Тётка с багажом, или билет в молодость!

— Звениград! Стоянка пятнадцать минут!

Князь сразу же рывком, но с достоинством поднялся. Поправил фрак, одёрнул манжеты, бросил взгляд в маленькое зеркальце на стене — волосы на месте, всё идеально. Протянул руку.

— Поднимайтесь. Идём.

Тоня встала, пошатнулась на каблуках и тут вцепилась и в ладонь, и в мужской локоть, как утопающая в спасательный круг.

— Господи, да как они тут ходят? Я же сейчас грохнусь мордой в ковёр, и все три жениха останутся с носом!

Глаз от пола она не отрывала, чтобы видеть, куда ставит ногу, но скрип чужих зубов услышала отчётливо. И всё же вслух князь ничего не сказал. Только рука подхватила её под локоть крепче, почти до боли.

Поезд остановился.

ГЛАВА 2. Вокзал

Перрон встретил шумом, запахом угольной гари и чем-то ещё, незнакомым, отчего слегка покалывало кожу. Вокруг царила обычная для любого железнодорожного узла суматоха. Люди сновали туда-сюда, носильщики тащили чемоданы, где-то кричал паровоз. И над всем этим возвышался старый, но ухоженный вокзал: чугунное кружево, высокие арки, фонари с мутными стёклами, которые сейчас, при ярком солнце, казались просто тёмными шарами.

Тоне отчаянно хотелось покрутить головой, разглядывая старинное великолепие, но насущные проблемы накладывали на её азарт своё вето. В вагоне их хотя бы никто не толкал. Здесь же человеческий поток нёсся со всех сторон, и если бы она по-прежнему не вцепилась в локоть князя, то в следующий бы момент реально проехалась бы носом по каменным плитам. За те несколько минут, пока они выбирались из поезда, она так и не смогла ни «вспомнить», ни заново научиться ходить на чудовищных шпильках, что сейчас красовались на её ногах. А знание названия дурацкой подушки на жопе не делало Тоню экспертом по передвижению в таком снаряжении — её всё равно заносило, и она то и дело наваливалась на князя, пытаясь удержать равновесие.

К его чести, он не давал никаких комментариев. Просто шёл рядом и терпеливо выдерживал, как его спутницу мотает из стороны в сторону.

Когда он вдруг остановился, Тоня, не успев затормозить, ткнулась носом в его плечо. Корсет снова впился под рёбра, напоминая о себе глухим удушающим обручем. Она стиснула зубы, с трудом выпрямилась, чувствуя, как предательски дрожат колени.

— А Вон они, — проговорил князь, и в голосе его проступила усталость. — Позвольте представить: Демид, начальник станции. И профессор Яр.

Тоня подняла голову. Демид оказался тем, кто шагнул вперёд первым. Молодой, красивый, в тёмно-синем мундире с блестящими пуговицами — старинная форма начальника станции, какие она видела только на старых фотографиях в архивах. Фуражка в руках, светлые глаза смотрели на «Киру» с такой надеждой, что Тоня внутренне поморщилась. Любая приязнь — лишнее внимание, а ей сейчас лучше вообще не отсвечивать.

— Кира Петровна, — Демид чуть запнулся, словно имя давалось с трудом. — Рад видеть.

Голос низкий, спокойный. Тоня кивнула. В лицо дунул ветер, влажный, с привкусом грозы, и она вдруг ощутила, как волосы щекочут шею. Чужие волосы, чужая шея, чужая жизнь. Эх!

— Простите за опоздание, — продолжил Демид, чуть склоняя голову. — С перегоном вышла заминка. Товарный состав встал на путях, пришлось перегонять ваш поезд в обход.

— На каком перегоне? — спросила Тоня, и только потом сообразила, что вопрос прозвучал слишком по-деловому. Но слова уже вылетели, и внутри всё похолодело. Спектакль, Тоня, спектакль. Ты должна быть дурой.

