходит снова. На следующий день. Через день. Каждый день.

Иногда с едой. Иногда с новостью — кто с кем спит, кто кого обокрал, у кого в сапогах дырка. Милли знает всё. Служанки — глаза и уши замка. Они видят, слышат, запоминают.

— А вы знаете, господин Аэлло, — шепчет она, прижимаясь к стене, — что барон Эрхард вчера ночью упал с лестницы? Пьяный был. Теперь лежит, охает, никого не пускает.

— Смешно, — говорю я. — Завтра придумаю шутку.

— Вы уже придумали, — она улыбается. — Вы всегда придумываете.

— Откуда знаешь?

— Я вас слушаю, — она опускает глаза. — Всегда слушаю. Даже когда вы спите.

— Ты приходишь в псарню? — я хмурюсь.

— Нет, — она поднимает голову. Глаза — зелёные, широкие. — Я подхожу к дверям, а Хром не пускает. Я стою и слушаю. Во сне вы кричите иногда.

— Это не твоё дело, — отрезаю я.

— Не моё, — соглашается она. — Но мне не всё равно.

Она уходит. Я стою, смотрю на угол, за которым она скрылась.

Прогони. Прогони сейчас. Ты — яд. Ты — проклятие. Всё, к чему ты прикасаешься, умирает. Помнишь? Труппа? Педро? Дора? Арлекин? Мать?

Я не прогоняю.

Я слабый. Я эгоист. Мне нравится, что кто-то меня любит. Даже если это глупая служанка с веснушками.

Однажды утром, когда я прохожу мимо кухни — не заходя, просто мимо — меня хватают за шиворот стражники. Двое. Те самые — Гюнтер и Михель.

— Ты, — говорит Гюнтер, пыхтя. — Иди за нами. Король зовёт.

— Король? — я поднимаю брови. — В такую рань? Что-то случилось?

— Иди, — Михель толкает меня в спину.

Меня ведут в тронный зал. На троне — Зерван. Рядом — советник Гарт, серый и сухой, как прошлогодний лист. У ног трона стоит Турс. Красномордый, в чистом фартуке, сложив руки на груди.

Король смотрит на меня. В глазах — лёд.

— Шут, — говорит он. — Говорят, ты воруешь.

— Я? — я прижимаю руку к груди. — Ваше Величество, я — шут. Я не краду, я

— Молчать! — рявкает советник.

Я замолкаю.

— Турс, — король кивает повару. — Говори.

Турс выступает вперёд и смотрит на меня не сводя взгляда.

— Ваше Величество, я уже три месяца замечаю пропажу продуктов. Мясо, сыр, вино, пироги. Всё исчезает по ночам. Я следил и поймал. Ваш шут, Аэлло, ворует с кухни.

— Это ложь, — говорю я. Голос мой звучит спокойно. Слишком спокойно. — Ваше Величество, это провокация! — я делаю шаг вперёд. — Турс меня ненавидит!

— У нас есть свидетели, — перебивает советник.

— Какие?

— Сейчас будут.

Дверь открывается. Вводят Милли.

Она бледная, руки дрожат, на лице — синяк. Кто-то её ударил. Она не смотрит на меня. Не может.

— Служанка Милли, — говорит советник. — Ты работаешь на кухне. Видела, как шут Аэлло крадёт продукты?

Милли молчит.

Турс смотрит на неё. Улыбается.

— Милли, — голос короля — вкрадчивый, почти ласковый. — Ты видела? Говори правду. Если соврёшь — получишь плети. Если скажешь правду — получишь награду.

Милли поднимает глаза. Смотрит на меня. В её взгляде — ужас.

Я смотрю на Милли.

Скажи что-нибудь. Пошути. Сделай лицо дурачка. Разыграй непонимание. Спаси себя. Спаси — любой ценой.

— Ваше Величество, — говорю я тихим, доверительным голосом, — могу я сказать на ухо?

