Тётка с багажом, или билет в молодость!

Магистр Инесса чуть прищурилась, словно взвешивала услышанное. Она явно ожидала чего-то другого — может, гордого подтверждения своей гениальности, может, подробного объяснения. А тут — «просто мысль пришла». Так отвечают либо те, кто действительно случайно наткнулся на решение, либо те, кто не хочет раскрывать карты. Магистр задумчиво кивнула, но взгляд стал ещё пристальнее.

Граф подвёл итог, и голос его звучал уже не удивлённо, а задумчиво:

— Что ж, Кира Петровна, вы нас удивили. — Он помолчал, подбирая слова, и Тоня заметила, как переглянулись члены совета. — Хорошо, мы дадим вам месяц на ознакомление. Либо вы за этот месяц покажете, что способны вникнуть в дела и управлять, либо — выбираете жениха и начинаете готовиться к свадьбе. Третьего не дано. Решайте.

Тоня кивнула, стараясь не выдать облегчения. Месяц. Целый месяц. Это не вечность, но хотя бы что-то.

— Я поняла. Я постараюсь доказать, что могу.

Члены совета зашевелились, засобирались. Степан Ильич подошёл к Тоне, протянул широкую, мозолистую ладонь.

— Заходите на заводы, Кира Петровна. Покажу всё, что есть. Посмотрите, как работаем, поговорите с мастерами.

— Спасибо, Степан Ильич, — искренне сказала Тоня. — Обязательно приду.

Аристарх Викторович задержался, подошёл к Тоне с той же елейной улыбкой, от которой у неё засосало под ложечкой.

— Надеюсь, вы оправдаете наши ожидания, Кира Петровна. — Он чуть склонил голову, и Тоня увидела, как блеснули его глаза.

— Постараюсь, — улыбнулась она в ответ.

Внутри же подумала: «Ага, сейчас. Бегу и падаю».

Князь подхватил её под локоток и вывел в коридор. Только там Тоня позволила себе выдохнуть. Ноги дрожали, в висках стучало, а корсет, казалось, сжался на пару размеров.

В экипаже она откинулась на сиденье, прикрыла глаза. Голова кружилась, но не от страха — от облегчения.

— Вы их удивили, — сказал князь. В голосе — лёд пополам с интересом. — Они не знают, что думать. Это хорошо. Плохо, что теперь за вами будут следить.

— Пусть следят, — буркнула Тоня, не открывая глаз. — Мне прятаться нечего. Я правда хочу разобраться.

— А вы разберётесь? — В голосе князя послышалось сомнение.

Тоня открыла глаза, посмотрела на него. В узких окнах экипажа мелькали улицы Звениграда, и солнце било прямо в лицо, заставляя щуриться.

— Посмотрим, — сказала она. — Месяц — это не вечность, но хоть что-то.

Экипаж подъехал к особняку. Тоня выбралась наружу, на каблуках, держась за князя. У крыльца стояла Меланья, и лицо у неё было такое, будто она съела лимон и не поняла, вкусно или нет.

— Барышня! Ну как?

Тоня усмехнулась, поправляя платье.

— Месяц, Меланья. Либо покажу себя, либо замуж.

Меланья всплеснула руками:

— Ой, барышня, да вы ж справитесь! Я в вас верю.

— Посмотрим, — Тоня шагнула в дом. — А сейчас тащи всё из кабинета отца. Бумаги, отчёты, всё, что есть.

— Сию минуту, барышня! Я ещё принесу, там много.

Меланья убежала. Тоня поднялась к себе, с трудом расстегнула платье, стянула его через голову — корсет, чтоб его, впивался в рёбра, не давая дышать. Сбросила и его, наконец вдохнула полной грудью. Натянула халат, плюхнулась в кресло. Платье матери осталось висеть на спинке стула — тёмно-вишнёвое, строгое, такое неожиданно-правильное для этого совета.

