Тётка с багажом, или билет в молодость!

Она погасила свет, забралась под одеяло. В голове крутились лица, имена, картинки с тортами. И почему-то больше всего запомнилась уточка. Губы бантиком. И этот противный сюсюкающий голос.

— Ну, Маринка, — прошептала Тоня в темноту, — ты бы сейчас ржала. Я тут в чужом теле сижу, в чужом доме, книг читать не умею, зато смайлики различаю. Прогресс, блин.

Она повернулась на бок, уставилась в стену. Мысли потекли медленнее. В какой-то момент Тоня поняла, что уже не разбирает, где князь, где профессор, а где тот парень с вокзала, который смотрел на неё с надеждой.

— Ладно, — сказала она себе. — Утро вечера мудренее. А я, между прочим, историк. Я тридцать лет в архивах просидела. Я людей насквозь вижу. И уж какую-то там роль дуры я точно сыграю. Тем более что теперь я в ней не одинока.

Утро ворвалось в комнату солнечным светом и вибрацией.

Тоня подскочила, не сразу сообразив, где она. Вибрация — шар! Она схватила ракушку, едва не уронив её, и коснулась сферы дрожащими пальцами.

— Принять!

Внутри появилось лицо князя. Спокойное, свежее, будто не спал всю ночь.

— Кира Петровна, доброе утро. — Голос ровный, без намёка на то, что он заметил её помятое лицо. — Напоминаю: сбор совета в полдень. Я заеду за вами в одиннадцать. Будьте готовы.

— Буду, — выдохнула Тоня. Голос прозвучал сипло.

Шар погас. Тоня откинулась на подушку, сжимая ракушку в руках. Сердце колотилось где-то в горле. В голове пронеслось: «Совет. Полдень. Одиннадцать. Успеть. Не облажаться. Вспомнить, кто есть кто. И не сказать, что ты на самом деле историк из России, которая просто хотела съездить на конференцию, а попала в чужое тело и теперь должна изображать наследницу заводов, которая к тому же не умеет читать».

В дверь постучала Меланья:

— Барышня, вставать пора. Завтрак стынет.

Тоня вздохнула и поднялась. За окном вовсю светило солнце, и, кажется, даже птицы пели бодрее обычного.

— Иду, — отозвалась она, ставя ракушку на тумбочку и прикидывая, что сегодня наденет.

Корсет — само собой. Турнюр — куда без него. Туфли — те самые, коварные. И улыбку — самую дурацкую, какую только сможет изобразить. Сегодня ей предстояло не просто выжить, а сыграть главную роль в спектакле под названием «Кира Петровна Вересова возвращается домой». И зрители будут судить строго. А она, главное, будет молчать и улыбаться. Потому что читать всё равно не умеет.

ГЛАВА 5. Пауки выползли

В библиотеке пахло старыми книгами, пылью и тишиной. Тоня сидела в кресле, уткнувшись в раскрытый фолиант, и смотрела на буквы, как баран на новые ворота. Закорючки как закорючки — хоть убей, ни одной знакомой. Она вздохнула, перевернула страницу — картинка с паровозом, красиво, но бесполезно.

В коридоре грохнула дверь, затопали шаги, и в библиотеку влетела Меланья. Красная, злая, руками машет, передник сбился набок, платок съехал на затылок.

— Барышня! Там эти... дядюшка ваш с кузиной! Я им говорю — не принимаете, а они прут, будто к себе домой! — Меланья перевела дух и сплюнула в сторону. — Лучше гадюку в сёстры, чем эти родные, вот вам крест! Ей-богу, этих бы ворота не пускали, так нет же, лезут!

Тоня отложила книгу. Внутри всё подобралось, сердце забилось где-то в горле. Вспомнила вчерашний список в шаре — эти двое с портретиков, такие красивые и такие явно недоброжелательные. Взгляд профессионального историка, привыкшего разбирать мотивы людей по документам, мгновенно выстроил цепочку: приехали сразу после её появления, прорываются без приглашения, дядя обнимается как ни в чём не бывало. Значит, хотят проверить, жива ли наследница. Или, точнее, в каком она состоянии. А если нет — тем лучше. Прямо как её родная сестра, которая явилась квартиру отжимать, только здесь масштаб другой. Заводы. Целое состояние. И желание обобрать возведённое в степень.