— Говори при всех, — советник качает головой.

— Это важно, — я делаю паузу.

Король кивает. Я подхожу к трону, наклоняюсь, шепчу:

— Эта девушка, Милли. Она сама крадёт. Я видел. Она приносила мне пирожки — не мои, её. Она хотела, чтобы я молчал.

Я отшатываюсь.

Король смотрит на меня. Долго. Потом переводит взгляд на Милли.

— Ты, — говорит он. — Ты воровала?

Милли смотрит на меня.

— Я — Милли запинается. — Я

— Говори правду, — советник повышает голос. — Или получишь плети.

Милли смотрит на меня снова.

Я молчу и делаю лицо дурака.

— Да, — Милли опускает голову. — Это я воровала. Я хотела накормить шута. Он такой худой. Я думала он умрёт с голоду.

Тишина.

Король смеётся.

— Накормить шута, — он качает головой. — Какая заботливая. Только шут — это шут. Шуты не должны быть сытыми.

— Ваше Величество, — я низко кланяюсь, — она не хотела зла. Она просто глупая.

— Глупых наказывают, — советник цедит.

Король машет рукой.

— Десять плетей. И выгнать. Чтобы духу её не было в замке.

Милли вскрикивает.

— Ваше Величество! — я падаю на колени. — Она же ради меня! Накажите меня!

— Нет, — король усмехается. — Порядок есть порядок.

— Ваше Величество

— Ещё слово — и получишь двадцать, — советник поднимает палец.

Я замолкаю.

Милли уводят. Она оборачивается на пороге и смотрит на меня.

Её секут во дворе. Публично. Чтобы остальные служанки видели и боялись.

Я стою в тени колонны, смотрю.

Десять ударов. Плети свистят. Милли кричит. У неё нет опыта. Она не знает, как терпеть. Как сжимать зубы, чтобы не кричать. Как думать о хорошем, когда плохо.

Десять ударов. Она уже не кричит. Только всхлипывает. Спина — в клочья. Платье прилипло к ранам.

Палач отходит. Её стаскивают со столба, волокут к воротам.

Я подхожу.

— Милли, — шепчу я.

Она поднимает голову. Глаза — мокрые, красные. На меня смотрит — как на пустое место.

— Уйди, шут. Ты Ты такой же, как Турс.

Она плюёт мне под ноги. Плевок — с кровью. Её губы разбиты, из уголка рта течёт тонкая струйка.

Я молчу.

— Ты хуже Турса, — её голос срывается на крик, хриплый, не свой. — Тот хотя бы не притворяется. Он просто зверь. А ты ты улыбался мне. Пирожки мои жрал. А сам — она сглатывает, и я вижу, как её горло дёргается. — Ударил меня ножом в спину.

— Милли

— Не зови меня! — она отшатывается, будто от удара. — Ты мне имя моё испоганил!

Двое стражников берут её под локти. Она вырывается — слабо, сил нет.

— Пустите! Я сама! — кричит она. — Я отсюда сама уйду. Потому что здесь здесь можно подохнуть, а тебя, Аэлло, даже собаки не тронут. Ты для них — свой. Потому что ты — пёс. Без хвоста. В колпаке.

Она поворачивается ко мне. Глаза — зелёные, но в них уже не весна. Зимний лёд.

— Знаешь, — говорит она уже тише, страшнее, — когда меня секли, я думала: может, я умру? Хорошо бы. Хоть бы не пришлось больше видеть тебя. Эту твою рожу. Эту дурацкую шапку.

Я не отвожу взгляд.

— И что ты теперь скажешь? — она наклоняет голову, подражая мне. — Какую шутку состроишь? Посмешишь короля моей спиной? Моей кровью? Моим плевком?