За окном медленно плыли облака, задевая верхушки старых лип. В саду кто-то перекликался с соседями, где-то вдалеке лаяла собака. День тянулся к вечеру, и тишина в доме стояла такая, что слышно было, как скрипят половицы под ногами Меланьи.

В дверь постучали, и экономка втащила кипу бумаг — стопка папок, папок, листов, исписанных мелким, чужим почерком. Поставила на стол, выдохнула.

— Вот, барышня. Я ещё принесу, в кабинете много.

— Спасибо, Меланья. Оставь. Я... посмотрю.

Меланья вышла. Тоня уставилась на бумаги. Закорючки, завитки, чёрточки. Ни одной знакомой буквы. Она по-прежнему не разбирала ничего, и никакое чудесное пробуждение памяти тела не помогало.

Она взяла верхнюю папку, открыла. Буквы плясали перед глазами, не желая складываться в слова. Тоня вздохнула, закрыла папку, положила на колени. Посмотрела в окно.

— Войнича, — сказала она себе, — за сто лет не прочитали. А ты за месяц хочешь? Дура. Настоящая дура.

Она усмехнулась собственной глупости. Усмехнулась и взяла следующую папку. Открыла. Всмотрелась в строчки. Одна буква показалась знакомой. Или нет. Тоня прищурилась, пытаясь уловить сходство. Ничего. Чужие знаки, чужой мир, чужая жизнь.

Она отложила папку, подошла к окну. Солнце клонилось к закату, от деревьев на дорожках лежали длинные синие тени. Где-то за оградой хлопнула калитка, послышались голоса — соседи возвращались с прогулки. Обычный вечер в обычном городе. Только она здесь чужая.

Тоня вернулась к столу, села, положила перед собой самую тонкую папку. Открыла. Буквы — как чужие, непонятные. Но она смотрела. Потому что надо. Потому что месяц. Потому что если она не научится читать — всё пропало.

— Ничего, — сказала она себе. — Будем смотреть картинки. Как в библиотеке. Может, со временем что-то прояснится. А пока — буду делать вид, что читаю. Для дуры и это сойдёт.

Она провела пальцем по строчке, пытаясь запомнить хотя бы одну букву. Бесполезно. Но она пробовала снова. И снова. И снова.

ГЛАВА 7. Бумаги и нежданный гость

В кабинете отца пахло старыми книгами, табаком и ещё чем-то неуловимо мужским — кожей, наверное, или дорогим одеколоном, который за долгие годы въелся в стены, как запах кофе в советскую кухню. Тоня сидела в огромном кожаном кресле, заваленном бумагами, и смотрела на стопки документов с чувством глубокой обречённости. Кресло, кстати, удобное — таким, в котором можно и работать, и спать, и помирать со скуки, и даже, наверное, рожать, если очень приспичит. Кожа старая, потрескавшаяся, но мягкая, и она приятно похрустывала при каждом движении, словно кресло рассказывало свои собственные истории.

За окном медленно плыли облака, задевая верхушки старых лип. Солнце светило в окно, и пылинки танцевали в его лучах, как мотыльки на летнем лугу. Где-то в саду перекликались птицы, и их щебетание смешивалось с далёким лаем собаки и стуком колёс проезжавшего экипажа. Тоня вздохнула , снаружи свежесть, лето, а здесь пахло... Как пахнет только в кабинетах старых профессоров, которые курили трубку и не открывали окна годами.

Всё было хорошо и замечательно, если бы не чужие буквы. Те же закорючки, что на визитке князя, что на вывесках по дороге, что в книге, которую она вчера листала в библиотеке. И хоть убей — ни одной знакомой. Память тела, вопреки всем романам Маринки, упорно отказывалась делиться знаниями Киры. И Тоне оставалось перебирать страницы. Каждая как китайская грамота — красиво, но бесполезно.

— Твою ж дивизию, — прошептала она, проводя рукой по лицу. Пальцы пахли бумагой и чернилами, а ещё почему-то ванилью — наверное, от печенья, что Меланья ставила на стол с чаем. — И как тут разбираться? Что ж за тарабарщину они тут придумали, что не понять, не расшифровать! Нет, чтобы что-то попроще, или более знакомое.

