Шутовской венец

Что с тобой сейчас, Филипп? Сидишь в канаве, обнимаешь флягу? Или нашёл другую труппу? Или — уже нет?

Жак. Девятнадцать лет. Красавчик — высокий, белокурый, с лицом херувима и душой крысы. Жак играл любовников. Зрительницы бросали ему цветы, монеты, нижнее бельё. Жак продавал бельё на рынке и делал неплохой гешефт. Он менял женщин каждую неделю, и каждую он бросал с одной и той же фразой: «Не принимай на свой счёт, это просто такой период в моей жизни».

Красавчик Жак. Надеюсь, тебя не избили. Или избили — но не сильно. Ты же всегда выкручивался. Как я.

Олдрик. Помощник сцены. Сорок лет, но выглядит на шестьдесят. Сутулый, молчаливый, с вечно дрожащими руками. Олдрик не играл — он таскал декорации, подметал сцену, чинил костюмы. Он умел из обрывка занавески сшить платье для Доры, а из старого стула — трон для Филиппа.

Что с тобой сейчас, Олдрик?

Мастер Грегор. Старый музыкант. Лет шестьдесят, седая борода, пальцы скрючены артритом, но когда он брал в руки лютню — пальцы распрямлялись и жили своей жизнью. Грегор играл всё — от похоронных маршей до свадебных танцев. Он говорил: «Музыка — это мост между тем, что ты чувствуешь, и тем, что не можешь сказать». Грегор никогда не пил, не курил, не ругался. Филипп считал его святым. Жак — придурком. А я я просто слушал. Особенно по ночам, когда труппа спала, а Грегор сидел у костра и играл.

Грегор. Тебя не повесили. Но ты старый. Без лютни ты не выживешь, а её, наверное, сожгли или отобрали стражники. Кто ты теперь? Поющий нищий на обочине?

Я останавливаюсь посреди коридора.

— Криспин, — говорю я. — А мои те, кого помиловали вместе со мной

— Живут, — перебивает старик, не оборачиваясь. — Если боги не дураки. А боги — дураки, но иногда милосердные. Город рядом, найдут таверну, наймутся на подёнщину. А может, и новую труппу соберут.

— Они не соберут, — шепчу я. — Филипп — пьяница. Жак — бабник. Грегор Грегор без инструмента — как я без языка.

— Ну, — Криспин пожимает плечами. — Значит, не соберут. Значит, умрут. Мы все умрём. Ты — сегодня, я — завтра, они — через месяц.

Я сглатываю.

Ты хотел быть героем? Вытащить всех? Не вышло. Ты вытащил себя. Не ной. Сыграй благодарность. Сыграй, что тебе не больно.

— Идём, — говорю я вслух. И догоняю Криспина.

Мы сворачиваем в боковой проход. Узкий, низкий, пахнет сыростью и старыми тряпками. Криспин останавливается у деревянной двери, толкает её плечом.

— Каморка моя, — бросает он. — Входи. Не душно, зато сухо.

Я захожу. Комната — клетушка, меньше псарни. Стол, табурет, лежанка с тюфяком.

Криспин копается в сундуке. Достаёт штаны — чёрные, с заплатками, но чистые. Рубаху — белую, холщовую, с широкими рукавами. Куртку — зелёную, с жёлтыми нашивками.

— Это мне? — я смотрю на одежду, как голодный — на хлеб.

— Тебе, — Криспин кидает вещи на табурет. — Носи. Мои старые. Я уже не влезу — горб мешает. Да и ростом ты повыше.

Я трогаю рубаху. Она сухая и мягкая.

— Спасибо, — говорю я.

— Не благодари, — Криспин отворачивается. — Ты теперь шут его величества. Если пойдёшь к королю в грязном — он решит, что это намёк, что он скуп. А он не скуп. Он просто экономный.

— Экономный? — я усмехаюсь.

— Экономный, — кивает Криспин. — Деньги любит больше, чем власть. Так что не позорь двор. Мойся.

— Где? — оглядываюсь.

