Осколки Жизни. Узы Крови

Её собственное давление, её неумолимый натиск, тот покров, которым она с такой самоуверенностью накрыла Анну, теперь обернулся против неё самой. Он разорвался, словно хрупкая паутина, не выдержав контр-магии. Зульфия оказалась в собственной ловушке, в собственной игре, где правила внезапно изменились, а фигуры поменялись местами. Её замысел, задуманный как демонстрация превосходства, стал её личной клеткой, а собственная сила – инструментом её заточения.

Анна, напротив, казалась воплощением спокойствия. Она стояла ровно, не снижая напора, и смотрела четко в глаза Зульфии. Молчание Анны было тяжелее любых слов, оно давило на Зульфию, усугубляя её отчаяние. Та попыталась пошевелиться, но тело, казалось, её не слушалось. Каждая мышца была скована, каждый нерв напряжен до предела.

Паника, которая ещё недавно была лишь предчувствием, теперь захлестнула её целиком, словно цунами, смывая последние остатки самообладания. Ей хотелось кричать, молить о прощении, но из горла не вырывалось ни звука. Она была пленницей собственного страха, жертвой собственной самоуверенности.

На мгновение Зульфии показалось, что она видит Анну из другого мира, мира, где правили справедливость и истина. В этом мире Анна была символом непоколебимой силы, той силы, которую Зульфия тщетно пыталась имитировать. И теперь, лицом к лицу с этой подлинной силой, Зульфия ощущала лишь свою ничтожность, свою абсолютную беспомощность. И единственным свидетелем её падения была Анна, чьё молчание было красноречивее всяких слов.

«Прошу меня простить, госпожа Вассилевски», — Зульфия ментально просила прощения за поступок.

«Зачем ты извиняешься?»

Анна заглянула внутрь Зульфии, и её взгляд, острый, как клинок, проник сквозь слои плоти и магии.

Там, в самом сердце, она увидела не просто бьющееся сердце, но пульсацию новой жизни. Зульфия была беременна. Совсем малый срок, от силы несколько месяцев. Удивительное открытие, которое мгновенно изменило ход их противостояния.

Перед Анной встал выбор: продолжать ли своё вторжение, рискуя навредить невинному существу, или отступить, оставив Зульфию с её тайной. Но Анна не была из тех, кто действует бездумно. Понимая, насколько опасна может быть её магия для ещё не рождённого младенца, она тотчас свернула свой покров.

Намерение было мгновенным: очистить Зульфию от последних капель давления и той тяжести, что ещё недавно сковывала её.

— Вы беременны? – Анна вопросительно взглянула на Зульфию.

— Как ты узнала? — госпожа всё так же стояла, однако теперь пыталась надышаться вдоволь.

— Вы удивительны, – Вассилевски усмехнулась, – я чувствую пульсацию у вас в утробе, там явно есть жизнь, и вы пошли на меня, чтобы почувствовать на себе мою силу?

Шок Анны был немым, оглушающим. Осознание того, что Зульфия, находясь в таком уязвимом положении, осмелилась бросить вызов магу крови, это было за гранью её понимания. Бездумность её поступка поражала. В то время как Анна, обладая колоссальной силой, сдерживала себя, руководствуясь принципами защиты и ответственности, Зульфия, казалось, шла на поводу у чистого любопытства, игнорируя все возможные последствия.

Эта беременность, которая для Анны стала поводом для сдержанности и осторожности, для Зульфии, судя по всему, была лишь ещё одним фактором, который можно было включить в свою рискованную игру. Прочувствовать силу мага крови, будучи носителем новой жизни – это не просто безрассудство, это было преступлением против самой природы, против будущего, которое она носила под сердцем.

Анна ощутила, как внутри неё поднимается волна не гнева, но скорее глубокого разочарования в человеческой глупости, которая могла поставить под удар не только себя, но и ни в чём не повинное дитя.

— Я знала, что вы мудры, даже в столь юном возрасте, — госпожа обошла колонну и взяла кубок с водой.

В это время в центре зала, словно по волшебству, начались танцы народов. Атмосфера наполнилась музыкой, и люди, словно ведомые невидимым дирижёром, стали собираться в пары.

Каждая пара, взявшись за руки, закружилась в вихре своих традиционных танцев, рассказывая на языке движений древние истории и передавая из поколения в поколение культурное наследие.