— Милли, я не хотел

— Ах, не хотел! — она смеётся. — Не хотел, а сделал. Не хотел, а сдал. Не хотел, а стоял, смотрел, как меня порют, и молчал. Молчал, Аэлло! Потому что ты — трус. Ты — дохляк. Ты — ничтожество, которое прячется за колпаком. Ты — никто. Даже не шут. Так, клоун.

Стражник Михель дёргает её за плечо.

— Хватит, девка. Пошли.

— Пусти! — она вырывается в последний раз и кричит мне в лицо: — Надейся, Аэлло, что король тебя переживёт! Потому что если король умрёт — тебя первого повесят. На той же верёвке. И никто не будет стоять внизу и молиться за тебя. Никто! Потому что ты всех разогнал! Труппу — на эшафот! Меня — под плети! Себя — в псарню! С кем ты остался, Аэлло? С собаками? Так они и сожрут тебя, когда ты перестанешь их кормить.

Она задыхается. Плевок с кровью попадает мне на щёку. Я не вытираю.

— Проклятый шут, — шепчет она. — Проклятый.

Стражники уволакивают её.

Она не оборачивается.

Она ушла, и правильно. Нечего тебе ловить в её глазах. Ни прощения. Ни надежды. Ни любви. Ты убил всё это. Одним словом. Молодец, Аэлло.

Что, больно? Плачешь? Твоё право. Но слёзы не вернут Милли. И рубцы на её спине не исчезнут. Ты предатель.

Я стою у ворот, пока пыль не оседает. Милли уже не видно — только следы её кровавых босых ног на камнях.

Потом я иду в псарню.

Ноги несут сами. Не помню, как прошёл коридоры, как свернул за угол, как открыл дверь. Помню только запах — родной, привычный, собачий. Помню, как Друг поднимает голову, когда я вхожу, и виляет хвостом. Один раз.

Я падаю на солому. Не ложусь — падаю. Лицом вниз. Не плачу. Не могу. Глаза сухие. Но внутри — всё мокрое.

Ты предатель. Ты сдал её. Ты смотрел, как её секут. Ты стоял и молчал. Ты — трус. Ты — мразь. Ты — хуже Турса. Она права. Она абсолютно права.

— Заткнись, — шепчу я в солому. — Заткнись!

Я кричу. Громко. Друг вскакивает, скулит. Хром поднимает голову со скамьи — он пил из фляги.

— Чего орёшь?

— Ничего, — я сажусь на солому.

Хром молчит. Долго. Потом спускается со скамьи, подходит. Садится на корточки напротив.

— Слышал, — говорит он. — Во дворе крики были. Плети свистели. Девку пороли. Твою девку.

— Не мою, — говорю я.

— Твою, — он кивает. — Которая у псарни торчала. С пирожками. Я её гонял, а она всё равно приходила.

Я молчу.

— Ты её сдал.

Я молчу.

— Ты поступил как пёс. Но не как вожак. Слабаки предают, сильные — умирают или кусают первыми.

— Я не слабак, — цежу я сквозь зубы.

— Слабак, — Хром смотрит прямо. — Не потому, что предал. Потому что предал, а потом жалеешь. Если уж предал — будь доволен. Радуйся. Пляши. Ты жив, а она — за воротами. Ты — шут, она — никто. Выиграл? Выиграл. Так чего ноешь?

Я поднимаю на него глаза.

— Ты бы смог? Предать?

Хром молчит. Потом сплёвывает на пол.

— Я своих не предаю. Своих собак — нет. Даже если они меня не слушаются. Даже если они любят не меня, а какого-то — он кивает на Друга, который сидит у моих ног, — какого-то шута.

Он поднимается и отходит. Ложится на скамью. Спиной ко мне.

— Спи, — бросает он.

Он замолкает, не спит, но говорить больше не хочет.

Я ложусь.

Друг кладёт голову мне на грудь. Тяжёлую, тёплую. Я глажу его за ухом.

— Ты бы меня предал? — шепчу я.

Пёс не отвечает.

Глава 7. Принц и пыль

Прошло несколько дней.