Криспин кивает на ведро в углу. Ведро большое, деревянное. Рядом — ковш. Вода — мутноватая, но без запаха.

— Вода из колодца. Холодная. Не жалуйся, что холодная. В бане мыться будешь в субботу, если доживёшь.

Я смотрю на ведро. Потом на себя.

— Прямо здесь?

— А где ты хотел? В королевской купальне? — Криспин усмехается. — Мойся, не стесняйся.

Он отворачивается к стене и начинает перебирать колпаки.

Я раздеваюсь.

Стягиваю рубаху — она трещит, прилипла к спине. Снимаю штаны — на них засохли следы псарни и кухни. Смотрю на себя в тусклом свете свечи. Кожа бледная, вся в синяках. Рёбра торчат.

Красавец, — думаю я. — Милли назвала меня симпатичным. Врунья.

Зачерпываю ковшом. Лью воду на голову. Холод — такой, что перехватывает дыхание.

— Гхх — вырывается у меня.

— Терпи, — бросает Криспин. — На том свете будет горячо.

Лью ещё. Тру себя руками — грязь отходит кусками. Волосы становятся мокрыми, тяжёлыми. Вода в ведре кончается быстро.

— Всё? — спрашивает Криспин, не оборачиваясь.

— Всё, — зубы стучат. Я вытираюсь тряпкой, которую старик кидает не глядя.

Одеваюсь.

Рубаха — великовата, но сидит хорошо. Штаны — коротковаты.

— Обувь? — спрашиваю.

— Найдём, — Криспин поворачивается. Окидывает меня взглядом и протягивает мне куртку.

— Надевай. И колпак поправь.

Я натягиваю куртку. Она короткая, до пояса. Застёгивается на две пуговицы — медные, блестящие. Колпак съезжает на ухо. Я поправляю его. Бубенцы не звенят — залиты воском.

— Почему Фесс залил их воском? — спрашиваю я. — Чтобы не звенели? Зачем?

Криспин замирает. Прямо на полуслове, на полшаге. Я вижу, как его кадык дёргается — вниз, вверх, будто он проглатывает что-то твёрдое и неудобное.

— Зачем? — переспрашивает он тихо.

— Да. Зачем шуту заливать внутрь бубенцов воск?

Старик смотрит на меня. Долго. Потом переводит взгляд на колпак у меня на голове.

— Много будешь знать, — говорит он наконец, и голос его звучит так, будто он не со мной разговаривает, а с кем-то у себя в голове, — скоро состаришься.

— Я и так молод, — усмехаюсь я. — Могу рискнуть.

— Не рискуй, — Криспин отворачивается и добавляет, будто спохватившись: — Обувь, ты говорил? Обувь. Найдём. У меня где-то валялись старые башмаки. Не твоего размера, но подложишь соломы.

Он резко сворачивает в боковую дверь, и я за ним.

Криспин роется в сундуке — на этот раз в другом. Достаёт башмаки. Кожаные, стоптанные, с потрескавшимися подошвами.

— Примерь, — бросает он.

Я примеряю. Жмут. Но лучше, чем босиком.

— Спасибо, — говорю я.

— Не благодари, — Криспин выпрямляется, опираясь на палку. — Заплатишь, когда будет чем.

Мы выходим обратно в коридор. Колпак съезжает на левый глаз, и я поправляю его.

Глава 5. Шерсть и железо

Зал — огромный. Я думал, что видал дворцы — мы играли в богатых городах, у герцогов, даже у одного архиепископа, но это это другое.

Высоченный потолок теряется в темноте. Стены — в гобеленах. Охотничьи сцены: псы рвут оленя, соколы клюют цаплю, всадники с копьями — и везде кровь. Красная, вышитая шёлком, поблёскивает в свете сотен свечей. Колонны — мраморные, с золотыми прожилками, будто кто-то пролил драгоценности и забыл вытереть.