— Ладно, Меланья, — сказала она, поднимаясь. Поправила домашнее платье — без корсета, и ладно, не на бал собралась, — и пошла в гостиную. — Встретим гостей.

Шла она медленно, специально не торопилась. Пусть подождут. Пока шла, мысленно перебирала вчерашние картинки: дядька холёный, перстни на пальцах, улыбка до ушей, но глаза холодные, бегают по сторонам, всё сканируют. Кузина — вырядилась, как на светский раут, но рожа кислая, будто лимон съела. «Ну-ну, — подумала Тоня, — посмотрим, кто кого».

Она переступила порог гостиной и сразу поняла: не видь она их в шаре, всё равно бы не ошиблась. Даже без зеркал было заметно фамильное сходство. Родственники, а это точно были они, те самые, уже расселись в креслах, как у себя дома, и даже чай себе налили из сервиза, который Меланья для гостей выставляла. Влас развалился в кресле у окна, ногу на ногу закинул, пальцы с перстнями на подлокотнике барабанят. Изольда сидела прямая, как палка, на самом краешке стула, будто боялась испачкать своё платье о мебель. При виде Тони Влас вскочил, раскинул руки, полез обниматься, и от него пахнуло дорогим одеколоном и чем-то ещё — сладким, приторным, как от перезревших фруктов.

— Кирочка! — голос у него оказался слащавый, текучий, как патока. — Живая! Родная! А мы уж думали — всё, не довезут! Слава богам, обошлось!

Тоня позволила себя обнять, похлопала по спине, отстранилась. Объятия были липкими, неприятными, как мокрая простыня. Изольда даже не встала, только процедила сквозь зубы, не скрывая злорадства:

— Выглядишь... неплохо. Для той, кого вчера вносили в вагон.

Тоня внутренне оскалилась. Ах ты ж сучка. Сразу видно — не спроста приехали, а проверить, как там наследничек, не помер ли ненароком. Но вслух удивлённо-сладко пропела, даже руками всплеснула:

— Ой, Изольдочка, а откуда ж ты знаешь, как и куда меня вносили? Ты же здесь, в Звениграде сидела, ворон считала, или нет?

Изольда поперхнулась. Лицо её, и без того острое, стало ещё острее — скулы выступили, глаза сузились. Влас быстро встал, заслонил собой дочь, заулыбался ещё шире:

— Нам князь рассказал! Конечно, мы же волновались, он и сообщил.

Тоня посмотрела на них обоих, улыбнулась ещё слаще, так что у самой скулы свело. Глаза дяди забегали быстрее, пальцы принялись нервно теребить перстни.

— А что ж тогда он мне не сказал, что уже успел с вами побеседовать? Мы с ним только что по шару говорили, он ни слова про вас не вставил.

Влас с Изольдой переглянулись. Повисла пауза такая густая, что хоть ножом режь. Тоня стояла, сложив руки на животе, и смотрела на них с самым невинным видом, на какой была способна. Мысленно потирала руки: попались, клопы архивные.

— Ну... мы сразу, как узнали, что ты очнулась, ну то есть приехала, — залепетал Влас, поправляя воротник. — Не могли не навестить! Долг, знаешь ли, семейный...

— Да-да, конечно, — кивнула Тоня, мысленно отметив оговорку дяди: «очнулась». Значит, знали, что Кира была без сознания. Похоже, они к этому обмороку руку приложили — дряни какой в питьё подлили? — Как трогательно. Прямо слеза прошибает.

Изольда снова вякнула, не удержалась. Видно, язык чесался:

— Ты ж на совет-то сегодня собираешься? Не опозорься там, а то папенькино дело в чужие руки уплывёт. Глядишь, и без наследства останешься.

