Осколки Жизни. Узы Крови

— Да, чуть позже подойдем. — Маркус подал руку императору, тот удалился.

«Я удивлена, что Оббиусс высказал уважение, ведь я по сути мало что сделала чисто для них», — Анна решила говорить ментально, чтобы никто не услышал подобные речи.

«Ты спасла половину континента, ведь после нас Маякала двинулся бы в сторону Эллиоса. А у них нет подобной мощи. Точнее, тогда не было», — Маркус посчитал такой способ общения более оптимальным.

«Да, после того сражения они присоединили много ближних городов, например Грандия — вполне сильный город». Они уже направлялись в сторону замка, как внезапно прибыли последние три дракона.

— Это кто? Опаздывает — Слуга в дверях недовольно пошел встречать только прибывших.

— Раху прибыли. — Маркус обернулся. И Анна тоже. С драконов, чьи чешуйки отливали бронзой в лучах солнца, спускались гости.

Четыре фигуры, каждая со своей аурой, одна интереснее другой, и это ощущалось с каждым их шагом.

Первой с драконьей спины ступила на землю женщина старшего возраста. В её облике читались достоинство и мудрость, накопленные за долгие годы. Статная, с прямой осанкой, она излучала спокойствие и авторитет, словно древняя статуя. Ее лицо, испещренное тонкими морщинками, было свидетельством пройденного пути, а взгляд, глубокий и проницательный, казалось, видел насквозь.

Рядом с ней оказалась молодая женщина, чья красота, хоть и явная, была омрачена легкой усталостью. Ее наряд, как и у спутников, был выдержан в теплых, землистых тонах — оттенках коричневого, охры и терракоты. Праздничный, но при этом практичный, он был идеально приспособлен для верховой езды. В ее глазах читались смесь решимости и некоторой тревоги, потерянный взгляд, как у загнанной овечки.

С другой стороны спускались мужчины. Один из них, взрослый, обладал внушительной внешностью. Густая проседь в бороде придавала ему суровый, но благородный вид. Его плечи были широки, а движения — размеренны и полны уверенности. Ему в пару, или, скорее, в контраст, был юноша. Бодрый, с горящими глазами, он излучал энергию и юношеский задор. Его молодость ощущалась в каждом движении, полном легкости и оптимизма.

— Самый взрослый — Симона, с ним Томиас, — Маркус начал нашептывать на ухо Анне. — Далее, потеряшка — Алисента, а рядом — Зульфия. — Он отодвинулся.

— Опоздали, — протянула Анна, развернулась и направилась внутрь замка, отдаляясь все дальше от внезапных гостей.

Просторный зал, облицованный мрамором и украшенный величественными колоннами, гудел от многоголосия. Каждый уголок этого пространства был заполнен жизнью: смехом, оживленными беседами, звоном бокалов.

Гости, облаченные в наряды, сияющие драгоценностями и вышитые золотом, перемещались между группами, обмениваясь любезностями и новостями. Вдоль стен тянулись длинные столы, уставленные изобилием. Благоухающие блюда — дичь, запеченная с травами, изысканные рыбные деликатесы, горы фруктов и сладких пирогов — манили своим видом.

Кубки с вином, медом и ароматными напитками переливались под светом факелов, ожидая своих ценителей. Воздух был насыщен запахами специй, цветов и дорогого парфюма.

В одном из таких мест, где колонна отбрасывала глубокую тень, Анна решила найти временное укрытие. Она подошла к одному из столов, не привлекая к себе излишнего внимания, и, немного отстранившись от основной суеты, позволила себе перевести дух. Взяв в руки изящный кубок с напитком и небольшой кусочек медового пирога, она откусила, позволяя сладкому вкусу развеять легкую усталость. Оглядываясь на шумное веселье, она наблюдала за тем, как люди, забыв о повседневных заботах, наслаждаются моментом, погруженные в свои разговоры и легкое опьянение праздником.

— Скучаете, небось, — впереди показалась женская фигура.

— Нет, что вы, я всего лишь отошла от шума, — Анна подняла кубок, указывая на свою занятость.

— А мне показалось, вы прячетесь от людей, — фигура стала приближаться, выходя из тени колонны, обретая знакомые черты.