Женщина откинулась на спинку кресла, запрокидывая голову, и кожа снова скрипнула, в этот раз словно выражая солидарность. Потолок кабинета высокий, с лепниной — амурчики, цветочки, какие-то завитушки. Неожиданно подумалось, что, если долго смотреть на эту лепнину, можно свихнуться быстрее, чем от местных букв.

В дверь постучали и заглянула экономка. С подносом, на котором дымился чайник, гордо возвышалась тарелка со свежими пирожками, вместо сахара маленькая вазочка с мёдом. Мёд тёмный, густой, пах травами и почему-то дымом.

— Я чай принесла, барышня. И пирожки. Вы ж с утра не евши, только кофе хлебали. А кофе — он не еда, он так, баловство.

— Да, да, спасибо, Меланья. — Тоня отодвинула бумаги, освобождая место на столе. — Ты садись. Посиди со мной, а то я тут одна с этими — она кивнула на стопки, — скоро выть начну. Или, того хуже, заговорю с ними.

От Тони не укрылось удивление, проскользнувшее по лицу женщины. Конечно же, барышня впервые зовёт экономку в компаньонки, есть от чего обалдеть. Но та послушно присела на краешек стула, сложив руки на коленях. Тёмное в мелкий цветочек платье, передник ослепительно белый, на голове — платок, завязанный узлом на затылке. Мило, по-доброму, по-домашнему.

— Меланья, — Тоня помяла кружку в руках, подбирая слова. Кружка тёплая, с шершавой глазурью, и пахла мятой. — Что-то я себя переоценила. Глаза совсем устали, с непривычки. Столько бумаг за раз — не продохнуть, рябит всё. Поможешь мне, а? Почитаешь вслух, а я буду слушать и запоминать? Без тебя я сейчас не справлюсь. Одна я сама до вечера больше ни строчки не одолею, и останемся мы без наследства: ты без работы, а я без дома.

Тоня замолчала и только тут, когда вопрос уже вылетел, осознала, во что вляпалась. В голове похолодело, а потом жарко запульсировало: «А ты вообще читать умеешь?» Вопрос, который надо было задать раньше. Гораздо раньше. Например, до того, как вообще открывать рот.

Внутри всё оборвалось. Она представила, как Меланья сейчас смутится, опустит глаза, признается, что не обучена. И что тогда? Искать другого чтеца? Князя? Профессора? Демида? Кому она может довериться? Никому. Любая просьба о помощи — это лишние вопросы, лишние подозрения. А если князь узнает, что она не умеет читать? Он и так уже подозревает неладное. А тут такое — наследница заводов не может прочитать отчёты. Конец спектаклю.

Тоня лихорадочно прокручивала варианты, как будет выкручиваться. Притвориться, что пошутила? Сказать, что передумала? Но Меланья уже смотрит на неё, ждёт. Молчание затягивается. Каждая секунда — как вечность.

«Переспрашивать — оскорблять, — поняла Тоня. — Скажу сейчас: "А ты грамотная?" — и экономка решит, что я её за дуру держу. Что я, как те столичные штучки, смотрю на неё свысока. Обидится, замкнётся, и тогда точно ничего не вытянешь. Придётся рискнуть. Будь что будет».

Она внутренне сжалась в комок, приготовилась к самому плохому.

Но к её огромному облегчению — которое она постаралась скрыть за маской спокойствия, — экономка не просто кивнула. На её лице расцвела гордость. Выпрямилась, расправила плечи, даже платок поправила.

— Не извольте беспокоиться, барышня. Батюшка ваш, царствие ему небесное, сам меня обучил. — Голос зазвучал твёрже, почти торжественно. — Чтобы я ему помогала, бумаги разбирала. Не хотел чужих в делах своих, а свои — надёжнее.

