Тётка с багажом, или билет в молодость!

Экономка вернулась с большим глиняным кувшином, поставила его на туалетный столик. Тоня плескала воду в лицо, чувствуя, как прохлада смывает дорожную одурь. Вода пахла колодцем, чуть железом. Полотенце оказалось чистым, жёстким, накрахмаленным.

— А теперь я чай принесу, — Меланья выпорхнула, прихватив кувшин.

Тоня подошла к окну. Сад внизу тонул в золотистом свете, кузнечики стрекотали в траве, где-то на яблоне щебетала синица. Воздух был тёплый, ленивый, пахло яблоками и скошенной травой. Она вдруг подумала, что Меланья, наверное, лет на десять её моложе — сорок с небольшим. А выглядит старше — тяжёлая работа, заботы. Тоня в свои пятьдесят два привыкла всё делать сама, никого не просить, ни на кого не рассчитывать. А сейчас сидит в чужом доме, в чужом теле, и кто-то суетится вокруг неё, как вокруг ребёнка. И это было странно, непривычно — и до слёз приятно.

Вернулась Меланья с подносом. Расставила чайник, чашку, блюдце с пирожками, тарелку с мёдом. Села на краешек стула, глядя на Тоню счастливыми глазами. Пальцы её нервно перебирали край передника.

Тоня откусила пирожок — действительно вкусный, сдобный, с хрустящей корочкой. Пожевала, запила чаем, а потом спросила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Меланья, а отец как он? Я так давно не была, даже не знаю

— Батюшка ваш, барышня, — вздохнула Меланья, — после маменьки совсем в работу ушёл. На заводе днями пропадал, дома почти не бывал. А по вечерам в библиотеку запирался, бумаги разбирал. Тяжело ему было.

— После маменьки? — переспросила Тоня, хотя внутри уже всё сжалось. — Так мама

— Умерла, барышня, — тихо сказала Меланья. — Девять лет уж. Вы тогда в столицу как раз уехали, учиться. А она вскорости и Болела долго, тяжело. Врачи не помогли.

Тоня поставила чашку, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Не её боль — нет, Кирина. Но от этого не легче. Свою мать она похоронила десять лет назад, и та боль не уходила до сих пор. А тут — человек, которого она никогда не знала, а тело помнит. И этот человек умер, пока Кира училась в столице, пока снималась в своих дурацких роликах, пока кокетничала с подписчиками.

— Я не приехала, — сказала Тоня, и в голосе её прорвалось что-то чужое, злое. — Даже не приехала. Дура.

Меланья вздрогнула.

— Батюшка не велели тревожить, барышня. Сказали — пусть учится, не надо ей.

— А мама? — Тоня посмотрела на неё в упор. — Она что говорила? Ну, до того, как...

Меланья опустила глаза, теребя передник.

— Писала вам, барышня. Письма. Долго ждала. А потом уже сил не стало.

Тоня закрыла глаза. Перед внутренним взором встала другая женщина — её собственная мать, такая же тихая, такая же спокойная. И тоже не успела. Тоже не приехала вовремя, потому что работа, потому что деньги, потому что казалось — успеется. Итог один — пустота.

— Дура, — повторила она, и на этот раз слово относилось и к Кире, и к ней самой.

Меланья сидела молча, боясь пошевелиться. Тоня открыла глаза, посмотрела на экономку — испуганную, растерянную, не понимающую, чем обидела барышню.

— Прости, Меланья, — сказала она. — Не сердись. Я это я виновата, а не ты.

— Да что вы, барышня, — экономка замотала головой. — Вам и без того тяжело.

Тоня отпила чай, пытаясь унять дрожь в руках. Крепкий, с травами, чуть горчит. Пирожок застрял в горле.

— А отец? — спросила она. — Он так и не не женился больше?

— Нет, барышня. Всё один. По заводам, по бумагам. Да в библиотеке. — Меланья помолчала, потом добавила осторожно: — И вам писал, барышня. Регулярно. Только вы не отвечали.

Тоня кивнула. Ещё одна вина, не её, но теперь ей расплачиваться.

Она допила чай, поставила чашку на поднос. Меланья поднялась, собирая посуду, но Тоня жестом остановила её:

— Посиди ещё немного. Расскажи, как тут всё устроено. Я столько лет не была, боюсь, заблужусь.

Меланья снова опустилась на стул, руки её замерли на коленях.

— Да что ж тут рассказывать, барышня Комнаты вы все видели. Спальня ваша, кабинет, гостиная. Библиотека внизу. Вода на кухне, я скажу, когда нагреется. Бельё в комоде, платья в шкафу. Ваши вещи, что из столицы привезут, я разберу и положу, как велите.