Три стола. Длинные, дубовые, ломящиеся от еды. Гуси, запечённые с яблоками. Поросёнок с розовыми ушами и лимоном в зубах. Рыба — огромная, серебряная, лежит на блюде, как королева на смертном одре. Пироги с румяными корками, из-под которых сочится сок. Вазы с фруктами — виноград, гранаты, яблоки, каких я не видел с тех пор, как

Не смотри на еду. Смотреть на еду — значит хотеть есть. Ты здесь не жрать. Ты здесь — смешить. Хотя жрать тоже хочется.

Придворные — как куклы. Сидят, прилипнув к скамьям, спины прямые, шеи вытянутые. Шепчутся. Кто-то ковыряет вилкой в тарелке, не глядя на еду — смотрит на короля. Другие смотрят на меня. Уже. Сразу. Как только я появился у задней стены, как только колпак показался из-за колонны.

Шеи поворачиваются. Глаза — холодные, любопытные.

Зрители, — думаю я.

Я перевожу взгляд на трон.

Он стоит на возвышении. Не золотой — резной, дубовый, чёрный от времени. На подлокотниках — львиные головы. На спинке — дракон с раскрытой пастью.

На троне — король.

Зерван.

Ближе, чем на эшафоте. Я вижу его лицо — не просто силуэт под дождём. Белое, рыхлое, с мешками под глазами и бледными, почти бесцветными губами. Нос — длинный, с горбинкой — он чешет его всё тем же пальцем. Король не старый — лет сорок, не больше. Но выглядит на шестьдесят.

Даже сейчас, на банкете, в окружении еды, вина, послов и придворных. Даже когда я стою перед ним в дурацком колпаке. Он скучает.

Сделай что-нибудь. Упади. Запой. Встряхни его. Иначе ты получишь плети.

Я делаю шаг вперёд. Колпак съезжает на правый глаз. Я оставляю его так. Пусть видит во мне дурака. Пусть все видят.

— Ваше Величество! — кричу я звонко, так, что своды отзываются эхом.

Король моргает. Поворачивает голову. Смотрит на меня как на муху, без какого-либо интереса.

Я кланяюсь. Низко. До земли. Колпак падает. Я поднимаю его, надеваю задом наперёд. Потом переодеваю правильно. Потом снова задом наперёд.

— Не могу выбрать, — говорю я громко, для всех. — Какой стороной к вам повернуться лицом?

Король молчит.

Придворные молчат.

Я слышу, как кто-то кашляет в задних рядах.

— Вставай, — говорит король. Не громко, но в зале тихо — слышно каждое слово.

В зале тихо. Я замираю на коленях, с колпаком в руке.

Вставай, Аэлло. Вставай и улыбайся.

Я поднимаюсь. Медленно. С достоинством, которого у меня нет. Поправляю колпак — теперь правильно. Улыбаюсь — самой пустой, самой дебильной улыбкой.

Король усмехается. Уголком рта.

Придворные оживают — кто-то хихикает, кто-то давится смешком, кто-то просто улыбается в усы.

Первый шаг сделан.

Я медленно иду вдоль стола. Смотрю на еду. Останавливаюсь у огромного блюда с мясом. Ломти, соус, розмарин. Красиво. Неприлично красиво.

— Ваше Величество, — говорю я, поворачиваясь к королю, и голос мой звучит доверительно, почти по-семейному, — ваша кухня — как тронный зал. Только там больше интриг.

Король поднимает бровь. Придворные замирают.

— Например, — кричу я звонко, — вчера я имел честь беседовать с вашим досточтимым поваром господином Турсом! Он был так любезен, что пообещал сделать из меня колбасу. Представляете, Ваше Величество? Из меня! Колбасу! Я так тронут.

Я смотрю на Турса. Тот стоит у серванта, красный, как варёный рак.

— Он сказал: «Собакам скормлю». А я, знаете, Ваше Величество, живу в псарне. Собаки — мои соседи. И один пёс, рыжий, меня уже лизнул. Пробует, так сказать, на вкус. Теперь я молюсь, чтобы пёс был сегодня сыт. Потому что голодный пёс — это вам не шутка. Тот самый случай, когда бубенцы звенят от страха.

Король смеётся.