Или неделя. Я сбился со счёта. Дни здесь похожи друг на друга.

Мне снится Милли. Не каждую ночь, а через одну. Вот она стоит у псарни с пирожком и улыбается. Я подхожу ближе — а у неё лицо в крови. В другой раз она кричит на эшафоте, а я стою в толпе и смеюсь. То плюёт мне в лицо — я просыпаюсь, щека мокрая. Друг спит рядом — может, это он слюни распустил.

Ты предал единственного человека, который тебя любил. Не за деньги, не за шутки. Просто так. За красивые глаза. За то, что ты «симпатичный». Идиотка. И ты — идиот. Вы стоили друг друга. Только она теперь за воротами, а ты — здесь, в дерьме.

Я не зацикливаюсь. Потому что если начну думать — сойду с ума. Я загружаю себя делами. Помогаю Криспину — чиню его колпаки, подметаю каморы, таскаю воду.

Во дворце кипит подготовка.

Я никогда не видел такого. С утра до ночи слуги носятся с вёдрами, тряпками, лестницами. Моют стены — каменные, замшелые — до блеска. Вешают новые гобелены — на этот раз не охотничьи сцены, а цветы. Розы, лилии, какие-то райские птицы с длинными хвостами. Богато. Скучно.

Кухня работает на износ. Турс орёт на поварят так, что слышно в псарне. Из печей валит дым, из окон — запах жареного мяса, сдобы, корицы. Я прохожу мимо — не заглядываю. Турс на меня не смотрит. Ему некогда.

Советник Гарт носится с пергаментами, как муха с крылом. Кричит на секретарей, пересчитывает серебро, перекладывает салфетки. Я видел его ночью — он стоял у окна в Малом тронном и бормотал. Я не расслышал слов. Но голос был — не его. Тоненький, детский. «Тридцать ложек, тридцать вилок» Считал. Советник считает ложки. Боги.

— Кого ждём? — спрашиваю я у Криспина.

— Послов, — он пожимает плечами. — И принца. Генриха. Того самого, блондина с голубыми глазами.

— И зачем столько? — я киваю на гобелены. — Принц — не девица. Ему цветы не нужны.

— Цветы не ему, — Криспин усмехается. — Цветы — чтобы показать, что у нас всё хорошо. Что принцесса жива, здорова и её комната — не башня.

Он замолкает.

Принцесса жива. Она там, наверху. Смотрит на луну. Ей скоро восемнадцать. День рождения — через три дня.

Банкет будет в Большом тронном — тот самый, где мыши погрызли потолок. Починили. Штукатурка свежая, пахнет известью. Трон Зервана отполировали — теперь он блестит, как задница новорождённого поросёнка.

Всё для послов.

Для принца.

Для того, чтобы показать: «У нас всё хорошо. Принцесса — не проклята. Она просто застенчивая. Она не выходит из башни, потому что любит тишину. Она не говорит с людьми, потому что»

Потому что боится.

А ты, Аэлло, что думаешь? Пойдёт она замуж? Сможет? Сможет ли принцесса, которая видит сквозь людей, которая говорит с тенями, — жить в чужом замке, с чужим мужем, среди чужих стен? Или она сойдёт с ума окончательно? Или её сожгут?

Я отгоняю мысли. Не моё дело.

Криспин даёт мне новые наставления.

— Не шути про принцессу. Не шути про ведьм. Не шути про королеву. Вообще не шути про башню. Не шути про

— Про что мне тогда шутить? — перебиваю я.

— Про барона Эрхарда. Про его жену. Про его лысину. Про то, как он храпит на совете. Про Турса — но осторожно. Про Гарта — но не про семью. Про стражников — они пьяные, не обидятся. Тысяча тем. Но не про башню. Запомнил?

— Запомнил, — говорю я.

— Повтори.

— Не шутить про принцессу, ведьм, королеву, казни, костры и

— Хватит, — Криспин поднимается.