Зульфия Раху

По мере того, как она приближалась, Анна начала ощущать давление ауры Зульфии. Словно место, где она стояла, окуталось легкой дымкой, и голос госпожи доносился до неё будто издалека.

Она почувствовала, как её собственная аура, доселе спящая, начала пробуждаться. Она потянулась, словно после долгого сна, и её биение стало синхронизироваться с ритмом неизвестного, но мощного источника. Это было ощущение, которое невозможно игнорировать. В попытке сдержать этот нарастающий поток Анна склонилась, приближаясь к коленям.

Её движения были медленными, выверенными, направленными на то, чтобы не дать ауре вырваться наружу, чтобы хоть как-то её приглушить. Каждый вдох, который она брала, казался усилием, направленным против неудержимой силы, рвущейся изнутри.

Она знала, что если потеряет контроль, последствия могут быть непредсказуемыми.

«Здесь много людей, вы хотите, чтобы я встала?» — Анна взглянула на нее и ментально оказала давление на госпожу, что медленно приближалась.

Зульфия остановилась. Но не от давления. Она стояла и смотрела на Анну.

«Я хочу увидеть, что внутри тебя, девочка».

Анна, чувствуя, как первозданные силы пытаются вырваться из-под контроля, сделала глубокий вдох и направила всю свою энергию внутрь себя. Она боролась с натиском, подчиняя то, что стремилось просочиться наружу. Затем, медленно поднявшись с колен, она сосредоточила свой взор исключительно на Зульфии. Вся тяжесть её давления, вся мощь её ауры была сконцентрирована только на ней.

Покров

Теперь он окутывал только Зульфию. Анна показала ей ту мощь магии крови, которой все так боялись. Алая дымка, обычно окутывающая всё пространство, сжалась, превратившись в тугой кокон вокруг фигуры Зульфии. Внутри этого кокона, словно в вакууме, разворачивалась битва.

Анна не просто сдерживала, она исследовала, проникала в самую суть ауры Зульфии, изучая её структуру, её слабости, её силу. Это был не акт нападения, а демонстрация превосходства, урок, который Анна не желала никому другому видеть. Она давала Зульфии понять, что даже её, казалось бы, непоколебимая сила находилась под её полным контролем.

Зульфия застыла, словно изваяние, высеченное из камня. Вены на её лбу вздулись, пульсируя в унисон с нарастающей паникой, искажая черты её, казалось бы, невозмутимого лица. Оно покраснело, приобретая болезненный оттенок, словно кровь, вместо того чтобы питать, разрывала её изнутри. Давление внутри головы стало невыносимым, не давая ни единому вздоху проникнуть в легкие. Дыхание было перехвачено, оставив её в состоянии удушья, в тисках собственного страха.

Её собственное давление, её неумолимый натиск, тот покров, которым она с такой самоуверенностью накрыла Анну, теперь обернулся против неё самой. Он разорвался, словно хрупкая паутина, не выдержав контр-магии. Зульфия оказалась в собственной ловушке, в собственной игре, где правила внезапно изменились, а фигуры поменялись местами. Её замысел, задуманный как демонстрация превосходства, стал её личной клеткой, а собственная сила – инструментом её заточения.

Анна, напротив, казалась воплощением спокойствия. Она стояла ровно, не снижая напора, и смотрела четко в глаза Зульфии. Молчание Анны было тяжелее любых слов, оно давило на Зульфию, усугубляя её отчаяние. Та попыталась пошевелиться, но тело, казалось, её не слушалось. Каждая мышца была скована, каждый нерв напряжен до предела.

Паника, которая ещё недавно была лишь предчувствием, теперь захлестнула её целиком, словно цунами, смывая последние остатки самообладания. Ей хотелось кричать, молить о прощении, но из горла не вырывалось ни звука. Она была пленницей собственного страха, жертвой собственной самоуверенности.

На мгновение Зульфии показалось, что она видит Анну из другого мира, мира, где правили справедливость и истина. В этом мире Анна была символом непоколебимой силы, той силы, которую Зульфия тщетно пыталась имитировать. И теперь, лицом к лицу с этой подлинной силой, Зульфия ощущала лишь свою ничтожность, свою абсолютную беспомощность. И единственным свидетелем её падения была Анна, чьё молчание было красноречивее всяких слов.

«Прошу меня простить, госпожа Вассилевски», — Зульфия ментально просила прощения за поступок.