Тоня посмотрела на неё долгим взглядом, так что Изольда поёжилась и отвернулась. Тогда Тоня улыбнулась одними губами, той улыбкой, которой в её прошлой жизни улыбались женщины в очередях перед закрытой дверью с табличкой «товаров нет».

— Ой, Изольдочка, не волнуйся. Уж как-нибудь не хуже тебя справлюсь. Я в делах отцовских покопаюсь, книжки почитаю — глядишь, и выйдет толк. А ты пока наряды меняй, они у тебя, я смотрю, всегда в порядке.

Изольда покраснела, открыла рот, но Влас дёрнул её за рукав так, что кружева затрещали. Тоня заметила, как побелели его пальцы, сжимающие ткань. «Ага, — подумала она, — не всё гладко в датском королевстве. Может, и не вместе они приехали, а каждый со своим интересом».

— Ну что ты, Кирочка, мы ж тебе добра желаем! — зачастил Влас, снова надевая маску добродушного дядюшки. — Если что — мы всегда рядом, поможем, подскажем... Ты только не стесняйся, обращайся.

— Обязательно, — кивнула Тоня, стараясь, чтобы голос звучал искренне. «Вот уж ни за что».

Она вздохнула, глянула на часы. На камине стояли массивные, с маятником, с бронзовыми стрелками и римскими цифрами, которые она с трудом, но разбирала. Половина одиннадцатого. Скоро князь. Отлично.

— Ой, дядя, мне ж собираться надо! — всплеснула она руками, изображая панику. — На совет, вы ж понимаете. Князь сейчас заедет, а я ещё не одета, не причесана, не готова...

Дядька тут оживился, словно только и ждал этого момента. Глаза загорелись, он даже подался вперёд всем телом.

— Так я тебя могу подвезти! Нам тоже туда надо, я как раз по делам. Вместе и поедем, по пути поболтаем, вспомним старину...

Тоня посмотрела на него, на Изольду, которая уже вся извелась от злости, на их одинаковые, такие похожие на Кирины лица, и выдала с той самой интонацией, от которой у нормального человека зубы сводило, а в девяностых такие тётки очередью из «калашникова» брали:

— Ой, дядя, ну что вы. Нам с возможным женихом надо побыть наедине, дела обсудить, а вы там будете... — она сделала паузу, обвела их взглядом, — ну совершенно лишним. Неловко же. Вы уж простите, но как-нибудь в другой раз.

Влас замялся. Пальцы его снова забегали по перстням. Изольда дёрнулась, но он придержал её за локоть, не давая вскочить.

— Ну... как знаешь, Кирочка. Мы тогда пойдём. До скорого, значит. — Он поднялся, поправил сюртук, одёрнул манжеты. — На совете увидимся.

— Конечно-конечно, — Тоня закивала, провожая их к двери. — Всегда рада. Приходите в любое время. Только, может, предупреждать будете? А то мы тут с Меланьей не всегда готовы принимать.

Она сказала это таким тоном, что «не всегда готовы» прозвучало как «никогда не готовы». Влас сделал вид, что не понял, поклонился, Изольда прошипела что-то сквозь зубы, и они вышли.

Тоня стояла в дверях, пока карета не скрылась за воротами, и всё махала рукой с улыбкой до ушей. Махала даже тогда, когда от экипажа осталась только пыль на дороге. Потом вернулась в гостиную, плюхнулась в кресло и расхохоталась. Смеялась она долго, до слёз, утирая глаза краем рукава.

Меланья выглянула из-за двери, сначала осторожно, потом смелее, подошла ближе.

— Ну что, барышня? — спросила она, присаживаясь на краешек стула.

— А то, Меланья, — Тоня вытерла слёзы, снова хихикнула. — Что права ты была. Гадюки, а не родственники. Но я им сегодня хвост прищемила. Обоим.

— И как? — Меланья подала ей чашку с остывшим чаем.