Слышались звуки неведомых инструментов: где-то переливались струны лютни, где-то стучали барабаны, а где-то разливалась нежная мелодия флейты. Под этот многоголосый аккомпанемент зародились первые движения. Пары, состоящие из представителей разных уголков этого мира, начали свою импровизацию.

Гости в ярких костюмах, чья одежда мерцала в свете сотен свечей, закружились в стремительном, радостном танце, полном задорного топтания и взмахов руками. Рядом с ними, в более медленном и грациозном ритме, двигались другие пары. Их движения были плавными, почти медитативными, отражая века спокойствия и размеренности.

Мужчины вели, их шаги были уверенными и сильными, а женщины следовали за ними, словно лепестки цветка, раскрывающиеся под ласковым солнцем. В каждом движении, в каждой улыбке, в каждом взгляде, которым обменивались партнеры, чувствовалась глубокая связь, понимание и уважение к традициям своих предков.

Зал превратился в калейдоскоп культур, где каждый танец был маленькой вселенной, полной своих особых символов и значений. Толпа, собравшаяся вокруг, наблюдала с восхищением, ощущая себя частью чего-то большего, чем просто праздник. Это было единение душ, воплощенное в завораживающем ритме танца.

— Вы хотели меня проверить? — Анна улыбнулась, — но вы должны понимать, что это дурная затея.

— Согласна, но вы невероятны, и это прекрасно, — Зульфия подняла кубок в знак примирения.

Как оказалось, их с Зульфией объединяло куда больше, чем Анна могла предположить изначально. За внешней сдержанностью и, возможно, некоторой отстраненностью скрывался истинный стержень – глубокая семейственность.

Зульфия оказалась той редкой женщиной, для которой дом, семья и близкие – не просто слова, а основа мироздания. Ее мудрость, выраженная не столько в громких декларациях, сколько в тонких, ненавязчивых замечаниях, в умении уловить суть вещей, произвела на Анну огромное впечатление.

Встреча с Зульфией стала для Анны настоящим откровением. Каждый ее ответ, каждое движение, каждый взгляд, казалось, несли в себе отпечаток прожитых лет, наполненных как радостями, так и невзгодами, из которых она извлекла лишь самое ценное.

Анна почувствовала, как сама, под влиянием этой удивительной женщины, начинает смотреть на мир иначе, отбрасывая суетное и сосредотачиваясь на главном. С каждым словом, с каждым мгновением, проведенным в беседе, Анна все больше проникалась к Зульфии.

Это было не просто уважение, а скорее глубокое, искреннее восхищение. Она видела в ней не просто собеседницу, а образец той стойкости, той внутренней силы и той незыблемой женской мудрости, к которой сама стремилась.

После общения она поняла, что тот поступок по отношению к Анне был лишь из желания понять своего возможного противника и ощутить эту силу, если вдруг придется с ней столкнуться не в дружеской атмосфере.

Их разговор прервал внезапный громкий скандал в самом центре зала.

Золотой свет люстр отражался в тысячах граней хрусталя, эхом отзываясь в наполненном музыкой зале.

Среди аристократии, порхающей в вальсе, выделялась она – Эмилия, словно нежный цветок, потерявшийся в вихре страстей. Её тонкий стан, облаченный в струящееся серебро, казался хрупким, а глаза, цвета летнего неба, смотрели куда-то вдаль, не замечая ничего вокруг.

— Какая эфемерная, — прошептал Филипп, его голос, бархатный и глубокий, как вечерняя тень, был полон восхищения.

Он, мужчина, привыкший получать всё, чего желал, почувствовал, как его властное самолюбие, обычно несокрушимое, дрогнуло перед этой невинной красотой.

— Пожалуй, вы правы, ваше императорское величество, — вмешался он, юноша, чьи черты были так же резко очерчены, как и его пылкий темперамент. Он был нетерпелив, импульсивен, и в этот момент каждая клеточка его тела требовала уважения к этой девушке, — но её эфемерность не означает, что она игрушка для ваших опытных рук.

— Ты слишком молод, Томиас, чтобы рассуждать о моих руках, — Парга презрительно усмехнулся, взгляд его приковался к Эмилии, игнорируя нахального юнца, — тебе бы ещё детские сказки читать, а не пытаться участвовать в разговорах взрослых мужчин.