Тоня кивнула, запоминая. Потом, чуть помедлив, спросила:

— А как тут с удобствами? В поезде был унитаз, а здесь я, честно говоря, даже не припомню

Меланья поняла сразу, лицо её стало чуть смущённым, но она ответила спокойно, по-деловому:

— У вас в комнате, барышня, за ширмой есть ночной горшок. Фарфоровый, чистый, я сегодня ставила. Утром я приду, заберу. А если ночью понадобится — вы сами, барышня, не впервой.

Тоня мысленно присвистнула. Ну да, сама, конечно. Что ж она, не справится? Просто в поезде был нормальный унитаз с кнопкой, а тут — фарфоровая красота. Она вспомнила свою дачу, где туалет на улице, и подумала, что фарфоровый горшок в комнате — это даже роскошь по сравнению с тем, что было у её бабушки.

— Спасибо, Меланья. Я разберусь, — сказала она твёрдо, чтобы экономка не вздумала предлагать ночную помощь.

Меланья кивнула, улыбнулась:

— Ну и ладно, барышня. Вы уж не стесняйтесь, я здесь для того и есть.

— Я не стесняюсь, — соврала Тоня, чувствуя, что снова краснеет. — Просто привыкаю.

— Привыкнете, барышня, — Меланья поднялась, подхватывая поднос. — Всё у вас будет хорошо, барышня. Отдыхайте. Как князь приедет, я вас позову.

— Спасибо, Меланья. - Пробормотала Тоня, глядя ей вслед. Экономка вышла, тихо прикрыв дверь. А Тоня, в шкуре Киры, осталась одна.

«Всё у вас будет хорошо» — это Меланье-то всё хорошо, да просто. Ей же, Тоне, ещё разбираться и разбираться. Но хотя бы с самым насущным вопросом прояснили.

Она встала, прошлась по комнате, подошла к ширме, заглянула — там действительно стоял фарфоровый горшок с крышкой, расписанный синими цветочками. Рядом — маленький кувшин с водой и полотенце. Всё чинно, благородно, даже как-то уютно. Тоня хмыкнула: вот тебе и барские хоромы. В поезде — унитаз с кнопкой, здесь — фарфоровая красота. Но главное, что есть, и не на улице.

Она вернулась к зеркалу. Светлые волосы растрепаны, серые глаза смотрят устало, под ними залегли тени. Чужое лицо, чужое тело. Но внутри — она, Тоня, тётка из девяностых, которая видела и не такое. Которая старше Меланьи, но сейчас чувствует себя почти ребёнком — потому что кто-то налил ей чаю, накормил пирожками, пожалел. Потому что кто-то умер, и теперь это её вина. И потому что теперь её самое главное приключение в этом мире — это разобраться, куда ходить по нужде, и не перепутать горшок с кувшином для умывания.

— Маринка, — прошептала она, глядя на своё отражение. — Ты рассказывала, в твоих книжках героини на балах танцуют да за королевичей замуж выходят. А я тут сижу, узнаю, что моя новая мать померла, и не могу даже заплакать как следует, потому что плакать-то не о ком. О своей — плакала, о чужой — нет. А тело помнит, и от этого тошно. И при этом я ещё переживаю, как тут в туалет ходить, и радуюсь, что не на улицу. Вот тебе и попаданка, блин.

Она усмехнулась своему отражению, и на этот раз усмешка вышла чуть веселее.

— А ты, шерстяная, — сказала она тихо, подумав о Муське, — точно бы тут обжилась. Свежий воздух, мыши, красота. Всё лучше, чем под поезд лезть. А я из-за тебя и вляпалась. Ну, спасибо, удружила. Сиди теперь тут, разбирайся с завещанием, женихами, да горшок фарфоровый рассматривай.

Она подошла к окну. Сад тонул в золотистом свете, кузнечики стрекотали в траве, от яблонь тянулись длинные тени. День клонился к вечеру, солнце уже не пекло, а мягко светило сквозь листву. Где-то залаяла собака, потом стихла. В доме было тихо, тепло, уютно. Где-то внизу возилась Меланья, слышался звон посуды, потом стихло.

Тоня присела на край кровати, провела рукой по покрывалу. Ткань оказалась плотной, прохладной, пахла лавандой. Она взглянула на часы — небольшие, настольные, с фарфоровым циферблатом. Стрелки показывали пятый час. Князь обещал приехать вечером. Значит, есть ещё время.

Она вспомнила про книги. Та, которую она взяла в библиотеке, так и лежала на столике, где Тоня её оставила, собираясь в ванную. Она подошла, взяла томик, села в кресло у окна. Кожаный переплёт, тиснёные буквы, которые она не разобрала. Но картинки были красивые — чертежи, схемы, портреты строгих людей в париках.