— Да так, что они, кажется, забыли, зачем приезжали. Дядя три раза облизнулся, когда я про жениха сказала, а кузина аж позеленела. — Тоня отпила чай, поморщилась — холодный. — Только ты, Меланья, не расслабляйся. Эти гадюки любой гадине фору дадут, и могут огрызнуться в ответ, если мы глаз не будем держать открытым.

Меланья кивнула, поднялась, засуетилась:

— Я сейчас чай свежий принесу, барышня. А потом одеваться надо, князь скоро будет.

— Давай, — Тоня отставила чашку. — Только не долго, а то я ещё эти буквы в библиотеке хотела... — она махнула рукой. — Ладно, потом.

Меланья выпорхнула, и Тоня осталась одна. Она подошла к окну, посмотрела на пустую улицу, на пыльную дорогу, на старые деревья. День разгорался, солнце поднялось выше, тени от яблонь стали короче. Где-то в городе гудел паровоз, наверное, подавал сигнал к отправлению.

— Ну, Маринка, — прошептала она, — первый раунд я выиграла. Эти двое ушли с пустыми руками и с вопросами, на которые им отвечать не хочется. Теперь бы ещё совет не провалить.

Она ещё постояла у окна, глядя, как ветер шевелит листву, как по дороге проезжает редкий экипаж. Вспомнила, как сестра с племянником явились к ней в прошлой жизни — с такими же лицами, такими же приторными улыбками. Только тогда речь шла о двушке в центре, а здесь — о заводах, о наследстве, о том, что стоило десятилетиями копили и строили. Желание обобрать ближнего, оказывается, не зависит от масштаба. Просто чем больше, тем улыбки шире и зубы острее.

Через полчаса, затянутая в корсет, Тоня стояла перед открытым шкафом. Меланья, заглянувшая помочь, уже выложила на кровать целую гору платьев.

— Вот, барышня, это из столицы привезли, самое модное, — щебетала она, расправляя складки ярко-голубого платья с турнюром, оборками и бантами. — В таком на совет самое то, все ахнут. И розовое есть, и зелёное с вышивкой...

Тоня посмотрела на голубое. Такие наряды она видела на фотках Киры в Сферуме — модные, яркие, с подушкой на спине. И на всех этих фотках Кира делала одну и ту же уточку, складывала губы бантиком, смотрела в камеру пустыми глазами. Дура в модном платье — это та самая Кира, которую все ждут. И это была бы идеальная тактика: явиться в совет в таком наряде, подтвердить репутацию дуры, усыпить бдительность...

Она уже протянула руку, чтобы взять голубое, и вдруг замерла.

Взгляд упал на дальний угол шкафа, где висело тёмно-вишнёвое платье из тяжёлого шёлка, с высоким воротом и длинными рукавами. Без турнюра. Простое, строгое, старомодное.

— А это? — спросила она, кивнув в угол.

Меланья проследила за её взглядом и всплеснула руками:

— Барышня, это же маменьки ваше платье. Старое уже, немодное. Вон какое красивое...

— Покажи, — перебила Тоня.

Меланья неохотно сняла платье с вешалки. Ткань оказалась тяжёлой, прохладной, на ощупь — дорогой, хоть и не новой. Тоня приложила его к себе, посмотрела в зеркало. В этом платье не было ни бантов, ни оборок, ни дурацкой подушки на спине. Оно падало прямыми складками, скрывая то, что надо, и не выставляя напоказ то, что не надо. В зеркале отражалась не модница из столицы, а дочь промышленника — строгая, серьёзная. Та, кто может разбираться в делах. Та, кто провела утро в библиотеке.

Тоня вдруг поняла: если она выйдет в модном наряде, совет увидит Киру — ту самую, которую все знают. Дурную блогершу, которая только и умеет, что строить глазки. И это, конечно, хорошая тактика. Но если она выйдет в этом, старомодном, строгом — они увидят наследницу. Ту, которая не зря провела утро в библиотеке. Ту, которая, может быть, не так проста, как кажется. А наследнице, между прочим, положено разбираться в делах. Даже если она понятия не имеет, что там написано в отцовских бумагах.