Тоня мысленно выдохнула и тут же зашептала про себя: «Слава богу, слава богу, слава богу». Ещё секунда — и сердце выскочило бы из груди.

Экономка между тем продолжала, чуть смущаясь от собственной смелости:

— Я, барышня, хоть и не учёная, а читать-писать умею. Батюшка говорил: «Меланья, ты у меня золото, на тебе дом держится, так и грамота тебе не помеха». Обучал меня вечерами, когда дела утихали. Я и выучилась. Не шибко бойко, но читывала ему вслух не раз.

— Вот спасибо, Меланья, — выдохнула Тоня, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И батюшке моему отдельное спасибо. Видно, умнее он был, чем многие думали.

— Конечно, барышня, а вы не уж то сомневались. А что читать-то? С чего начнём?

— Давай с верхней стопки. — Тоня кивнула на самую высокую. — И поехали. Только медленно, я буду записывать.

Тоня поискала в столе и нашла почти пустой толстый ежедневник. На первых страницах — всё те же непонятные буквы местного языка, чьи-то записи, но дальше листы оказались чистыми. Отлично, можно писать. Рядом лежал карандаш — твёрдый, графитовый, с надписью на местном языке, которую Тоня, естественно, не разобрала. Но писал он хорошо, оставлял чёткие серые линии.

Меланья начала читать. Голос у неё низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой — наверное, от долгого молчания. Она читала медленно, но складно, иногда запинаясь на длинных словах и витиеватых оборотах, но тут же поправлялась и шла дальше. Тоня слушала, запоминала цифры, имена, даты.

Тоня с облегчением отметила, что даты и цифры она понимала — месяцы назывались знакомо, летоисчисление шло от Рождества Христова, а не от чего-то местного. С этим повезло.

— «Поставка угля в количестве двухсот пудов, срок — до пятнадцатого мая...» — читала экономка.

— Пудов? — переспросила Тоня, быстро строча в ежедневнике по-русски. — У них тут пуды? Ладно, бывает.

— «Согласно договору от третьего марта тысяча восемьсот восемьдесят пятого года...»

— Восемьсот восемьдесят пятого? — Тоня присвистнула. — Они что, в позапрошлом веке живут? Хотя да, по технике похоже.

Она писала, и карандаш тихо шуршал по бумаге. Буквы получались знакомые, родные, и от этого на душе становилось чуточку теплее.

Чем дальше, тем больше Тоня мрачнела. Долги, судебные тяжбы, сорванные поставки, неоплаченные счета — но ничего явно криминального. Обычная деловая рутина, просто в запущенном состоянии. Так сразу правду не найдёшь, придётся копать глубже. Но где бы взять таких людей, которые помогли бы, не вызывая подозрения?

— Меланья, а вот этот, — Тоня ткнула пальцем в имя, которое Меланья только что прочла, — Аристарх Викторович. Он часто с отцом дела вёл?

Экономка поморщилась так, будто съела недосолённый огурец, и даже передёрнула плечами:

— Этот... Ой, барышня, не любила я его. Глаза у него нехорошие. Всё улыбается, а сам как удав — смотрит и прикидывает, с какого бока удобнее укусить. Батюшка ваш с ним осторожно держался, хоть и дела вели. Приедет, бывало, сядет в это самое кресло, ногу на ногу, и молчит. А молчит — страшнее, чем говорит.

— Ещё один паукообразный, вид тарантул, — деловито хмыкнула Тоня, записывая имя крупными буквами и обводя его кружочком. — Ядовитый. Запомним.

Она быстро строчила дальше, фиксируя цифры, даты, имена. Информации много, и вся она лезла в голову, как в бездонную бочку — влезало, но не удерживалось. Правильно она решила записывать, хоть на русском. Закончив с очередной папкой, Тоня откинулась в кресле и потёрла виски.

Женщина заглянула через плечо, округлила глаза:

— Барышня, а это что за буквы? Я таких не знаю. Похоже на ворожбу какую-то.