Сначала — дёрганье плеча. Потом — хриплый, раскатистый звук. Придворные подхватывают — кто искренне, кто через силу. Турс молчит. Глаза впиваются в меня, как гвозди.

— Садись. Ешь, — цедит король сквозь смех.

Я сажусь на место рядом с Криспином. Тот молча пододвигает мне пирожное.

— Дурак, — шепчет он.

— Знаю, — шепчу в ответ и откусываю сразу половину.

Ты идиот. Ты при всех оскорбил повара, который режет мясо ножом размером с твою ногу. И который знает, где ты спишь.

— Турс, — говорит король, не глядя на повара. — Шут шутит. Ты не обижаешься?

Турс молчит. Потом — сквозь зубы, низко, как рык:

— Никак нет, Ваше Величество.

— Вот и славно, — король берёт с тарелки виноградину, кидает в рот.

Я жую пирожное. Сладкое, с кремом, таким жирным, что пальцы слипаются. Криспин отодвигает от меня тарелку.

— Не обжирайся, — шепчет он. — Сытый шут — плохой шут. Шут должен быть голодным. Тогда его шутки острее.

— Я и так острый, — шепчу в ответ, откусывая второе. — Как нож господина Турса.

Криспин усмехается в бороду.

Я поднимаю взгляд. За главным столом — король, советник, несколько вельмож с кислыми лицами. И пустые места. Два. Напротив короля.

— Кого ждём? — спрашиваю я, кивая на пустые стулья.

— Послов, — Криспин отхлёбывает из кубка. — Из-за моря. Королевство Артура. Богатые, как сто чертей. Торгуют шерстью и железом. И ещё говорят, что у них там эльфы водятся.

— Эльфы?

— Врут, — Криспин качает головой. — Но шерсть хорошая.

Двери открываются.

Громко — створки бьют в стены. Входит мужчина — тощий, с вытянутым лицом, — бьёт посохом об пол:

— Его Величество король Зерван Тиамат Астерион принимает послов короля Артура, владыки Западных Земель, Хранителя Железных Ворот, Повелителя — он перечисляет ещё с десяток титулов, но я уже не слушаю.

Послы. Трое.

Первый — старый, с лисьим лицом и седой бородой, в мехах, которые стоят больше, чем вся наша труппа за десять лет. Второй — молодой, рыжий, с веснушками и наглой улыбкой. Третья — женщина. Высокая, с чёрными волосами, в зелёном платье. Глаза — как у кошки.

Они кланяются — не низко, так, обозначают вежливость.

— Ваше Величество, — говорит старый голосом, похожим на скрип половиц. — Король Артур шлёт вам свои наилучшие пожелания. И дары, которые уже разгружают во дворе.

— Дары? — король оживает. Глаза блестят. — Какие?

— Шерсть, — говорит рыжий, ухмыляясь. — Три тюка. Лучшая. И вино. Двадцать бочек.

— Шерсть, — король разочарованно откидывается на спинку трона. — Я думал, золото.

— Золото кончилось, — женщина усмехается. — Война с соседями дорогое удовольствие.

Король не смеётся. Но жестом приглашает послов к столу — на пустые места.

Они садятся. Слуги наполняют кубки. Вино — красное, густое, пахнет ягодами. Даже отсюда, из конца стола, я чувствую.

— Пьём за дружбу королевств! — провозглашает король, поднимая кубок. — Пусть наши границы будут открыты для торговли, а для врагов — закрыты.

— И для друзей, — добавляет старый посол, чокаясь. — Для друзей тоже открыты.

Они пьют.

Первый кубок. Второй. Третий.

Король хорошеет на глазах — краснеет, расслабляется, начинает улыбаться не только уголком рта, но всеми зубами. Советник Гарт морщится, но молчит. Послы тоже пьют — старый держится молодцом, рыжий хмелеет быстро, начинает говорить громче, жестикулировать. Женщина — пьёт, но не пьянеет. Только щурится. Смотрит на короля. Смотрит на меня.

На меня?

Отвожу взгляд.

— Ваше Величество, — говорит рыжий посол заплетающимся языком. — А правда, что у вас есть дочь? Красивая, говорят. Принцесса.