Демид ответил, не раздумывая:

— На седьмом, перед развилкой на старый тракт.

— Однопутный участок?

— Да.

Тоня мысленно нарисовала схему. Пальцы на локте князя чуть ослабили хватку — она поймала себя на том, что собирается сложить руки на животе, как делала всегда за разбором чертежей. Вовремя одёрнулась, снова вцепилась в чужой локоть, но взгляд Демида уже заметил это движение.

— И как долго товарный простоял до того, как его убрали? — спросила она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

— Около трёх часов. Пришлось ждать, пока из депо пригонят вспомогательный состав.

Тоня нахмурилась, перебирая в голове возможные схемы движения. Три часа. Если участок однопутный, а товарный встал на стрелке, то и вспомогательный не мог подойти с той же стороны. Значит, гнали встречным ходом от следующей станции. Но там тоже всего одна колея. Где-то в глубине сознания заскрежетали старые схемы, которые она учила ещё в аспирантуре.

— Вы что, бросили его на запасной путь и только потом пропустили пассажирский? — уточнила она, и голос вдруг стал чужим — твёрдым, въедливым.

Демид замер. Его лицо, ещё секунду назад открытое и чуть растерянное, стало осторожным. Пальцы на фуражке замерли. Ветер шевельнул выбившуюся прядь русых волос у него надо лбом.

— Так и сделали, — ответил он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Но чтобы загнать товарный на запасной, нужно было время. Мы использовали старую ветку, она ведёт прямо к депо. Но она давно не ремонтировалась, пришлось вести состав шагом.

— Старая ветка, — повторила Тоня. В голове уже выстроилась картинка: резервная линия, которой пользуются как отстойником, вместо того чтобы ввести в эксплуатацию. Она слышала такие истории от старого машиниста, который приходил к ним на кафедру. — Значит, сначала вывели товарный на неё, освободили главный путь, потом прогнали пассажирский. А товарный так и стоит на старой ветке?

— Пока да.

Она покачала головой, и внутри шевельнулось что-то давно забытое — азарт человека, который понимает, как должно работать, и видит, где сломано.

— А почему не прогнали его сразу в депо? Там же ремонт, диагностика. Или вы не знали, что двигатель барахлит?

— Знали, — голос стал жёстче. — Но депо перегружено, очередь на ремонт — месяц. Пока состав стоял, мы хоть груз обернули.

Тоня присвистнула про себя. Месяц. Система, в которой техника разваливается, а чинить её негде. Она такие отчёты в архивах разбирала — и всегда удивлялась, как это вообще не развалилось всё к чертям. Только сейчас вместо старых пожелтевших страниц перед ней стоял живой человек с напряжённым лицом и светлыми глазами, которые смотрели на неё с чем-то новым — не с надеждой, с настороженным уважением.

— Месяц — это много, — сказала она вслух. — А за это время двигатель мог клинануть где угодно. Даже на подъёме. Или на мосту. Вы бы тогда не три часа стояли.

Демид молчал. Только желваки заходили на скулах. Пальцы снова задвигались по фуражке, и Тоня вдруг заметила, какие у него руки — широкие, в мозолях, с чёткими выступающими венами. Руки человека, который привык не только отдавать приказы, но и работать.

— Вы... вы разбираетесь? — спросил он тихо.

Тоня чуть не ответила «немного», но вовремя прикусила язык. «Немного» — это она так, для протокола. На самом деле она эти схемы, эти правила, эти аварии знала по диссертации, которую защитила пятнадцать лет назад. А до того — по книжкам, которыми в детстве зачитывалась о паровозах и железных дорогах.

— Читала, — выдохнула она, наконец сообразив, что только что чуть не похоронила карьеру Киры-дуры. — В институте. Кажется...

Сзади кашлянули. Тоня обернулась.