«Зачем ты извиняешься?»

Анна заглянула внутрь Зульфии, и её взгляд, острый, как клинок, проник сквозь слои плоти и магии.

Там, в самом сердце, она увидела не просто бьющееся сердце, но пульсацию новой жизни. Зульфия была беременна. Совсем малый срок, от силы несколько месяцев. Удивительное открытие, которое мгновенно изменило ход их противостояния.

Перед Анной встал выбор: продолжать ли своё вторжение, рискуя навредить невинному существу, или отступить, оставив Зульфию с её тайной. Но Анна не была из тех, кто действует бездумно. Понимая, насколько опасна может быть её магия для ещё не рождённого младенца, она тотчас свернула свой покров.

Намерение было мгновенным: очистить Зульфию от последних капель давления и той тяжести, что ещё недавно сковывала её.

— Вы беременны? – Анна вопросительно взглянула на Зульфию.

— Как ты узнала? — госпожа всё так же стояла, однако теперь пыталась надышаться вдоволь.

— Вы удивительны, – Вассилевски усмехнулась, – я чувствую пульсацию у вас в утробе, там явно есть жизнь, и вы пошли на меня, чтобы почувствовать на себе мою силу?

Шок Анны был немым, оглушающим. Осознание того, что Зульфия, находясь в таком уязвимом положении, осмелилась бросить вызов магу крови, это было за гранью её понимания. Бездумность её поступка поражала. В то время как Анна, обладая колоссальной силой, сдерживала себя, руководствуясь принципами защиты и ответственности, Зульфия, казалось, шла на поводу у чистого любопытства, игнорируя все возможные последствия.

Эта беременность, которая для Анны стала поводом для сдержанности и осторожности, для Зульфии, судя по всему, была лишь ещё одним фактором, который можно было включить в свою рискованную игру. Прочувствовать силу мага крови, будучи носителем новой жизни – это не просто безрассудство, это было преступлением против самой природы, против будущего, которое она носила под сердцем.

Анна ощутила, как внутри неё поднимается волна не гнева, но скорее глубокого разочарования в человеческой глупости, которая могла поставить под удар не только себя, но и ни в чём не повинное дитя.

— Я знала, что вы мудры, даже в столь юном возрасте, — госпожа обошла колонну и взяла кубок с водой.

В это время в центре зала, словно по волшебству, начались танцы народов. Атмосфера наполнилась музыкой, и люди, словно ведомые невидимым дирижёром, стали собираться в пары.

Каждая пара, взявшись за руки, закружилась в вихре своих традиционных танцев, рассказывая на языке движений древние истории и передавая из поколения в поколение культурное наследие.

Слышались звуки неведомых инструментов: где-то переливались струны лютни, где-то стучали барабаны, а где-то разливалась нежная мелодия флейты. Под этот многоголосый аккомпанемент зародились первые движения. Пары, состоящие из представителей разных уголков этого мира, начали свою импровизацию.

Гости в ярких костюмах, чья одежда мерцала в свете сотен свечей, закружились в стремительном, радостном танце, полном задорного топтания и взмахов руками. Рядом с ними, в более медленном и грациозном ритме, двигались другие пары. Их движения были плавными, почти медитативными, отражая века спокойствия и размеренности.

Мужчины вели, их шаги были уверенными и сильными, а женщины следовали за ними, словно лепестки цветка, раскрывающиеся под ласковым солнцем. В каждом движении, в каждой улыбке, в каждом взгляде, которым обменивались партнеры, чувствовалась глубокая связь, понимание и уважение к традициям своих предков.

Зал превратился в калейдоскоп культур, где каждый танец был маленькой вселенной, полной своих особых символов и значений. Толпа, собравшаяся вокруг, наблюдала с восхищением, ощущая себя частью чего-то большего, чем просто праздник. Это было единение душ, воплощенное в завораживающем ритме танца.

— Вы хотели меня проверить? — Анна улыбнулась, — но вы должны понимать, что это дурная затея.

— Согласна, но вы невероятны, и это прекрасно, — Зульфия подняла кубок в знак примирения.

Как оказалось, их с Зульфией объединяло куда больше, чем Анна могла предположить изначально. За внешней сдержанностью и, возможно, некоторой отстраненностью скрывался истинный стержень – глубокая семейственность.