Король замирает. Кубок на полпути ко рту.

— Есть, — говорит он коротко.

— Говорят, — старый посол перехватывает тему, — что вашей Луане скоро сколько? Восемнадцать?

— Семнадцать, — поправляет король. — Будет восемнадцать. В конце лета.

— О! — рыжий хлопает по столу. — Восемнадцать! Самый возраст. Для замужества.

Тишина.

Я вижу, как Криспин замирает с ложкой у рта. Как советник Гарт сжимает губы в нитку. Как король медленно ставит кубок на стол.

— И что? — спрашивает он. Голос — спокойный, но в нём что-то есть. Лёд. Под тонким слоем вина.

— Наш принц Генрих, — старый посол наклоняет голову, — второй сын короля Артура. Ему двадцать. Он красив, образован, силён в седле и в шахматах. И он ищет невесту.

— Второй сын, — король усмехается. — Не наследник.

— Не наследник, — соглашается посол. — Но военачальник. Командует северной армией. И, если старший брат — он делает паузу, — вдруг не справится

— У старшего чахотка, — вставляет рыжий пьяно. — Доктора говорят — не жилец.

— Тише! — старый посол шипит на него. Но поздно.

Король смеётся. Коротко, без радости.

— То есть вы предлагаете мою дочь, принцессу крови, в жёны человеку, который надеется унаследовать трон через труп старшего брата?

— Мы предлагаем союз, — женщина говорит впервые. Голос низкий, спокойный. — Союз, который укрепит оба королевства. Шерсть и железо — с одной стороны. Дерево и зерно — с другой. Вместе мы станем сильнее. А ваш внук, возможно, сядет на трон Артура.

— Возможно, — король берёт кубок, пьёт до дна. — Возможно, нет. А вдруг чахотка пройдёт? А вдруг старший брат выживет и нарожает десяток наследников?

— Тогда ваш внук будет командовать армией, — старый посол пожимает плечами. — Тоже неплохо.

Король молчит. Долго.

Я смотрю на него. На его лицо — красное от вина, но глаза трезвые. Совсем трезвые. Он не пьян. Он притворяется. Или пьёт так, что алкоголь не берёт.

Интересно, — думаю я. — Знает ли он? Про проклятие? Про мать? Про то, что Луана — не просто принцесса, а

— День рождения Луаны, — говорит король, словно пробуя слова на вкус. — В конце лета. Приезжайте. Все. С принцем Генрихом. Посмотрим друг на друга.

— То есть вы не отказываете? — оживает рыжий.

— Я ничего не обещаю, — король поднимает палец. — Я говорю: приезжайте. Посмотрим. Если принц понравится моей дочери если она согласится

— А если нет? — женщина щурится.

— Тогда останемся друзьями, — король улыбается. — Шерсть и зерно. Дружба и вино. Этого достаточно, правда?

Послы переглядываются.

— Конечно, Ваше Величество, — старый кланяется. — Мы передадим королю Артуру ваше приглашение.

— Передайте, — король кивает.

Он снова берёт кубок. Слуга наполняет. Король пьёт — медленно, не отрываясь.

Я отворачиваюсь к Криспину и шепчу:

— Он что, правда хочет выдать её замуж? Эту принцессу?

Криспин не отвечает. Смотрит в тарелку.

— Криспин?

— Не лезь, — бормочет старик. — Не твоё дело. Твоё дело — шутить.

— А это не смешно?

— Это, — Криспин поднимает на меня глаза. Мутные, старческие. — Это вообще не смешно.

Он берёт пирожное и засовывает его целиком в рот.

Я смотрю на короля.

Он пьёт снова. И послы пьют. И все делают вид, что разговор о принцессе был просто разговором.

Банкет идёт своим чередом. Подают жареного лебедя — с перьями, с клювом, с глазами из чёрного перца. Кто-то из вельмож икает. Кто-то лезет целоваться к советнику Гарту. Кто-то уже спит, уткнувшись лицом в тарелку с соусом.