Тоня открыла книгу наугад, в середину.

И замерла.

Страница была исписана мелким, изящным почерком. Буквы вились, загибались, образовывали слова, которые она не понимала. Совсем. Ни одной знакомой, даже отдалённо похожей. Тоня перевернула страницу. То же самое.

— Ах ты ж, — пробормотала она, припоминая. — Ну да, конечно. Манускрипт Войнича.

Она даже усмехнулась. В её прошлой жизни было несколько таких загадочных текстов — средневековые рукописи, которые никто не мог расшифровать. Может, ей попался именно такой? Старинный, технический, с устаревшими символами? Или вообще не книга, а какие-то чертежи с пометками на специальном языке?

Тоня закрыла томик, посмотрела на корешок. Нет, выглядит как обычная книга. Но мало ли.

Она встала, вышла в коридор, спустилась в библиотеку. В полумраке огромного зала стеллажи уходили вверх, к потолку. Тоня подошла к первому попавшемуся, наугад вытянула другой фолиант — поменьше, в тёмно-зелёном переплёте. Открыла. Те же закорючки, те же петли, завитки, чёрточки. Ничего.

Третья книга — та же история. Четвёртая. Пятая.

Тоня остановилась у стеллажа, прижимая к груди последнюю взятую — какую-то тонкую брошюру с потрёпанным корешком, явно много раз читанную. И в ней — те же самые непонятные знаки.

Она медленно опустилась на край стола, заваленного бумагами. В голове крутилось: «Я историк. Я тридцать лет в архивах просидела. Я знаю древнерусский, латынь, немецкий, французский, могу разобрать греческий. А тут — ничего. Даже алфавита не знаю».

Она подняла глаза на стеллажи. Тысячи книг. И все они молчали.

— Ну что ж, — сказала она себе, и голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Дура, так дура. Я и собиралась ею прикидываться. Теперь хоть врать не придётся.

Она усмехнулась, но усмешка вышла горьковатой. Провела пальцами по корешкам ближайших книг — кожа, ткань, тиснёные буквы, которые ничего не говорили. Её тактика была выбрана верно: дура не должна уметь читать. Дура не должна разбираться в технике. Дура должна только красиво улыбаться и кокетничать с женихами.

— А я, выходит, на роль идеально подхожу, — пробормотала она, беря с собой ту самую первую книгу — с красивыми чертежами. — Буду картинки рассматривать. Тоже дело.

Она вернулась в комнату, положила книгу на столик. В зеркале напротив отражалась молодая женщина с серыми глазами и накрашенными губами. Тоня подмигнула своему отражению.

— Ну что, Антонина, — сказала она. — Придётся тебе и правда стать дурой. Или хотя бы очень хорошо её изображать. Разницы, по сути, никакой.

Она ещё постояла у зеркала, разглядывая чужое лицо, и вдруг почувствовала, что организм после дороги требует самого простого и земного. Вздохнула, оглянулась на ширму в углу. Меланья говорила, там всё есть.

Тоня подошла к ширме, заглянула — там действительно стоял фарфоровый горшок с крышкой, расписанный синими цветочками. Рядом — маленький кувшин с водой и полотенце. Всё чинно, благородно, даже как-то уютно.

— Ну, здравствуй, цивилизация, — пробормотала она, присаживаясь. — В поезде был унитаз с кнопкой, здесь — фарфоровая красота. Но главное, что есть, и не на улицу.

Закончив дела, она вылила воду из кувшина, нашла чистую тряпицу, вытерла руки. Всё, теперь можно и к князю выходить, если что.

Она вернулась к окну, села в кресло, вытянув ноги. Мысли крутились, наваливались одна на другую: мать Киры, которую она никогда не знала и уже оплакивать не умеет; отец, оставшийся в библиотеке с бумагами и непрочитанными письмами; князь, вежливый до скрежета, но с острым взглядом; Меланья — добрая, суетливая, своя. И библиотека. И горшок с цветочками.

Последнее почему-то вылезло на первое место. Тоня хмыкнула. Ну да, конечно. Из всего этого набора сейчас реальнее всего — фарфоровый горшок, на котором она только что сидела. Библиотека — завтра. Князь — вечером. Женихи, совет, дядюшка с кузиной — вообще когда-нибудь потом. А вот горшок — он здесь, он сейчас, он с цветочками. И это, между прочим, уже достижение: не на улицу бегать.