— Это, — сказала она, отодвигая голубое платье. — Примеряем.

Меланья вздохнула, но спорить не стала. Корсет зашнуровали, платье село отлично. Тоня повертелась перед зеркалом — удобно, не жмёт, дышать можно.

— А турнюр? — спросила Меланья с надеждой.

— А турнюр пусть в шкафу пылится, — отрезала Тоня. — Не маленькая уже, чтобы жопой вертеть.

Меланья хихикнула, прикрывая рот ладошкой, и больше не возражала.

Тоня осталась довольна. В зеркале отражалась не Кира-уточка, а женщина, с которой будут говорить серьёзно. Даже если она сама не понимает, что ей говорят.

Она села в гостиной, крутя в руках сфер-шар, и повторяла про себя, как мантру: Степан Ильич — зелёный, магистр Инесса — жёлтый, Аристарх Викторович — красный. Запомнить. Не перепутать. И не ляпнуть лишнего. А что не умеет читать — это даже хорошо. Дуракам и положено в книжки не смотреть.

За окном стукнули копыта, заскрипели колёса. Тоня выглянула — экипаж князя подъезжал к крыльцу.

— Ну, Маринка, — прошептала она, пряча шар в карман, — держись. Сейчас начнётся.

Она поднялась, одёрнула платье, проверила декольте, пригладила волосы. В зеркале напротив отражалась молодая женщина в строгом тёмно-вишнёвом платье. Чужая, но уже почти привычная. Тоня подмигнула своему отражению, усмехнулась и пошла к двери..

ГЛАВА 6. Первое заседание

Здание Наблюдательного совета оказалось старым, но внушительным — тёмный камень, высокие окна, тяжёлая дубовая дверь с бронзовыми ручками, на которых красовались львиные морды. Тоня, глядя на них, подумала, что даже дверь здесь выглядит так, будто собирается кого-то сожрать. Внутри пахло бумагой, чернилами и тем самым неуловимым озоном, который она уже заметила на вокзале — видимо, магия тут присутствовала не только в сфер-шарах, но и в освещении, и ещё в чём-то, что щекотало ноздри.

Князь вёл её по длинному коридору, где портреты строгих мужчин в рамках сменялись дверями с табличками. Тоня на таблички старалась не смотреть — буквы всё равно не разберёт, только расстраиваться. И так настроение ни к чёрту, а тут ещё собственное невежество напоминает о себе на каждом шагу.

— Держитесь спокойно, — негромко бросил князь, не оборачиваясь. — Они не верят в вас. Для них вы — дура, которая должна выбрать мужа. Не лезьте в умные разговоры, не спорьте. Ваша задача — выглядеть милой и немного растерянной.

Тоня кивнула. Внутри всё дрожало, но она тридцать лет в архивах просидела, видала и не такие комиссии. Правда, там хоть буквы знала, а тут... Тьфу, чёрт с ними, с буквами. Она и так справится. Дура, так дура. Она к этой роли уже почти привыкла.

Коридор закончился, и князь придержал для неё дверь. Тоня переступила порог, чувствуя, как под ногами глухо стукнули каблуки по тёмному паркету.

В зале заседаний стоял длинный стол, за которым сидели пятеро. Тоня скользнула взглядом, мысленно навешивая на каждого ярлычок, как в архиве на папку с делом. Князь говорил — запоминай. Она и запоминала.

Граф Воронцов-Зарецкий, председатель. Седой, уставший, но глаза добрые, смотрит без осуждения. Таким в университете профессора бывают — те, которые студентов на пересдачу не валят, а пытаются понять, почему тот не выучил. Тоня мысленно отметила: зелёный. Безопасный.

Степан Ильич, инженер. Кряжистый, в рабочей одежде, не в сюртуке, как остальные. Борода лопатой, руки на столе — широкие, в мозолях. Смотрит оценивающе, но без злобы. Тоже зелёный, пожалуй. Или жёлтый, но со знаком плюс.