Король пьян. По-настоящему. Глаза слипаются, голова клонится к плечу. Он борется со сном, но проигрывает.

Послы тоже пьяны — кроме женщины. Она пьёт, но не пьянеет. Я слежу за ней краем глаза.

Кто ты, — думаю я. — Посол? Шпион? Или что-то ещё?

Она встаёт.

Идёт к выходу. Проходит мимо меня. Останавливается.

— Хорошо шутишь, — говорит она тихо.

Я смотрю ей вслед. Платье зелёное, как трава. Волосы чёрные, как смоль. Походка — кошачья. Или волчья.

Я беру ещё одно пирожное. Жую. Сладко. Жирно.

Криспин уже спит — уронив голову на сложенные руки. Храпит тихо, как старый кот.

Король спит — его уводят под руки стражники.

Придворные расходятся — кто шатаясь, кто на четвереньках.

Остаюсь я, среди объедков, опрокинутых кубков, засохшего соуса на скатерти.

— Эй, шут, — раздаётся голос за спиной.

Турс.

Стоит в проходе, руки в бока, фартук в пятнах.

— Ещё раз ляпнешь про меня — я тебя, — он не договаривает. Только проводит пальцем по горлу.

— Господин Турс, — я поднимаюсь, кланяюсь — низко, почти до земли, — я буду нем, как рыба.

Турс плюёт на пол и уходит.

Я остаюсь один.

Смотрю на потолок — чёрный, теряющийся в высоте.

Луана, — думаю я. — Тебя хотят продать. За шерсть. За железо. За двадцать бочек вина. А ты даже этого не знаешь.

Я беру последнее пирожное, засовываю в карман куртки. На завтра. На утро.

Выхожу из зала. Коридор пуст. Свечи догорают. Где-то далеко — шаги. Или мне кажется.

Иду в псарню.

Он не отдаст её, — думаю я. — Не отдаст. Потому что она — его тайна. Его стыд. Его проклятие. Зачем ему портить жизнь принцу Генриху?

Аэлло, шут его величества. Шут, который думает о принцессе

Идиот.

Глава 6. Проклятый шут

Прошло три месяца.

Три месяца я живу при дворе. Я сплю в псарне, чиню башмаки соломой и иногда получаю плети.

Но я смеюсь. Даже когда плачу. Даже когда спина горит после плёток.

Лестница — та самая, винтовая, с детскими каракулями — стоит в боковом коридоре западной башни. Я прохожу мимо неё каждый день и каждый раз отвожу взгляд.

Я сторонюсь её уже три месяца. Каждый раз, когда иду к Криспину в каморку или возвращаюсь в псарню, я делаю крюк, чтобы не видеть этот проём. Потому что если увижу — пойду, а если пойду — не знаю, что будет.

Иногда, по ночам, когда я выхожу из псарни по малой нужде и поднимаю голову к замковым башням, я вижу её. Силуэт. Белое пятно на фоне чёрного неба. Луана. Стоит у окна и смотрит на луну.

Я смотрю на неё.

Стою внизу, на грязном дворе, босиком, в штанах, которые мне велики, и смотрю на белое пятно.

Её хотят выдать замуж за принца Генриха. Послы уехали, но скоро вернутся. К концу лета. На день рождения привезут принца.

Я видел принца на портрете, который привезли послы, — молодой блондин с голубыми глазами, красивый, спору нет. Но почему-то он мне сразу не понравился.

Рыжий пёс. Теперь он мой. Не официально — Хром не отдавал и не отдаст. Но по ночам он спит у моих ног, и когда я ворочаюсь от боли в колене, он вздыхает и кладёт голову мне на грудь. Тяжёлую, лобастую.

У него нет имени. Точнее, есть — Хром зовёт его «Рыжий», а чёрного — «Чёрный», а серого — «Серый». Оригинально, ничего не скажешь.

Я придумал ему имя — Друг. Просто Друг.

Криспин учит меня каждый день по часу. Иногда больше — если при дворе затишье и король в хорошем расположении духа. Я и раньше умел смешить, но Криспин научил меня выживать.