Зульфия оказалась той редкой женщиной, для которой дом, семья и близкие – не просто слова, а основа мироздания. Ее мудрость, выраженная не столько в громких декларациях, сколько в тонких, ненавязчивых замечаниях, в умении уловить суть вещей, произвела на Анну огромное впечатление.

Встреча с Зульфией стала для Анны настоящим откровением. Каждый ее ответ, каждое движение, каждый взгляд, казалось, несли в себе отпечаток прожитых лет, наполненных как радостями, так и невзгодами, из которых она извлекла лишь самое ценное.

Анна почувствовала, как сама, под влиянием этой удивительной женщины, начинает смотреть на мир иначе, отбрасывая суетное и сосредотачиваясь на главном. С каждым словом, с каждым мгновением, проведенным в беседе, Анна все больше проникалась к Зульфии.

Это было не просто уважение, а скорее глубокое, искреннее восхищение. Она видела в ней не просто собеседницу, а образец той стойкости, той внутренней силы и той незыблемой женской мудрости, к которой сама стремилась.

После общения она поняла, что тот поступок по отношению к Анне был лишь из желания понять своего возможного противника и ощутить эту силу, если вдруг придется с ней столкнуться не в дружеской атмосфере.

Их разговор прервал внезапный громкий скандал в самом центре зала.

Золотой свет люстр отражался в тысячах граней хрусталя, эхом отзываясь в наполненном музыкой зале.

Среди аристократии, порхающей в вальсе, выделялась она – Эмилия, словно нежный цветок, потерявшийся в вихре страстей. Её тонкий стан, облаченный в струящееся серебро, казался хрупким, а глаза, цвета летнего неба, смотрели куда-то вдаль, не замечая ничего вокруг.

— Какая эфемерная, — прошептал Филипп, его голос, бархатный и глубокий, как вечерняя тень, был полон восхищения.

Он, мужчина, привыкший получать всё, чего желал, почувствовал, как его властное самолюбие, обычно несокрушимое, дрогнуло перед этой невинной красотой.

— Пожалуй, вы правы, ваше императорское величество, — вмешался он, юноша, чьи черты были так же резко очерчены, как и его пылкий темперамент. Он был нетерпелив, импульсивен, и в этот момент каждая клеточка его тела требовала уважения к этой девушке, — но её эфемерность не означает, что она игрушка для ваших опытных рук.

— Ты слишком молод, Томиас, чтобы рассуждать о моих руках, — Парга презрительно усмехнулся, взгляд его приковался к Эмилии, игнорируя нахального юнца, — тебе бы ещё детские сказки читать, а не пытаться участвовать в разговорах взрослых мужчин.

— Прекратите! — внезапно воскликнул Раху, его голос сорвался на высокой ноте. — Вы так говорите, будто ваша жизнь – это одна большая победа, а моя – жалкое недоразумение, которое можно просто отбросить! Это вас, должны учить манерам, а не меня!

— Мальчишка, ты переходишь все границы! — император сделал шаг вперёд, его кулаки сжались, — ты смеешь оскорблять меня? Меня, чьё имя знает весь континент! Ты никто, просто избалованный наследник, который думает, что всё может купить!

— Я, по крайней мере, не прячу свою трусость за золотом и титулами! — Томиас выплюнул слова, как ядовитые стрелы. — А ваши «победы» – это лишь доказательство вашей ничтожности, ведь вы и боя не выиграли за всю свою жизнь, прячась за спиной своего генерала!

Эмилия, словно ожившая из сна, обернулась. Её взгляд, мягкий и печальный, скользнул по враждующим мужчинам, и в нём не было ни страха, ни осуждения, лишь тихая скорбь. Она молча вытянула руку, и её пальцы легли на руку Томиаса, призывая к покою.

Он считал своим долгом защитить принцессу от похотливых глаз императора Парга и потому вступил с ним в конфликт, не следя за своими словами. Младший Раху никогда не был склонен к дипломатии, предпочитая прямоту и решительность, которые, как он полагал, всегда служили ему верой и правдой.

В этот раз, однако, его самоуверенность сыграла с ним злую шутку.