— Прекратите! — внезапно воскликнул Раху, его голос сорвался на высокой ноте. — Вы так говорите, будто ваша жизнь – это одна большая победа, а моя – жалкое недоразумение, которое можно просто отбросить! Это вас, должны учить манерам, а не меня!

— Мальчишка, ты переходишь все границы! — император сделал шаг вперёд, его кулаки сжались, — ты смеешь оскорблять меня? Меня, чьё имя знает весь континент! Ты никто, просто избалованный наследник, который думает, что всё может купить!

— Я, по крайней мере, не прячу свою трусость за золотом и титулами! — Томиас выплюнул слова, как ядовитые стрелы. — А ваши «победы» – это лишь доказательство вашей ничтожности, ведь вы и боя не выиграли за всю свою жизнь, прячась за спиной своего генерала!

Эмилия, словно ожившая из сна, обернулась. Её взгляд, мягкий и печальный, скользнул по враждующим мужчинам, и в нём не было ни страха, ни осуждения, лишь тихая скорбь. Она молча вытянула руку, и её пальцы легли на руку Томиаса, призывая к покою.

Он считал своим долгом защитить принцессу от похотливых глаз императора Парга и потому вступил с ним в конфликт, не следя за своими словами. Младший Раху никогда не был склонен к дипломатии, предпочитая прямоту и решительность, которые, как он полагал, всегда служили ему верой и правдой.

В этот раз, однако, его самоуверенность сыграла с ним злую шутку.

Последствия не заставили себя долго ждать. Слова, брошенные им в пылу гнева, подобно бумерангу, вернулись, принеся с собой лишь горечь и сожаление. Он увидел, как лицо императора, доселе казавшееся просто презрительным, исказилось от ярости, как в его глазах зажёгся холодный огонь, предвещающий немилость.

Чувство тщеславия, которое так долго давало Томиасу силы, теперь обернулось против него. Он понял, что его пылкая речь, направленная на защиту, лишь подстегнула императора, выставив самого Томиаса в уязвимом свете.

Защитить свою принцессу? Он только что поставил под удар не только её, но и, возможно, всю его семью, его земли, его собственную жизнь. Он почувствовал, как холодный озноб пробежал по спине.

Это было не то сражение, которое он себе представлял.

Это было столкновение, где его оружие – храбрость и верность – оказалось бесполезным против безграничной власти и безжалостности.

Томиас понял, что совершил ужасную ошибку, недооценив противника и переоценив свою собственную способность влиять на ход событий.

«Что же делать?»

Из-за спины Филиппа показалась фигура женщины. Её рука, нежно, но властно, легла на плечо императора.

Тонкие пальцы, украшенные узорами рун, едва ощутимо сжали ткань его камзола.

Она не произнесла ни слова, но её присутствие перекрывало весь шум и суету придворной толпы.

Зульфия же, будто тень, обошла их. Её путь был бесшумен, как движение хищника. Она остановилась позади Томиаса, её силуэт вырисовывался на фоне гобеленов, украшавших стену. Жемчужное ожерелье, обвивавшее её шею, мерцало в свете канделябров, отбрасывая призрачные блики. Её лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало холодное спокойствие, за которым, как знали лишь самые близкие, таилась сталь. Она мать, она защитница, она самая могущественная союзница своему сыну – Зульфия была готова к любому исходу.

Филипп почувствовал прикосновение Анны.

— Я думаю, достаточно, Филипп.

Она слегка придавила Филиппа своей аурой, укрощая его строптивый пыл. Её взгляд, спокойный и вдумчивый, был полон силы, которая останавливала его мысли и движения.

В воздухе повисло едва уловимое напряжение, сотканное из невысказанных слов и взглядов, которыми они обменивались. Филипп почувствовал, как привычный ритм его сердца успокаивается, а привычные мысли начинают ложиться в ровном порядке.

Он попытался уловить момент, когда эта перемена произошла, но как ни старался, не мог найти точную точку. Возможно, это было в тот миг, когда её рука коснулась его плеча. Аура Анны, о которой он всегда думал как о чём-то подавляющем, теперь обрела грани, о которых он не подозревал.

Это было не подавление, а скорее трансформация, которая делала саму сущность Филиппа более спокойной, будто она усыпляла его пыл, то, что он сам сделать не в состоянии.

Он чувствовал, как его собственный пыл, обычно стремящийся вырваться наружу, теперь оказался в изящной оправе её присутствия.