— Умный был Фесс. Тоже всё запоминал.

— И что?

— А то, — старик идёт к двери, — что умных съедают первыми.

Он уходит, оставляя меня одного с Другом. Пёс смотрит на меня жёлтыми глазами. Я чешу его за ухом.

За день до праздника я вижу принца.

Он въезжает в замок через главные ворота — на белом коне, в синем плаще, с золотыми шпорами. За ним — свита. Десять рыцарей, два пажа, три служанки, один карлик. Говорят, у принца их пятеро, но взял только одного. Для дороги.

Я стою у ворот — меня поставили встречать. Криспин сказал: «Стой, улыбайся, кланяйся. Если принц скажет что-то смешное — смейся. Если нет — всё равно смейся».

Принц Генрих спрыгивает с коня — ловко, по-военному. Он выше меня на голову. Плечи широкие, талия узкая. Лицо — красивое, правильное, с голубыми глазами и ямочкой на подбородке.

— Здравствуйте, — говорит он мне. — А вы, простите, кто?

— Аэлло, Ваше Высочество, — я кланяюсь низко, почти до земли. — Придворный шут. Слуга вашего...

— Шут? — он смеётся. — А где бубенцы?

— Здесь, Ваше Высочество, — я касаюсь колпака. — Только не звенят. Вы их простите — стесняются.

— Стесняются? — принц поднимает бровь. — Бубенцы?

— Они не привыкли к такой красоте, — я улыбаюсь самой дурацкой улыбкой. — Во дворце у нас все серые. А вы — как солнце. Могут ослепнуть.

Принц смеётся. Громко, раскатисто. Хлопает меня по плечу — больно.

— Хороший шут, — говорит он и идёт к дверям, где его ждёт советник Гарт.

Я остаюсь.

Хороший шут. Ты ему понравился. А он тебе? Нет. Он тебе не нравится. Потому что он — красивый. Потому что он — принц. Потому что он приехал свататься. И потому что ты — ревнуешь. Да, Аэлло? Ревнуешь?

Я не отвечаю.

Потому что ответ мне не нравится.

Банкет завтра.

Вечером я стою во дворе, поднимаю голову к башне.

Белое пятно на фоне синего неба. Луана. Стоит у окна и смотрит на звёзды.

Я смотрю на неё.

— Тебе восемнадцать, — шепчу я. — Тебя хотят выдать замуж за красивого принца. Он будет смеяться над тобой.

Луана не поворачивается.

— Ты меня не слышишь, — говорю я. — И это хорошо. Потому что если бы услышала — прокляла бы. Я предатель. Я сдал девушку, которая меня любила. Я смотрел, как её секут, и молчал.

Друг рядом — скулит. Я глажу его по голове.

— Ты меня прощаешь, — шепчу я. — Ты — пёс. Вы прощаете. А люди — нет.

Я смотрю на башню ещё минуту. Потом отвожу взгляд.

Иду в псарню. Завтра банкет. Завтра принц впервые увидит принцессу. Даже Милли теперь далеко. И никогда не вернётся.

Я засыпаю под дыхание Друга, а просыпаюсь от того, что Хром пинает меня ногой.

— Вставай, — рычит он. — Банкет через час. Криспин тебя ждёт в каморке. Приодеться надо.

Я встаю. Друг провожает меня взглядом. Я чешу его за ухом.

— Сегодня не корми, — говорит Хром. — Псы будут голодные. На всякий случай.

— На какой случай? — спрашиваю я.

— На тот, — он отворачивается, — если кому-то понадобится скормить тело.

Криспин встрепает меня, как наседка цыплёнка. Поправляет колпак, вытирает моё лицо мокрой тряпкой, заставляет переобуться в башмаки — те, что жмут, но выглядят чище.

— Смотри на короля. Если король смеётся — подхватывай. Если нет — молчи. Понял?

— Понял.