Профессор, который до сих пор стоял чуть поодаль, вдруг шагнул вперёд, теребя край длинного сюртука, что сидел на нём мешком. От него пахло старыми книгами, чернилами и почему-то мятой. Лысеющая голова, круглые очки, рыжеватые остатки волос, торчащие в стороны. Парадный наряд явно был ему не по размеру, и профессор то и дело поправлял воротник, который норовил наехать на уши. Но глаза за стёклами смотрели остро, с живым, нетерпеливым блеском.

— Вы говорите о старой ветке, — голос у него оказался высокий, слегка скрипучий, но в нём чувствовалось живое нетерпение. — А ведь это наша проблема. Если бы мы могли восстановить её до депо, то разгрузили бы узел и не гоняли бы составы в объезд. Но двигатели...

— Двигатели, — перебила Тоня, поворачиваясь к ним. Корсет снова впился в рёбра, и она невольно выдохнула сквозь зубы. — У вас что, все старые?

Профессор словно только этого и ждал. Вспыхнул, поправил очки, которые съехали на нос, и выпалил:

— Старые! Но у нас есть новые разработки! Теоретически — они сокращают износ в два раза. Но практика... — он махнул рукой, и широкий рукав сюртука хлопнул по воздуху. — Не работают. Не хватает мощности, угол лопастей подобран неправильно...

— Угол лопастей? — переспросила Тоня, и в голове что-то щёлкнуло. Она вспомнила старые чертежи, которые разбирала с научным руководителем. Тогда ещё смеялась, что это никому не пригодится. — Вы пробовали изменять угол атаки?

Профессор замер. Его лицо, ещё секунду назад взволнованное, вдруг стало сосредоточенным, почти хищным. Он сдвинул очки на лоб, и без них глаза его казались огромными, лихорадочно блестящими.

— Угол атаки? — повторил он медленно. — Вы... вы знаете, что это такое?

— В институте читала, — пробормотала Тоня, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она сказала лишнее, теперь поздно, но продолжала говорить, уже на автопилоте: — В старых записях. Если пар подаётся под другим углом, он создаёт большее давление на лопасти. Соответственно, КПД растёт.

Профессор открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл, собираясь спорить — видно, привычка учёного. Но вдруг замолчал. Задумался. Глаза его стали квадратными. Сюртук съехал с плеча, но он не заметил, застыв с поднятой рукой.

— Это это же — Он схватился за голову, взъерошив редкие волосы. — Я думал об этом! Но не проверял! Надо срочно считать!

Он развернулся и чуть не побежал, бормоча под нос цифры, споткнулся, даже не заметил. Про попрощаться не вспомнил. Сюртук развевался за ним, как знамя.

Наступила тишина. Демид смотрел на Тоню с нескрываемым потрясением. Князь, стоявший рядом, медленно повернул голову. В его взгляде лёд смешался с острым любопытством — так смотрят на внезапно заговорившую куклу, пытаясь понять, что сломалось в механизме. Ветер стих, и на перроне на миг стало тише — разъехавшиеся пассажиры уже покинули платформу, но в отдалении всё так же гудела толпа у выхода.

— Кира, — сказал князь негромко, с той самой вежливостью, от которой у Тони зубы сводило. — Вы меня удивляете. Я, признаться, не знал, что вы в институте интересовались магомеханикой.

Тоня мысленно выругалась. Князь явно заподозрил неладное. Дура Кира в жизни бы не знала про угол атаки и уж точно не стала бы сыпать техническими терминами на перроне. Значит, надо срочно придумать правдоподобное объяснение. Она лихорадочно перебирала варианты, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Хорошо хоть в ярком дневном свете это не так заметно.

— Ну, так вышло, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Может, отец что в детстве рассказывал, а тут после вчерашнего всё в голове перепуталось...

Князь поднял бровь, но спорить не стал. Только желваки на скулах снова заходили. Он кивнул Демиду:

— Нам пора. Кира Петровна устала с дороги. До встречи.