— Да, ты права, думаю, достаточно мы провели на этом празднике жизни, — Филипп сбросил её руку и яростно направился к выходу.

Анна взглянула на Раху. Они стояли чуть поодаль, слегка перешёптываясь. Данный конфликт разгорелся.

— Госпожа, я бы хотел извиниться за своего мага, — император Овва подошёл к ней, чуть кланяясь.

— Не стоит извинений, — Анна вытянула руку, останавливая его. — Самолюбие Филиппа было задето. Если и извиняться, то не так, и, — она покачала головой, — вряд ли я смогу что-то сделать.

Оббиус понял её слова. Она имела в виду лишь одно: этот конфликт повлечёт за собой явные последствия, но для кого какие — придумать сложно.

Ведь Филипп непредсказуем.

Домой они возвращались в полной тишине. Не прощаясь, разошлись по комнатам.

Лунный свет, пробиваясь сквозь высокие окна, рисовал на полу причудливые узоры, словно пытаясь утешить их, но утешение не приходило.

На следующий день, когда солнце только поднялось, Филипп ворвался в комнату Анны.

— Анна! — он сидел на краю кровати, теребя её за плечи, пытаясь разбудить.

Ещё не до конца осознав происходящее после сна, Анна вызвала свои кинжалы.

Холодная сталь легла в ладони, словно продолжение её самой. Её движения были быстрыми, отточенными, лишёнными колебаний. В одно стремительное движение она подняла лезвия, прижимая их к горлу Филиппа, который сидел рядом на кровати.

Его глаза, широко распахнутые от внезапного ужаса, отражали утренний свет. Застывший на его лице ужас сменился яростью. Это была не просто злость, а обжигающий, всепоглощающий гнев.

В глубине его зрачков, казалось, вспыхнули чёрные языки пламени, разгораясь от обиды и ощущения предательства. Он почувствовал, как ледяные кончики клинков впиваются в нежную кожу, и лишь дрогнувшая мышца выдавала его попытку сделать глоток воздуха.

— Что ты делаешь тут утром, Филипп!? — она опустила оружие, скрывая его в руках.

Он сидел, яростно глядя в её глаза.

— Я здесь не для того, чтобы ты мне указывала, Анна, — он покинул своё место. — Вспомни, кто ты и кто я, чтобы так со мной говорить.

Филипп уже стоял у окна и вглядывался вдаль.

— Прошу меня простить, повелитель, — Анна начала было вставать, как он резко её одёрнул.

— Да как ты смеешь подшучивать надо мной?! Ничтожество! Ты обычный генерал моей армии и смеешь называть меня повелителем?! Я император! Император! — выкрикивая слова, его слюна разлеталась повсюду от злости, брызгая в разные стороны, и образуя пену у уголков рта.

Глаза его почернели, и даже проблеска родного цвета не было.

— ты не посмеешь использовать против меня свою магию, девка, — он поднял в руках кулон из черного обсидиана в серебряной оправе, камня, что являлся мощным источником защиты от психического воздействия, того самого, что направляет Анна на Филиппа.

— я бы не посмела, ваше императорское величество, — Анна сползла на колени с кровати, — я выполню любой ваш приказ, мой господин.

Обсидиан, мощный артефакт. Этого камня на континенте осталось невыносимо мало, и найти целый, да ещё почти с ладонь, было настоящим чудом.

Да, он мог блокировать атаку мага крови, но только одну.

«Видимо, специально искал, чтобы меня прогнуть».

— так-то лучше, Анна, — Филипп надел на шею кулон с камнем и сел за стол. — есть для тебя дельце, и для твоей Руфи, — он сидел, потирая ладони, предвкушая свой приказ.

— да, господин, приказывайте, мы с благодарностью примем его и выполним в кратчайшие сроки, — Анна не поднимала головы, ощущая лишь его пристальный взгляд.

— этот выскочка на балу, Раху. Его мать — убей её.

Анна резко подняла глаза.

«Как, убить Зульфию?»

Филипп сидел и уже разглядывал свои пальцы.

Его невозмутимость, вероятно, он всю ночь об этом думал, его план мести.

— и не смей мне перечить, или твоя голова, или её. Запомни, девка. — он ушёл.

Убить беременную главу семьи Раху, Зульфию Раху.