— Шифр, — не моргнув глазом соврала Тоня, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — В институте нас учили, чтобы никто чужой не прочитал. Важные заметки. А вы, Меланья, никому не говорите, ладно? Это секрет.

Экономка понимающе кивнула, прижав палец к губам. Тоня мысленно выдохнула — пронесло.

Через пару часов даже Меланья вошла в раж, начав вдруг комментировать прочитанное, вспоминая что-то о тех событиях или людях.

— Вот это, барышня, — женщина ткнула пальцем в один из листов, — это поставка для завода. Тут написано, что детали бракованные пришли, а оплату всё равно взяли. Кто взял? Аристарх Викторович и взял, его подпись.

— А подпись его ты знаешь?

— Знаю, барышня. У меня память на такие вещи хорошая. Он всегда одну закорючку ставит — как змея извивается.

Тоня записала и это. Хихикнула про себя: тарантул ядовитый, а пишет как змея — гад на гада всё равно гад.

Внизу хлопнула дверь. Экономка выглянула в окно, и лицо её расплылось в улыбке.

— Барышня, там Демид Фёдорович приехал! С цветами! Глядите-ка, сам приехал!

Тоня поднялась, одёрнула платье. Без корсета, слава богам — она уже поняла, что дома можно расслабиться, и носила простые домашние наряды, которые нашла в шкафу. Тёмно-синее, мягкое, с длинными рукавами, без дурацких подушек и бантов. Платье пахло лавандой — Меланья, видимо, перекладывала его сушёной травой.

Она быстро глянула в зеркало — светлые волосы растрепались, серые глаза смотрели устало, но не больно, а так, с лёгкой поволокой, как после долгого дня. На лбу остался след от пальца, которым она подпирала голову — Тоня потёрла его, улыбнулась собственному отражению.

— Зови в гостиную. Я сейчас.

Она вышла в коридор, прошла по скрипучим половицам. Дом жил своей жизнью — где-то тикали часы, где-то скрипела дверь, где-то в подвале ворковал голубь. Тоня уже начинала привыкать к этим звукам, они становились родными, как шум трамвая за окном в её прошлой жизни.

Демид стоял посреди гостиной, держа в руках скромный букет полевых цветов — ромашки, васильки, колокольчики, даже несколько веточек душицы, от которых пахло мёдом и летом. Никаких тебе оранжерейных роз, никакой вычурности. При виде Тони он поклонился спокойно, без лишней суеты.

— Кира Петровна, добрый день. Простите, что без приглашения. Подумал, может, не прогоните. — Голос низкий, спокойный, без заискивания.

Тоня улыбнулась — искренне, даже не притворяясь. В этом парне чувствовалась уверенность, которая не нуждалась в громких словах. И пахло от него не дорогим одеколоном, как от князя, а чистым потом, кожей и чем-то ещё — лошадьми, наверное, или свежим сеном.

— Здравствуйте, Демид Фёдорович. Садитесь, чаю выпьем. Меланья, тащи поднос.

Но женщина и без её понуканий уже бежала впереди паровоза, и через минуту в гостиной снова появился поднос — чайный «полдник» на две персоны: заварник, чашки, блюдце с пирожками, тарелка с мёдом. Всё зазвенело, застучало, запахло мятой и выпечкой.

Демид сел, положил цветы на край стола, чуть подвинув вазу с сухоцветами. Руки у него широкие, крепкие.

— Я узнать хотел, как прошёл совет, — спокойно начал он, глядя на Тоню светлыми глазами. — Говорят, вы там всех удивили. Даже Аристарх Викторович, говорят, рот открыл и забыл закрыть.

Тоня хмыкнула, усаживаясь напротив и откидываясь на спинку дивана. Диван старый, пружинистый, и приятно пружинил под тяжестью.

— Можно и так сказать. Развеселила их, наверное. Месяц дали на ознакомление. Потом решат, гожусь я или нет.