Последствия не заставили себя долго ждать. Слова, брошенные им в пылу гнева, подобно бумерангу, вернулись, принеся с собой лишь горечь и сожаление. Он увидел, как лицо императора, доселе казавшееся просто презрительным, исказилось от ярости, как в его глазах зажёгся холодный огонь, предвещающий немилость.

Чувство тщеславия, которое так долго давало Томиасу силы, теперь обернулось против него. Он понял, что его пылкая речь, направленная на защиту, лишь подстегнула императора, выставив самого Томиаса в уязвимом свете.

Защитить свою принцессу? Он только что поставил под удар не только её, но и, возможно, всю его семью, его земли, его собственную жизнь. Он почувствовал, как холодный озноб пробежал по спине.

Это было не то сражение, которое он себе представлял.

Это было столкновение, где его оружие – храбрость и верность – оказалось бесполезным против безграничной власти и безжалостности.

Томиас понял, что совершил ужасную ошибку, недооценив противника и переоценив свою собственную способность влиять на ход событий.

«Что же делать?»

Из-за спины Филиппа показалась фигура женщины. Её рука, нежно, но властно, легла на плечо императора.

Тонкие пальцы, украшенные узорами рун, едва ощутимо сжали ткань его камзола.

Она не произнесла ни слова, но её присутствие перекрывало весь шум и суету придворной толпы.

Зульфия же, будто тень, обошла их. Её путь был бесшумен, как движение хищника. Она остановилась позади Томиаса, её силуэт вырисовывался на фоне гобеленов, украшавших стену. Жемчужное ожерелье, обвивавшее её шею, мерцало в свете канделябров, отбрасывая призрачные блики. Её лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало холодное спокойствие, за которым, как знали лишь самые близкие, таилась сталь. Она мать, она защитница, она самая могущественная союзница своему сыну – Зульфия была готова к любому исходу.

Филипп почувствовал прикосновение Анны.

— Я думаю, достаточно, Филипп.

Она слегка придавила Филиппа своей аурой, укрощая его строптивый пыл. Её взгляд, спокойный и вдумчивый, был полон силы, которая останавливала его мысли и движения.

В воздухе повисло едва уловимое напряжение, сотканное из невысказанных слов и взглядов, которыми они обменивались. Филипп почувствовал, как привычный ритм его сердца успокаивается, а привычные мысли начинают ложиться в ровном порядке.

Он попытался уловить момент, когда эта перемена произошла, но как ни старался, не мог найти точную точку. Возможно, это было в тот миг, когда её рука коснулась его плеча. Аура Анны, о которой он всегда думал как о чём-то подавляющем, теперь обрела грани, о которых он не подозревал.

Это было не подавление, а скорее трансформация, которая делала саму сущность Филиппа более спокойной, будто она усыпляла его пыл, то, что он сам сделать не в состоянии.

Он чувствовал, как его собственный пыл, обычно стремящийся вырваться наружу, теперь оказался в изящной оправе её присутствия.

— Да, ты права, думаю, достаточно мы провели на этом празднике жизни, — Филипп сбросил её руку и яростно направился к выходу.

Анна взглянула на Раху. Они стояли чуть поодаль, слегка перешёптываясь. Данный конфликт разгорелся.

— Госпожа, я бы хотел извиниться за своего мага, — император Овва подошёл к ней, чуть кланяясь.

— Не стоит извинений, — Анна вытянула руку, останавливая его. — Самолюбие Филиппа было задето. Если и извиняться, то не так, и, — она покачала головой, — вряд ли я смогу что-то сделать.

Оббиус понял её слова. Она имела в виду лишь одно: этот конфликт повлечёт за собой явные последствия, но для кого какие — придумать сложно.

Ведь Филипп непредсказуем.

Домой они возвращались в полной тишине. Не прощаясь, разошлись по комнатам.

Лунный свет, пробиваясь сквозь высокие окна, рисовал на полу причудливые узоры, словно пытаясь утешить их, но утешение не приходило.

На следующий день, когда солнце только поднялось, Филипп ворвался в комнату Анны.

— Анна! — он сидел на краю кровати, теребя её за плечи, пытаясь разбудить.

Ещё не до конца осознав происходящее после сна, Анна вызвала свои кинжалы.

Холодная сталь легла в ладони, словно продолжение её самой. Её движения были быстрыми, отточенными, лишёнными колебаний. В одно стремительное движение она подняла лезвия, прижимая их к горлу Филиппа, который сидел рядом на кровати.