— И ещё. Принцессу не разглядывай. Опусти глаза. Ты — шут. Тебе нельзя смотреть на неё как на женщину.

— А как мне на неё смотреть?

— Как на гобелен, — Криспин стучит палкой.

Зал — ещё наряднее, чем в прошлый раз. Свечи — сотни, тысячи. Мерцают, как звёзды, только жёлтые. Гобелены с цветами — розы, лилии, какие-то птицы, похожие на павлинов, только белые. Столы ломятся от еды — я никогда не видел столько мяса, рыбы, пирогов, фруктов.

Придворные — в своих лучших платьях и камзолах. Дамы — с высокими причёсками и драгоценностями. Кавалеры — при шпагах, с напомаженными усами.

Принц Генрих сидит справа от короля. В синем, расшитом золотом. Улыбается. Рядом с ним — его свита, карлик сидит на специальной подушке у ног.

Послы — те самые: старый с лисьим лицом, рыжий пьяница и женщина в зелёном. Она сегодня в фиолетовом. Глаза — как у кошки. Смотрит на всех, будто выбирает, кого съесть первой.

Король Зерван на троне. Сегодня он — гостеприимный хозяин. Улыбается, кивает, поднимает кубок. Но глаза — трезвые, холодные.

— Ваше Величество, — говорит старый посол, поднимаясь. — Мы привезли дары. Шерсть, железо, вино. И ещё подарок для принцессы.

— Какой? — король поднимает бровь.

— Увидите, — посол улыбается.

Король кивает советнику Гарту.

— Зовите.

Гарт хлопает в ладоши.

Двери в дальнем конце зала открываются.

Я не дышу.

Сначала — тишина. Потом — шаги. Лёгкие, почти не слышные.

Она входит.

— Луана Ноктэрис Астерион, единственная дочь короля Зервана Тиамат Астериона, — произносит голос из пустоты.

Белое платье — не то, в котором она стояла у окна. Новое. Шёлк, кружево, жемчуг на вороте. Длинное, до пола, струится, как вода. Волосы — чёрные, длинные, распущены. Они падают на плечи, на спину, почти до пояса.

Луана.

Я вижу её лицо.

Бледное — как молоко, как та луна, на которую она смотрела по ночам. Губы — чуть приоткрыты. Глаза — огромные, голубо-серые, как небо перед грозой. В них — пустота. Она смотрит сквозь всех.

Она худая. Слишком. Платье висит на ней, как на вешалке. Ключицы торчат, руки — тонкие, почти прозрачные. Под глазами — тени. Тёмные круги, как у человека, который не спал годы.

Она идёт медленно. Не смотрит по сторонам. Голова прямая, плечи расправлены. Как солдат. Как приговорённый.

Боги, — думаю я. — Какая же она красивая.

Не так, как Милли — веснушки, улыбка, румянец. Не так, как те дамы — пудра, румяна, жемчуг. Другая красота. Болезненная. Как первый снег, который ещё не успели затоптать.

Опусти глаза. Криспин сказал — не смотреть.

Глава 8. День рождения

Я не могу отвести взгляд.

Луана подходит к трону. Останавливается. Смотрит на короля. Сквозь короля.

— Дочь, — король улыбается натянуто. — Поздравляю тебя с восемнадцатилетием.

Луана молчит.

Придворные шепчутся. Я слышу:

— Смотрит сквозь людей...

— Колдовское отродье...

— Говорят, она разговаривает с призраками...

— Тише, услышит...

Луана не поворачивается. Стоит, как статуя.

Король кашляет.

— Дочь, — повторяет он громче. — Поздравь гостей. Скажи им что-нибудь.

Луана поднимает глаза. Смотрит на принца Генриха.

Принц улыбается — белые зубы, ямочка на подбородке.

— Принцесса, — говорит он, вставая. — Я наслышан о вашей красоте. Но слухи они лгут. Вы прекраснее, чем я мог представить.