Тоня тоже кивнула.

— Спасибо, что встретили.

Демид поклонился, и в этом поклоне было что-то новое — не только вежливость, но и осторожный интерес. Он хотел что-то сказать, но князь уже увлёк Тоню к выходу с перрона. Его пальцы вцепились в её локоть крепче, чем нужно, но она не сопротивлялась.

На привокзальной площади толпились экипажи, носильщики, извозчики. Пахло лошадьми, дешёвым табаком и горячим маслом. И несколько машин — Тоня аж голову вывернула, провожая взглядом одну из них. Похожа на старый «рено», только без выхлопной трубы и с какими-то мерцающими значками на капоте.

— Ваша машина у отца осталась, — сухо заметил князь, проследив за её взглядом. — В гараже особняка. Если не разучились водить.

Есть машина — значит, будет чем уехать, если всё пойдёт совсем не так. Тоня промолчала, но запомнила.

Князь подвёл её к экипажу — самому обычному, с лошадьми, пахнущему кожей и сеном. Открыл дверцу, и Тоня попыталась забраться внутрь.

И тут же чуть не грохнулась лицом вниз.

Каблук зацепился за подножку, турнюр сзади выперло так, что она не могла согнуться, а корсет, проклятый корсет, снова впился в рёбра, не давая сделать нормальный вдох. Тоня застыла в полусогнутом положении, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Сударыня, — раздался сзади голос князя. В нём не было иронии, только усталая вежливость. — Позвольте.

Он взял её за талию — руки оказались сильными, неожиданно крепкими — и буквально впихнул внутрь, развернув так, чтобы турнюр не застрял в дверном проёме. Тоня плюхнулась на сиденье, как куль с мукой, и только чудом не заехала головой в противоположную дверцу.

— Спасибо, — выдохнула она, стараясь не смотреть на него.

Князь молча сел напротив. Экипаж тронулся, за окошком поплыли улицы Звениграда — старые дома, вывески, редкие прохожие. Где-то вдалеке снова прогудел паровоз, и Тоня вздрогнула.

Князь молчал. Тоня молчала, чувствуя, как корсет душит, как колотится сердце, как дрожат руки, которые она спрятала в складках платья. Но долго выдерживать паузу не умела.

— А ведь и правда, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, — память — штука странная. Не знала, что помню про эти лопасти, а тут вдруг всплыло. Наверно, отец когда-то рассказывал, а я и забыла.

Князь посмотрел на неё долгим взглядом. Его лицо в дневном свете казалось высеченным из камня.

— Не знал, что вы в институте вообще что-то читали, кроме записей о собственном Сферуме.

Тоня осеклась. Покусывая губу, отвернулась к окну и пробурчала недовольно, почти себе под нос:

— Хотя нет... наверно, у отца в библиотеке читала. У него там много всего.

Князь ничего не ответил. Смотрел в окно, но Тоня кожей чувствовала — краем глаза он следит за каждым её движением. В экипаже пахло его одеколоном — дорогим, горьковатым, с нотками можжевельника. И лошадьми, и старой кожей, и чем-то ещё неуловимым, от чего затылок покалывало.

«Твою ж дивизию, — мысленно выругалась она. — Этот тип вежливый, но глаз острый. Надо аккуратнее. И чтоб я ещё раз открыла рот без надобности — да ни за что».

Экипаж свернул на тихую улицу, и колёса зашуршали по гравию. Сзади послышался стук копыт — чей-то экипаж проехал мимо, где-то залаяла собака. Пахло сырой землёй и цветущим жасмином — запах пробивался даже сквозь дорожную пыль.

— Приехали, — сказал князь. — Особняк вашего отца.

Тоня посмотрела на тёмные окна, на каменные стены, на резную дверь. Ветер стих, стало тихо, только сердце всё ещё колотилось где-то в горле.