Магистр Инесса. Молодая, строгая, в тёмном платье с высоким воротником. Смотрит с любопытством, прищурившись, как кошка, которая разглядывает новую игрушку и ещё не решила, стоит ли с ней играть. Жёлтый. Будь осторожна, но не бойся.

Аристарх Викторович, управляющий логистикой. Гладкий, холёный, улыбается до ушей, но глаза холодные, бегают по сторонам, сканируют, оценивают. Руки лежат на столе расслабленно, но пальцы чуть заметно постукивают по столешнице. Тоня сразу узнала этот типаж. Такие в девяностых с улыбкой отжимали квартиры у старух. Красный. Главная опасность.

Пятый, представитель торговой гильдии. Незаметный, в сером, почти сливается со стеной. Сидит тихо, не отсвечивает. Тоня решила пока держать его в серой зоне — пусть будет фоном.

В углу, сложив руки на груди, сидел дядя Влас. Тоня мельком глянула на него: приехал раньше, хотя они с князем не мешкали. Интересно, как он умудрился? Лошадей, наверное, загнал, только пыль столбом. Рожа постная, но в глазах — предвкушение. Сейчас, мол, посмотрим, как племянница опозорится. А когда разглядел её платье, в глазах мелькнула искорка недоумения. Тоня даже не сразу поняла, в чём дело, а потом сообразила — она пришла не в модном наряде, как ожидалось, а в старом, строгом, маменькином. Дядя явно растерялся. Но быстро взял себя в руки, и лицо снова приняло постное выражение.

Князь чуть подтолкнул Тоню к столу, сам сел чуть поодаль. Не член совета, так, сопровождающее лицо. Тоня поймала себя на мысли, что князь в этой роли чувствует себя так же неловко, как она — в роли дуры. Но виду не показывает.

Граф поднялся. Произнёс положенные слова: соболезнования по случаю смерти отца, надежда, что дочь продолжит его дело. Тоня кивала с подобающим скорбным видом, опустив глаза, и краем глаза следила за остальными. Аристарх Викторович разглядывал её, как удав кролика, — медленно, с прищуром, словно прикидывал, с какого бока удобнее начать. Степан Ильич хмыкал в усы, покручивая бороду. Магистр Инесса с любопытством склонила голову, и Тоня поймала её взгляд — в нём не читалось осуждения, скорее вопрос: «И что ты, девочка, собираешься делать?»

— Итак, Кира Петровна, — граф сел и посмотрел на неё поверх очков. Очки сидели на самом кончике носа, и Тоня почему-то вспомнила профессора Яра. — Время идёт. Вы ознакомились с кандидатами? Есть ли у вас предпочтения?

Все уставились на неё. Дядя Влас в углу довольно улыбнулся, даже подался вперёд. Они ждали, что она сейчас начнёт мямлить про женихов, краснеть, опускать глаза, выбирать побогаче, поприличнее. Для них она оставалась просто сосудом, который должен выбрать мужа-руководителя. О втором пути — самостоятельном управлении — даже не вспомнили. Тоня мысленно усмехнулась. А вот отец, видимо, оказался умнее, чем о нём думают.

Она глубоко вздохнула — насколько позволял корсет. В голове мелькнуло: «Ну, Маринка, держись. Сейчас я им устрою цирк. Только цирк будет не с клоунами, а с серьёзными дядями в сюртуках».

— Я понимаю, что должна сделать выбор, — сказала она спокойно, чётко выговаривая слова, как учили на защите диссертации. — Но прежде чем решать, с кем связать жизнь, хочу понять, что́ я вообще получаю в наследство. В завещании отца есть и другой путь — самостоятельное управление. С вашего позволения, я бы хотела ознакомиться с документами и посмотреть производство. Чтобы знать, за что берусь.

Тишина стала такой плотной, что её можно резать ножом.