Луана смотрит на него.

Молчит.

Потом — тихо, так, что я едва слышу:

— А вы... Вы верите в призраков, Ваше Высочество?

Принц замирает.

— В призраков?

Я слышу, как кто-то икает. Как звякает вилка о тарелку.

Король краснеет.

— Луана, — цедит он. — Прекрати.

— Я просто спросила, — она переводит взгляд на короля. — Разве вопросы запрещены?

— Замолчи! — король стучит кубком.

Луана садится рядом с королём — на то место, которое для неё приготовили. Она садится прямо, руки на коленях, пальцы переплетены. Не ест, не пьёт. Смотрит перед собой — туда, где висят гобелены с райскими птицами.

Король отворачивается к послам. Ему сейчас не до дочери. Ему сейчас важно, чтобы вино лилось, а гости улыбались.

— Шут! — кричит он, не глядя. — Развлекай гостей!

Я выхожу на середину зала.

Пространство между столами — как сцена. Паркет натёрт до скользкости, свечи отражаются в нём, как в луже. Я смотрю на Луану — она не смотрит на меня.

Представление. Для неё.

Первый номер — жонглирование.

Мне приносят факелы — три штуки, с настоящим огнём. Криспин научил. «Никогда не бери горящие, — говорил он. — Но если взял — не думай, что обожжёшься».

Я беру факелы. Тяжёлые.

— Ваше Величество! — кричу я. — Дамы и господа! Сейчас вы увидите редкое зрелище! Шут, который играет с огнём!

Смех. Кто-то хлопает.

Я подбрасываю первый факел. Он летит вверх, переворачивается — пламя свистит. Второй. Третий.

Круги, восьмёрки, перехваты. Пальцы помнят — в труппе я жонглировал яблоками, ножами, однажды — тухлыми яйцами. Факелы — дороже. Ярче и опаснее.

Огонь стрижёт воздух. Искры падают на паркет, гаснут. Придворные ахают. Дамы прикрывают рты веерами.

— А теперь, — кричу я, — самое сложное! Я поймаю все три факела зубами!

— Не надо! — кричит кто-то из женщин.

Я бросаю факелы выше.

Они летят — три огненные точки. Я запрокидываю голову, открываю рот. Хватаю первый — древком. Второй — тоже древком. Третий третий бью ладонью вверх, он подлетает, я ловлю его под мышкой. Кланяюсь.

— Не срослось с зубами! — кричу я.

Смех. Аплодисменты.

Я смотрю на Луану.

Она не смеётся. Не аплодирует. Смотрит в пустоту сквозь меня.

Она не видит, — думаю я. — Или не хочет.

Не хочет. Ты для неё — как тот гобелен. Ты не человек. Ты — шут. Мебель.

Второй номер. Падение.

Я хожу между столами, изображая придворных. Кланяюсь, как барон Эрхард — живот вперёд, задница назад. Потом крадусь, как советник Гарт — руки за спиной, нос вперёд.

Смех. Кто-то бросает мне монету. Я подбираю, целую, кладу за пазуху.

Я падаю. Специально — спотыкаюсь о свою же ногу, лечу вперёд, шлёпаюсь на пол.

— Господин барон! — кричу я с пола. — Я упал! Как вы! Только вы — с лестницы, а я — на ровном месте! Дайте мне звание «Главный дурак королевства»!

Барон смеётся — нехотя, сквозь зубы. Но смеётся. Король смеётся — громче всех.

Я поднимаюсь. Кланяюсь. Смотрю на Луану.

Она смотрит на дверь. Туда, откуда пришла.

Она хочет уйти. Она здесь чужая.

Принц Генрих поднимается. Подходит к принцессе.

— Ваше Высочество, — говорит он, склоняя голову. — Можно сесть рядом?

Луана поднимает на него глаза.

— Это не моё место, — говорит она тихо. — Спрашивайте у короля.