Князь вышел первым, протянул руку. Тоня выбралась из кареты, чувствуя, как подлые каблуки снова её подводят, теперь уже утопая в мелком гравии, и тихо мечтая забиться в какие-нибудь кусты и сорвать ненавистную жопную подушку. Она едва успела ухватиться за княжеский локоть и только чудом не грохнулась на колени, а то и ниже.

— Спасибо, — процедила сквозь зубы, начиная ненавидеть себя за это постоянное благодарение. Но по-другому, увы, не получалось.

Князь не ответил. Только дождался, пока она выпрямится, и тогда кивнул на ворота:

— Вы здесь не были много лет.

Тоня выдохнула, поправила декольте и подняла подбородок.

— Что ж, — сказала она вслух, чувствуя, как голос набирает твёрдость. — Пойдёмте знакомиться с моим новым домом.

ГЛАВА 3. Особняк

Солнце уже перевалило за полдень, воздух стоял плотный, нагретый, пах сухой травой и пылью. Где-то за деревьями стрекотали кузнечики, и в этом стрекоте тонул далёкий гудок паровоза. И казалось что дом спит. Но скрипнула калитка, и на дорожку выбежала женщина. Круглолицая, румяная, тёмные волосы убраны под платок, передник завязан на талии тугим узлом. Руки она вытирала о ткань — видно, отвлекли от стряпни, бросила тесто, едва услышала, что барышня приехала. А на лице застыла растерянная, счастливая улыбка, в глазах — слезинки, которые она пыталась смахнуть уголком передника.

— Барышня! Кира Петровна!

Голос звонкий, срывающийся на радость. Женщина подбежала, схватила Тоню за руки, сжала так, словно боялась, что та исчезнет. Ладони у неё оказались тёплые, шершавые, пахли мукой и свежим хлебом.

— А мы уж заждались, думали, завтра приедете, а вы вон сегодня! — щебетала она, не отпуская её рук. — Я уж и не надеялась, думала, опять что случилось, а вы

Князь наклонился к уху Тони и прошептал так тихо, чтобы слышала только она:

— Меланья. Экономка. Ещё ваша мать её взяла.

Выпрямился, устало потёр переносицу — дорога вымотала не только её, и сказал уже громко, для экономки:

— Кира Петровна устала с дороги. Помоги ей устроиться, а я заеду вечером, когда отдохнёт.

Меланья закивала, снова хватая Тоню под локоть. Князь ещё раз кивнул, прощаясь, и направился к своему экипажу. Тоня проводила его взглядом: спина прямая, шаг размеренный, но во всей фигуре чувствовалась усталость. Несколько часов тащить на себе пьяную дуру — с кем угодно сил не останется.

— Пойдёмте, барышня, — Меланья повела её к дому. — Я вам всё покажу, вы, верно, устали, отдохнуть надо.

Тоня подняла голову. За воротами стоял старый дом из тёмного камня, два этажа с мезонином, высокие окна, на фасаде лепнина: завитушки, какие-то символы, полустёртые временем. Сад перед ним выглядел запущенным, но всё ещё благородным: кусты сирени, старая яблоня, дорожки, заросшие травой. Ветви деревьев тянулись к солнцу, переплетались над калиткой, создавая зелёный полумрак.

И вдруг Тоня почувствовала, как внутри всё сжалось. Словно само тело отозвалось глухой тоской, чем-то давним, забытым, но всё ещё живым. «Вот дурость-то, — раздражённо возмутилась она. — Отвали! Поздно страдать, а я тут вообще никто». Она одёрнула рукав, поправила съехавшую прядь и строго напомнила себе: спектакль, Кира — дура. Никакой жалости, никаких посторонних чувств. Только роль.

— Кстати, я распорядился, — ворвался в её мысли голос князя, — ваши вещи доставят позже, отдельным экипажем.