Металлические драконы, с чешуей, сверкающей, как полированная сталь, стремительно преодолевали горные пики. Их глаза, два изумруда, жадно вглядывались в даль, а из ноздрей вырывались клубы пара, предвещая жару и мощь.

Рядом с ними, словно отражение земной мощи, парил третий дракон. Его шкура цвета свежих листьев отличалась от своих собратьев: она была тонкая и уязвимая.

Неподалеку, словно рой перелетных птиц, двигалась стая драконов, принадлежащих другим империям. Их было множество, эти крылатые создания самых разных размеров и расцветок, несущие на своих широких спинах гостей. Их присутствие нарушало безмятежность небес, создавая пеструю мозаику из разнообразных форм и отблесков.

Вдалеке виднелся остров. Парящая громадина над землей. В былые времена императоры всех империй континента соорудили на нем великолепный замок, что поражал всех своим убранством.

Остров передвигался с места на место из-за разницы фаз луны. Тем самым его местоположение становилось известно только в определенный день — когда день и ночь становятся равны.

Империи выпускают драконов для поиска этого места, и в последнюю неделю перед собранием обустраивали замок для прибытия гостей и празднования сего дня.

У многих прибывающих вызывал трепет величественный зал аудиенций. Потолок, расписанный звездным небом, где туманности переливались невиданными цветами, казалось, скрывал в себе тайны мироздания. На полу, выложенном мозаикой из осколков небесных кристаллов, отражались блики от люстр, свисающих с невидимых нитей.

Так, на парящем острове, где небеса сливались с землей, переплетались судьбы империй и теснились великие тайны.

Каждый прибывающий, каждый взмах крыла могучего дракона, каждый шепот ветра, несущийся над изумрудными склонами, становился частью грандиозной симфонии, звучащей в сердце мира.

В этом месте они все были равны. Не было короля или императора, царила атмосфера уважения и радости.

Люди собирались в кучки для обсуждения тем или просто, чтобы похихикать над кем-то из присутствующих.

На острове том, утопающем в изумрудной траве, величественно возвышался замок. Его древние стены, украшенные могучими колоннами, казалось, хранили в себе отголоски веков, олицетворяя собой забытое могущество. Солнце лило свои золотые лучи, освещая этот райский уголок, и в его сиянии, словно величественные тени прошлого, приземлились драконы.

Нежные, но гордые, они мягко опускались на специально подготовленные поляны перед замком, их чешуя переливалась всеми оттенками радуги, а в глазах таилась мудрость тысячелетий.

Увидев прибытие гостей, слуги, облаченные в строгие, но элегантные одежды, поспешили навстречу. Склоняя головы в знак уважения, они с достоинством встречали каждого дракона, предлагая свою помощь.

После приветствия слуги провели гостей внутрь. Замок распахнул свои двери, приглашая путников в свои просторные залы. Высокие своды, украшенные искусной резьбой, отражали мягкий свет, проникающий сквозь витражные окна. Воздух был наполнен ароматами трав и легким дуновением ветра, доносящимся с моря.

— Достаточно, я и сам могу слезть. — Анна услышала чье-то щебетание.

— Ну наконец-то, как ты? — Маркус подошел к ней. Он знал: долгие поездки не для нее. После боя на пустоши ее ноги не до конца восстановились.

— Нормально, Ирвис сегодня хорошо летела. — Анна слезла с дракона и, закинув поводья наверх, обошла ее. — Молодец, горжусь. — Она погладила переносицу дракона и прижалась лбом, благодаря своего друга.

— Да, а мой Геран будто играть вышел, спокойствия от него не дождаться. — Маркус фыркнул в сторону своего дракона. — Невозможно с ним

Анна отпустила дракона.

— Твой молодой, сколько вы вместе? — Она следила, как Ирвис улетала от нее прочь.

— Полгода. — Маркус отпустил Герана, тот в свою очередь дернулся с места, оставляя после себя клубок пыли.

— Не волнуйся, привыкнете. — Она похлопала юношу по плечу и взглянула в сторону замка. Там уже начали сгущаться гости. Каждому обязательно нужно поздороваться, обменяться любезностями.