Члены совета переглянулись. Граф поднял бровь, и очки чуть не слетели с носа. Аристарх Викторович приоткрыл рот и забыл его закрыть — в первый раз за всё время Тоня увидела его без дежурной улыбки. Инженер Степан Ильич смотрел с недоумением, будто впервые видел эту девушку. Магистр Инесса — с живым, неподдельным интересом, даже глаза загорелись. А дядя Влас в углу перестал улыбаться и подался вперёд, вцепившись в подлокотники кресла.

Тоня сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на них с самым невинным видом, на какой была способна. Внутри же всё дрожало, но она напоминала себе: дура — это тактика. Главное — не переиграть.

Аристарх Викторович пришёл в себя первым. Улыбка снова натянулась на лицо, но теперь в ней чувствовалась фальшь, как в дешёвом вине.

— Кира Петровна, простите моё любопытство, — заворковал он, наклоняясь вперёд. — Но вы никогда не интересовались делами отца. С чего вдруг такое рвение? Не проще ли довериться одному из уважаемых кандидатов? Их ваш отец выбрал, люди проверенные, надёжные...

Тоня посмотрела на него прямо. Вспомнила тётку из соседнего отдела, которая точно так же улыбалась, когда хотела подсидеть. Та же гладкая кожа, те же бегающие глазки, та же сладкая отрава в голосе.

— Аристарх Викторович, я, может, и не интересовалась, но и полной дурой не была. — Голос прозвучал ровно, но с той самой язвинкой, от которой в девяностых такие вот тётки очередью из «калашникова» брали. — Хочу сама посмотреть, что к чему. Чтобы потом, не дай боги, не прогадать с выбором. Вы же не хотите, чтоб я ошиблась? Вдруг выберу не того, кто действительно нужен делу?

Позади неё раздался сдавленный выдох. Князь подавился воздухом. Тоня мысленно усмехнулась: он-то точно знал, какой дурой была Кира, и сейчас, наверное, пытался понять, то ли это продолжение спектакля, то ли у неё действительно крыша поехала. Но промолчал.

Аристарх Викторович моргнул. Первым. И отвёл взгляд.

Граф кашлянул, привлекая внимание.

— Хм... Кира Петровна, это... неожиданно. — Он снял очки, протёр стёкла, снова надел. — Но в завещании вашего отца действительно существует такая возможность. Если вы настаиваете...

— А пусть посмотрит, — неожиданно подал голос Степан Ильич, откидываясь на спинку стула. — Дело хозяйское. Я могу показать заводы, объяснить, что к чему. Лишним не будет.

В его голосе не слышалось насмешки — скорее любопытство. И ещё что-то, похожее на надежду. Тоня кивнула ему благодарно.

Дядя Влас не выдержал. Он вскочил с места, едва не опрокинув стул.

— Это всё пустая трата времени! — выпалил он, размахивая руками. — Она должна выбирать жениха, а не в бумагах копаться! Что она понимает в делах? Девчонка! Ей бы замуж, детей рожать, а не...

Граф строго посмотрел на него, и голос его прозвучал твёрдо, без тени добродушия:

— Влас Ильич, вы здесь наблюдатель. Не мешайте.

Дядя замолчал, но сверлил Тоню взглядом, полным злобы. Та сделала вид, что не заметила. «Ничего, — подумала она, — мы ещё посмотрим».

Магистр Инесса подала голос, и Тоня удивилась — она думала, эта молодая женщина будет молчать, как и тот, серый, в углу.

— Можно, я тоже кое-что уточню? — спросила она, чуть склонив голову. — Профессор Яр рассказывал, что вы ему тут, походя, идею интересную подали. Про угол атаки. Он после этого из лаборатории не вылезает.

Тоня скромно опустила глаза, изображая стеснение. Внутри же она ликовала: новость уже разлетелась. Значит, её заметили. Значит, не зря она тогда ляпнула про угол атаки.

— Просто мысль пришла, — сказала она тихо. — Ярослав Ильич сам гений, ему только подскажи.