Демид кивнул, отхлебнул чай. Чай горячий, мятный, и пар поднимался к потолку, кружился в луче солнца.

— Месяц — время достаточное, чтобы вникнуть. Если правильно использовать.

— А вы бы как использовали? — Тоня посмотрела на него с интересом, откусывая пирожок. Пирожок сдобный, с хрустящей корочкой, и таял во рту. — Экзамен, что ли, устраиваете?

Демид чуть усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки:

— Я бы начал с людей. С теми, кто на местах работает, кто реально дело знает. Бумаги — это хорошо, но бумаги можно и подделать. А люди — они либо врут, либо нет. И если с ними поговорить по-человечески, они многое расскажут. Иногда больше, чем хотят.

Тоня внутренне насторожилась. Умён, однако. И не просто умён — себе на уме. Таким в девяностых цены бы не оказалось.

— И к кому бы вы пошли?

— К мастерам. — Демид отставил чашку, положил руки на колени. — На заводе есть старики, которые ещё вашего деда помнят. Они всё про производство знают — где брак, где подмена, где воровство. Им доверять можно. Они не продажные. И, если честно, ждут, когда новая хозяйка проявит интерес.

— А вы сами, Демид Фёдорович? Вы ж на станции начальник. Откуда таких людей знаете?

Он улыбнулся открыто, без тени фальши, и эта улыбка сделала его лицо почти мальчишеским:

— Станция с заводами связана. Грузы, поставки, люди ездят. Волей-неволей всех перезнакомишь. Да и сам я из рабочих, отец на заводе всю жизнь проработал, мать на кухне в столовой. Меня там до сих пор помнят. И, знаете, не забывают.

Тоня смотрела на него и видела: простой, но не простоватый. Умный, толковый, без дураков. Таким можно доверять. В девяностых такие в начальники выбивались, а не по подворотням шлялись.

— Спасибо, Демид Фёдорович, — поблагодарила она серьёзно, глядя ему прямо в глаза. — Это дельный совет. Я подумаю. И, скорее всего, последую.

Он кивнул, отхлебнул чай. Помолчал, потом спросил осторожно, чуть наклонив голову:

— А как вы сами, Кира Петровна? Говорят, вы в поезде... неважно себя чувствовали. Я волновался, если честно.

Тоня махнула рукой, делая вид, что ничего страшного не случилось. Не рассказывать же ему про отравление и астральные путешествия.

— Жива, и ладно. А голова... пройдёт. Не в первый раз. Бывало и хуже.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и Тоня вдруг почувствовала, что этот парень видит больше, чем говорит.

— Вы сейчас другая, — заметил он негромко. — Раньше вы на меня и не смотрели. А теперь... по-человечески говорите. Изменились, повзрослели, что ли.

Тоне послышалось в его словах «поумнела», и она мысленно усмехнулась.

— Раньше я дура была, — спокойно отозвалась, пожав плечами. — Обморок, видно, мозги прочистил. Знаете, как в анекдоте: ударился головой — и поумнел. Бывает такое? Бывает. Вот у меня и случилось.

Демид улыбнулся — тепло, без тени насмешки, и в этой улыбке оказалось что-то такое, от чего у Тони кольнуло в груди.

— Ну и хорошо. Значит, не зря всё. Всё к лучшему.

Он допил чай, поставил чашку на блюдце, поднялся, поправил мундир. Мундир сидел на нём ладно, не мешком, как на профессоре, и не как на манекене, как на князе, — а по-человечески, с запасом на движение.

— Пойду я, Кира Петровна. Если что надо — зовите. Я всегда помогу. И к мастерам, если захотите, могу съездить. Познакомлю, покажу, расскажу.

— Спасибо, Демид Фёдорович. — Тоня встала, проводила его до дверей. — Я подумаю. И, скорее всего, скоро дам знать.

Когда экипаж скрылся за воротами, она вернулась в кабинет. Экономка уже убрала посуду и сидела над бумагами, терпеливо ожидая продолжения. Солнце уже клонилось к закату, и комната наполнилась золотистым светом, от которого пыль казалась искрящейся.