Его глаза, широко распахнутые от внезапного ужаса, отражали утренний свет. Застывший на его лице ужас сменился яростью. Это была не просто злость, а обжигающий, всепоглощающий гнев.

В глубине его зрачков, казалось, вспыхнули чёрные языки пламени, разгораясь от обиды и ощущения предательства. Он почувствовал, как ледяные кончики клинков впиваются в нежную кожу, и лишь дрогнувшая мышца выдавала его попытку сделать глоток воздуха.

— Что ты делаешь тут утром, Филипп!? — она опустила оружие, скрывая его в руках.

Он сидел, яростно глядя в её глаза.

— Я здесь не для того, чтобы ты мне указывала, Анна, — он покинул своё место. — Вспомни, кто ты и кто я, чтобы так со мной говорить.

Филипп уже стоял у окна и вглядывался вдаль.

— Прошу меня простить, повелитель, — Анна начала было вставать, как он резко её одёрнул.

— Да как ты смеешь подшучивать надо мной?! Ничтожество! Ты обычный генерал моей армии и смеешь называть меня повелителем?! Я император! Император! — выкрикивая слова, его слюна разлеталась повсюду от злости, брызгая в разные стороны, и образуя пену у уголков рта.

Глаза его почернели, и даже проблеска родного цвета не было.

— ты не посмеешь использовать против меня свою магию, девка, — он поднял в руках кулон из черного обсидиана в серебряной оправе, камня, что являлся мощным источником защиты от психического воздействия, того самого, что направляет Анна на Филиппа.

— я бы не посмела, ваше императорское величество, — Анна сползла на колени с кровати, — я выполню любой ваш приказ, мой господин.

Обсидиан, мощный артефакт. Этого камня на континенте осталось невыносимо мало, и найти целый, да ещё почти с ладонь, было настоящим чудом.

Да, он мог блокировать атаку мага крови, но только одну.

«Видимо, специально искал, чтобы меня прогнуть».

— так-то лучше, Анна, — Филипп надел на шею кулон с камнем и сел за стол. — есть для тебя дельце, и для твоей Руфи, — он сидел, потирая ладони, предвкушая свой приказ.

— да, господин, приказывайте, мы с благодарностью примем его и выполним в кратчайшие сроки, — Анна не поднимала головы, ощущая лишь его пристальный взгляд.

— этот выскочка на балу, Раху. Его мать — убей её.

Анна резко подняла глаза.

«Как, убить Зульфию?»

Филипп сидел и уже разглядывал свои пальцы.

Его невозмутимость, вероятно, он всю ночь об этом думал, его план мести.

— и не смей мне перечить, или твоя голова, или её. Запомни, девка. — он ушёл.

Убить беременную главу семьи Раху, Зульфию Раху.

Металлические драконы, с чешуей, сверкающей, как полированная сталь, стремительно преодолевали горные пики. Их глаза, два изумруда, жадно вглядывались в даль, а из ноздрей вырывались клубы пара, предвещая жару и мощь.

Рядом с ними, словно отражение земной мощи, парил третий дракон. Его шкура цвета свежих листьев отличалась от своих собратьев: она была тонкая и уязвимая.

Неподалеку, словно рой перелетных птиц, двигалась стая драконов, принадлежащих другим империям. Их было множество, эти крылатые создания самых разных размеров и расцветок, несущие на своих широких спинах гостей. Их присутствие нарушало безмятежность небес, создавая пеструю мозаику из разнообразных форм и отблесков.

Вдалеке виднелся остров. Парящая громадина над землей. В былые времена императоры всех империй континента соорудили на нем великолепный замок, что поражал всех своим убранством.

Остров передвигался с места на место из-за разницы фаз луны. Тем самым его местоположение становилось известно только в определенный день — когда день и ночь становятся равны.

Империи выпускают драконов для поиска этого места, и в последнюю неделю перед собранием обустраивали замок для прибытия гостей и празднования сего дня.

У многих прибывающих вызывал трепет величественный зал аудиенций. Потолок, расписанный звездным небом, где туманности переливались невиданными цветами, казалось, скрывал в себе тайны мироздания. На полу, выложенном мозаикой из осколков небесных кристаллов, отражались блики от люстр, свисающих с невидимых нитей.