Тоня кивнула, даже не сразу сообразив, о чём он. Вещи. Чужие вещи, чужая жизнь. Упомнить бы всё.

Калитка скрипнула, и на дорожку выбежала женщина. Круглолицая, румяная, тёмные волосы убраны под платок, передник завязан на талии тугим узлом. Руки она вытирала о ткань — видно, отвлекли от стряпни, бросила тесто, едва услышала, что барышня приехала. А на лице застыла растерянная, счастливая улыбка, в глазах — слезинки, которые она пыталась смахнуть уголком передника.

— Барышня! Кира Петровна!

Голос звонкий, срывающийся на радость. Женщина подбежала, схватила Тоню за руки, сжала так, словно боялась, что та исчезнет. Ладони у неё оказались тёплые, шершавые, пахли мукой и свежим хлебом.

— А мы уж заждались, думали, завтра приедете, а вы вон сегодня! — щебетала она, не отпуская её рук. — Я уж и не надеялась, думала, опять что случилось, а вы

Князь наклонился к уху Тони и прошептал так тихо, чтобы слышала только она:

— Меланья. Экономка. Ещё ваша мать её взяла.

Выпрямился, устало потёр переносицу — дорога вымотала не только её, и сказал уже громко, для экономки:

— Кира Петровна устала с дороги. Помоги ей устроиться, а я заеду вечером, когда отдохнёт.

Меланья закивала, снова хватая Тоню под локоть. Князь ещё раз кивнул, прощаясь, и направился к своему экипажу. Тоня проводила его взглядом: спина прямая, шаг размеренный, но во всей фигуре чувствовалась усталость. Несколько часов тащить на себе пьяную дуру — с кем угодно сил не останется.

— Пойдёмте, барышня, — Меланья повела её к дому. — Я вам всё покажу, вы, верно, устали, отдохнуть надо.

В доме царила прохлада. Пахло старым деревом, воском и чуть сыростью — окна были открыты, сквозняк гулял по коридорам, но в углах всё равно чувствовалась долгая запертость. Видно, парадные комнаты давно не топили, зачем греть пустые залы? Меланья, наверное, обитала в своей каморке, топила там, а остальное стояло нетронутым.

Прихожая оказалась высокой, с дубовой лестницей на второй этаж, стены увешаны портретами. Строгие лица в рамках, чёрные сюртуки, тёмные платья. Тоня мельком взглянула на них — судя по всему, предки Вересовых. Кира похожа на кого-то из них? Может быть, на ту женщину в кружевном чепце? Время стёрло черты, но что-то общее угадывалось.

Меланья повела её дальше, приговаривая: «А здесь гостиная, тут столовая, а вот кабинет батюшки» Она показывала комнаты так, словно Кира видела их впервые, и Тоня поняла: экономка просто радуется, суетится, хочет угодить. Кира прожила здесь почти шестнадцать лет, но Меланья, видно, не ждала, что барышня всё помнит после столичной жизни. Да и правильно — не помнит. Тоня-то и подавно.

— Библиотека? — переспросила Тоня, когда Меланья, распахнув очередную дверь, с пафосом произнесла: «А это батюшкино любимое место».

— Да, барышня, — Меланья посторонилась, пропуская её вперёд. — Он здесь днями пропадал. Бывало, сидит до ночи, только перо скрипит.

Тоня шагнула через порог.

Комната оказалась огромной, с высокими стеллажами до потолка. Книги в кожаных переплётах, с золотым тиснением, стояли ровными рядами, корешки тускло поблёскивали в лучах, пробивавшихся сквозь высокие окна. Тяжёлые шторы откинуты, свет падал на длинный стол, заваленный бумагами, чертежами, раскрытыми фолиантами. Пахло здесь по-другому: не пылью и тленом, а бумагой, временем, чем-то ещё — теплом, что ли, или покоем. Солнечные зайчики прыгали по полу, высвечивали толстые корешки энциклопедий, стопки писчей бумаги, чернильницу с высохшими чернилами.