— Хороший он, барышня, — как бы невзначай проговорила женщина, не поднимая головы от новой кипы бумаг. — Толковый. И смотрит на вас... по-особенному. Не так, как другие.

— Знаю, — вздохнула Тоня, плюхаясь в кресло. — Ладно, давай дальше. Бумаги сами себя не прочитают, а месяц — он не резиновый.

Они продолжили. Меланья читала, Тоня записывала, иногда переспрашивая или уточняя у экономки значение незнакомых ей слов, иногда они обе замолкали, глядя в окно, где медленно угасал день.

К вечеру глаза слипались у обоих. И хотя Меланья не подавала виду, по тому как она всё же замедлилась в чтении, Тоня поняла, пора закругляться. И сославшись на свою сильную усталость, разрешила Меланье уйти. Женщина поверила и торопливо ушла, пообещав завтра «прям с петухами» продолжить помогать.

А Тоня осталась. Заскучав, через какое-то время достала сфер-шар. Тот мерцал, переливался, внутри плавали искры, словно снег в новогоднем шаре. Она уже почти привыкла к его теплу и лёгкой вибрации, как привыкают к смартфону в кармане.

Шар завибрировал — вызов от князя.

— Доброго вечера, Кира Петровна, — даже в приветствии голос, как всегда ледяной, вежливый до скрежета, — как успехи?

— Вникаю. — Тоня вздохнула. — Медленно, но вникаю. Бумаг много, глаза устают. Пришлось даже Меланью попросить читать вслух.

— Разумно. — В голосе князя послышалось что-то похожее на одобрение. — Я завтра пришлю вам список того, на что обратить внимание. И советую встретиться с профессором. Он без ума от вашей идеи, может быть полезен. И, возможно, подскажет, как разобраться в технической документации.

— Спасибо. — Князь коротко попрощался, и шар погас. — До свидания, — ответила Тоня уже погасшему шару и, откинувшись в кресле, посмотрела на стопки бумаг, на букет полевых цветов, на свои молодые руки, которые уже не казались такими чужими. Пальцы пахли карандашным грифелем и чернилами — запах её прошлой жизни.

Вспомнила Демида — спокойный взгляд, уверенные руки, ни грамма фальши. Таким мужикам можно доверять и жизнь, и дело. Вспомнила князя — холодный, как айсберг, но за ним, как за каменной стеной. И профессора — чудаковатого, рассеянного, но с горящими глазами.

— Месяц, — прошептала она. — Либо покажу себя, либо замуж. Ну уж нет, я лучше покажу.

Потом подумала о Муське — где-то там, в её мире, шерстяная наверняка уже нашла новых кормильцев и спит на чужом диване, вылизывает лапу и презрительно смотрит на чужих людей. Представила, как та дрыгает хвостом, требуя внимания.

— Да что ж твою мохнатую душу, — пробормотала Тоня. — Если бы не ты с переноской, я бы в это всё не вляпалась. Сидела бы сейчас в архиве, копалась в старых бумагах, пила чай с печеньками. А тут... заводы, женихи, заседания.

Она вздохнула, закрыла глаза и провалилась в сон — прямо в кресле, под ворохом бумаг. Голова свесилась набок, рука сжимала сфер-шар, на губах застыла полуулыбка. Снилось ей поле, васильки, и Демид, который протягивает ей букет и говорит: «Не бойтесь, Кира Петровна, я рядом». А рядом бродит Муська, ловит мышей и довольно мурлычет.

ГЛАВА 8. Профессор и тёмные дела

Утро вползло в комнату серым, каким-то выцветшим светом, словно небо решило не напрягаться и не тратить яркие краски на такой непримечательный день. Тоня открыла глаза и первым делом почувствовала, как затекла шея — так и есть, она проспала всю ночь в кресле, заваленная бумагами, которые так и не разобрала до конца.