— Смотри, это из Эллиоса прилетели. — Маркус указал в сторону двух людей. Светлые волосы девушки, собранные в свободную косу, переливались на солнце, а голубой костюм верховой езды, словно сотканный из небесной лазури, подчеркивал ее юность и грацию. На ее лице играла легкая улыбка, предвкушая предстоящее приключение. Рядом с ней шел отец – могучий мужчина с густой бородой, в которой, казалось, запутались солнечные лучи. Его зеленые глаза светились мудростью и добротой, а волосы, собранные в аккуратный хвост, не мешали ему наслаждаться прогулкой. Его одежда, выполненная в тех же нежно-голубых тонах, что и у дочери, гармонично дополняла их облик, создавая единое, целостное впечатление.

— По одежде понял? — Анна улыбнулась.

— А то. — Маркус подмигнул. — Ой, они сюда идут. — Юноша вышел вперед, чтобы поздороваться первым с гостями.

Анна отвернулась и направилась в сторону склона. Оттуда был виден весь континент, вплоть до моря Аморе, и виднелся даже кусочек Империи Красной Розы.

— Как думаете, оттуда кто-нибудь прилетел сегодня? — Анна вздрогнула. Сзади стояла та самая девушка из пары Эллиоса. Ее взгляд был настолько наивный, что Анне стало не по себе.

— Вряд ли, туда не отправляют письма. — Она отрицательно помотала головой. — Хотя я думаю, если бы и прислали, вряд ли бы нам ответили. — Предупреждая другие вопросы, Анна закончила.

— Согласна, там очень странный народ. — Девушка все стояла и уходить не планировала. — Нас не представили.— Она протянула руку для рукопожатия. — Эмилия Овва, из Эллиоса.

Анна встретила ее руку с некой осторожностью.

— Принцесса Эллиоса, очень приятно. — Игнорируя руку, она поклонилась. — Почему вы сразу не говорите, кто вы? — Анна поднялась.

Эмилия убрала руку, сложив их на груди.

— А вы не блещете манерами, госпожа. — Принцесса, вероятно, обиделась.

— Прошу прощения, но я не жму руки в целях вашей же безопасности. — Анна сняла перчатки, показывая порезы, намекая на то, какой она маг.

— Маг крови — Эмилия открыла рот от удивления.

— Госпожа, моя дочь вас утомила? — Император Эллиоса подошел к девушкам.

— Нет, ваше величество, мы мило общались. — Анна вновь поклонилась, оказывая уважение уже ему. — Вероятно, госпожа Овва просто не поняла, кто я. — Она слегка улыбнулась.

— Да, вас так мало кто видит, только император Парга, и все, что другие придворные не сразу могут признать в вас генерала армии столь великой империи. — Оббиусс Овва заулыбался. Его белоснежные зубы выглядывали из-под усов, а глаза мягко смотрели на Анну.

— Да, господин, вы правы. По долгу службы я редко выезжаю из столицы.

— Надо бы исправить это. — Оббиусс распахнул руки. — Скоро фестиваль в Грандии, мы тоже приедем. Приглашаю, будем рады вашему приезду. — Император так широко улыбался, казалось, у него порвется рот.

— С благодарностью принимаю ваше приглашение. Если не будет срочных вопросов, обязательно прибудем. — Анна указала на Маркуса, тот кивнул.

— Вы как двое из ларца, одинаковые с лица. — Принцесса слегка улыбнулась и прикрыла улыбку пальцами.

— Да, нас часто считают родственниками. — Маркус почесал затылок. — Но мы лишь друзья.

— Всего друзья? — Глаза Эмилии широко распахнулись. — Вероятно, я надумала себе, прошу меня простить. — Она резко отвернулась и побежала прочь, прямиком в главный зал замка.

— Госпожа. — Голос Овва изменился, стал более спокойным и уверенным. — Я очень рад с вами наконец-то познакомиться. На Зеленой Пустоши вы нас всех спасли, и империя Эллиос в необъятном долгу перед вами. — Император поклонился. — Не знаю, как Парга, но мы помним все благие дела для нашей империи.

Анна смотрела, как император второй по величине империи после Парга стоял в наклоне перед обычным генералом. Но для него это был жест благодарности, который она должна принять.

— Я с благодарностью принимаю ваши слова. Мой долг — помогать каждому, кто остается в беде, и неважно, чья это страна. — Она склонилась в ответ на его поклон.

— Я рад высказать вам слова благодарности. — Оббиус поднялся. — Скоро начнется приветствие, нам нужно быть в зале замка. Вы идете?