Тоня шагнула внутрь — и про всё забыла. Про корсет, который снова впился в рёбра, когда она сделала лишнее движение. Про каблуки, что скользили по натёртому паркету. Про турнюр, который сейчас точно за что-то зацепился бы, если бы она обернулась. Она прошла вдоль стеллажей, проводя рукой по корешкам, чувствуя пальцами тиснёную кожу, шершавую ткань, гладкое дерево. Взяла с полки первый попавшийся томик — пухлый, в зелёном переплёте, с выцветшими буквами на корешке. Открыла, вдохнула запах старой бумаги, чуть сладковатый, чуть горьковатый. Страницы пожелтели, но буквы держались крепко.

Её место. Её, не Кирино. Такое знакомое, такое родное, что на миг показалось — она сейчас развернёт чертежи, усядется поудобнее, и пойдёт работа.

— Я потом сюда приду, — сказала она, с трудом отрываясь от книг, возвращая томик на место. — Обязательно.

— Конечно, барышня, — закивала Меланья, и в её голосе Тоня уловила что-то похожее на умиление. — А теперь пойдёмте, я вам комнату покажу. Вам отдохнуть надобно.

Комната Киры оказалась на втором этаже. Меланья поднялась впереди, придерживая перила, пропуская Тоню вперёд. Длинный коридор, стены оклеены обоями в мелкий цветочек, на полу — дорожка, прибитая медными гвоздями. В конце — дверь с бронзовой ручкой.

— Вот здесь, барышня, — Меланья распахнула её.

Большая, светлая комната с видом на сад. Кровать с балдахином, застеленная свежим бельём, туалетный столик с зеркалом в резной раме, платяной шкаф. В углу — изящная ширма, за которой, как выяснилось позже, скрывалась ванна. Но водопровода в доме не было, воду носили из колодца, грели на кухне и поднимали наверх в кувшинах.

Всё убрано, чехлы сняты, на подоконнике — букет полевых цветов в глиняном кувшине. Ромашки, васильки, колокольчики. Тоня невольно улыбнулась.

— Вы уж простите, барышня, — Меланья засуетилась, подошла к кровати, стряхнула с покрывала невидимые пылинки, расправила складки, которые и так лежали ровно, поправила занавеску на окне. — Я думала, вы завтра, а вы вон сегодня. Не успела как следует, только самое главное.

— Всё отлично, Меланья, — Тоня огляделась. Чисто, уютно, пахнет травами. — Спасибо.

— Ох, барышня, давайте я вам помогу разоблачиться? — Меланья уже тянулась к шнуровке, ловко распуская узлы. — Наряд-то какой красивый, столичная мода, видать. Только тяжелый, поди. Я уж и не знаю, как вы в таком ездите.

Тоня почувствовала в её голосе не осуждение, а скорее восхищение — вон как барышня одета, не чета здешним. И от этого на душе стало чуть легче.

— Ох, Меланья, ты даже не представляешь, — выдохнула она, чувствуя, как с каждым ослабленным шнурком возвращается дыхание.

Экономка действовала быстро и умело: расшнуровала корсет, помогла снять платье, подала мягкий халат из тёплой шерсти. Тоня вздохнула полной грудью, ощущая, как расправляются лёгкие, как перестаёт ныть поясница, как возвращается способность думать о чём-то, кроме собственного неудобства.

— Вот теперь хорошо, — сказала она, запахиваясь.

— Я сейчас, барышня, водичку принесу, умоетесь с дороги, — Меланья метнулась к двери. — А там чай пить будем, пирожки с капустой, с утра напекла. Вы в дороге-то ели хоть что?

Тоня чуть не брякнула, что в дороге Кире точно не до еды было, но вовремя прикусила язык, чтобы себя не выдать. Кивнула:

— Спасибо, Меланья. Перекусила немного.