— Шут, — говорит Криспин, — это не колпак. Не бубенцы. Не умение кривляться. Шут — это роль.

— Я знаю, — отвечаю я.

— Ты думаешь, что знаешь, — он поднимает палец. — Но не знаешь. В театре у тебя есть зрители, которые заплатили. Они хотят смеяться. Они пришли за смехом. А здесь... здесь зрители не заплатили. Им плевать на твоё искусство. Они хотят одного — чтобы кто-то был ниже их. Понимаешь?

— Понимаю, — говорю я. — Унижение.

— Унижение ближнего, — Криспин кивает. — Вот что здесь смешно. Не острота, не игра слов, не изящный жест. Когда толстый вельможа падает с лестницы — смешно. Когда старый герцог пукает за столом — смешно. Когда шут кого-то обливает вином — смешно. Но только не важного и не сильного. Того, кто слабее. Потому что все здесь хотят знать: есть кто-то ниже их. Если ты сделаешь так, чтобы они почувствовали себя выше, — ты получишь их смех.

Он учит меня кланяться.

— Не низко. Низкий поклон — это для короля. Для всех остальных — чуть наклонить голову. Сделать вид, что ты ниже, но не слишком.

Он учит меня подсыпать перец в вино.

— Только не королю. Никогда. Только тому, кого нужно осмеять. Посыпь на кончике ножа. Размешай. Когда он чихнёт — сделай вид, что это он сам. Что он — дурак. Все засмеются. Даже он — потом.

Он учит меня делать лицо.

— «Дурачок, который не понимает, что его оскорбляют». Вот смотри.

Криспин расслабляет нижнюю челюсть. Глаза становятся мутными, пустыми — как два заброшенных колодца. Губы приоткрываются, язык чуть высунут. Руки висят плетьми. Плечи опущены.

— Это лицо, — говорит он, не меняя выражения, — спасло мне жизнь сто раз. Когда вельможа кричит на тебя, а король смотрит — сделай это лицо. Все подумают: «Он глуп. Он не понимает, что его оскорбляют. Зачем его бить? Он же дурак». Понял?

— Понял, — я пытаюсь повторить.

— Не так. Сильнее расслабь. Не двигай бровями. Не моргай часто. Смотри в одну точку.

Я делаю. Криспин смотрит. Ухмыляется.

— Похож на придурка.

— Спасибо, — бормочу я, не меняя лица.

— Ещё оскорбления. Тебе нужно научиться оскорблять так, чтобы никто не понял, что это оскорбление. Намёк. Полунамёк. Пауза. Вопрос.

— Например? — спрашиваю я.

— Например, вельможа лысый. Нельзя сказать: «Ты лысый». Можно сказать: «Где вы покупаете воск для своих сапог? Потому что на вашей голове он блестит лучше». Все засмеются. А он не сможет доказать, что это оскорбление. Потому что ты сказал про воск для сапог.

Я смеюсь.

— Учись, — Криспин постукивает палкой. — Через полгода я умру.

— Не умрёшь, — говорю я.

— Умру, — он пожимает плечами. — Я старый, больной, да и шутом быть перестал, но пока я жив — учись.

Мои шутки становятся злее. Сначала я пытался быть остроумным. Игра слов, изящные повороты — нас этому учили в труппе.

«Зритель должен смеяться от ума, а не от глупости», — говорил мастер Грегор.

Грегор теперь далеко. Наверное, мёртв.

Здесь не работает ум. Здесь работает унижение.

Я понял это в первую пятницу, когда никто не смеялся и меня повели в подвал. Плети оставляют рубцы. Я их не показываю — но они есть.

— ...А вы слышали, — говорю я за столом во время обеда, обращаясь к толстому вельможе по имени барон Эрхард, — почему господин барон не ест суп? Потому что боится увидеть своё отражение в ложке!

Смех. Барон краснеет. Но не может ударить — при короле нельзя.

— ...Господин советник, — кричу я через весь зал, когда Гарт зачитывает указ о новых налогах, — вы так любите цифры, что даже овец перед сном считаете в процентах от общего стада!