— Ладно, — сказала она себе, поднимаясь. — Влипла ты по-крупному. Всё чужое: лицо, тело, дом, даже книги теперь не твои. Но библиотека здесь — загляденье, Меланья — своя, князь — пока на моей стороне, хоть и держать ухо востро. А главное — горшок фарфоровый с цветочками на месте, и это уже победа. Так что не ной, а работай. Сначала дела — разобраться, что к чему, потом — совесть. А пока — причесаться и встречать князя.

Она подошла к туалетному столику, взяла гребень, начала расчёсывать спутанные волосы. Движения были неуверенными, непривычными — чужая голова, чужие волосы, но руки постепенно запоминали. В зеркале напротив отражалась молодая женщина с серыми глазами, и Тоня смотрела на неё, стараясь запомнить каждую черту. Это лицо теперь её. И ей с ним жить. И читать на этом языке она, может, когда-нибудь научится. А пока — дура так дура.

ГЛАВА 4. Вечер с князем

За окном давно стемнело. В комнате горел магический светильник — мягкий, ровный свет, без копоти и запаха. Тоня сидела в кресле, закутавшись в халат поверх ночной рубахи, и листала книгу, которую принесла из библиотеки. Картинки были красивые — чертежи, схемы, портреты строгих людей в париках. Буквы она по-прежнему не разбирала, но хотя бы смотрела, привыкала. Бесполезное занятие, конечно, но лучше, чем сидеть и гадать, с чего начнёт князь. И потом — дуре и положено в книжки смотреть, не читая.

Мысли крутились: князь говорил, что приедет вечером. Сказал — и уехал. Что у него за манера — бросать такие заявления и исчезать? Или это у всех аристократов так принято — сначала обозначить намерение, а потом заставить нервничать неизвестностью? Тоня вздохнула. В конце концов, она же историк, а не шпионка, но роль дуры, оказывается, требует не меньше актёрского мастерства. Особенно когда партнёр по сцене смотрит так, будто каждую секунду ждёт, что ты сорвёшь голос и начнёшь петь арию из оперетты. А ещё теперь выяснилось, что она не умеет читать. Это, конечно, упрощает задачу: дура и есть дура, притворяться не надо.

В дверь постучали.

— Барышня, — заглянула Меланья, — князь приехали.

Тоня отложила книгу. Поправила халат — нет, в таком нельзя. Мало ли, князь воспримет как намёк или, наоборот, как оскорбление приличий. Она открыла шкаф, нашла что-то вроде домашнего платья — без корсета и без наджопника, мягкое, тёмно-синее, с длинными рукавами и высокой горловиной. Натянула поверх рубахи, пригладила волосы перед зеркалом. Отражение показалось почти приличным. Насколько может быть прилична пятидесятидвухлетняя тётка в теле молодой блогерши, которая к тому же не умеет читать на местном языке.

— Сойдёт, — буркнула себе под нос и вышла, мысленно добавив: «А не сойдёт — пусть идёт в баню, у них тут, говорят, по-чёрному топят».

Князь сидел в кресле у камина. Перед ним на столике дымилась чашка чая, на блюдце лежало печенье, нетронутое. При виде Тони он поднялся, чуть склонил голову. В полумраке комнаты его лицо казалось высеченным из камня — и таким же холодным.

— Добрый вечер. — Голос ледяной, вежливый до скрежета. — Как вы себя чувствуете?

— Лучше, — ответила Тоня, усаживаясь напротив. Кресло оказалось глубже, чем она ожидала, и она чуть не провалилась в него. Удержалась на краю, приняла позу поскромнее. — Голова всё ещё тяжёлая, но уже не раскалывается.

— Рад слышать. — Князь помолчал, разглядывая её. Взгляд скользнул по лицу, по рукам, по платью, и Тоня вдруг заподозрила, что её домашний наряд оценили и, кажется, одобрили. — Помнится, матушка рассказывала: после сильных запоев память может возвращаться неделями. Иногда отдельные куски уходят навсегда.

— Надеюсь, не все, — осторожно сказала Тоня. «А то, что не все, — это я уже знаю. Я вообще ничего не помню, даже буквы».

Князь чуть приподнял бровь, но комментировать не стал. Перешёл к делу, и Тоня мысленно перевела дух. Ледяная вежливость лучше пристального допроса.

— Завтра в полдень первое заседание Наблюдательного совета. Я буду рядом, но говорить придётся вам. Позвольте напомнить, кто есть кто.

Он снова перечислил членов совета — сухо, по пунктам, как по писаному. Тоня слушала внимательнее, чем на любой лекции. Живыми с этого бала их возможно не выпустят, а значит, нужно играть роль до конца. Она мысленно раскрашивала каждого в свой цвет: инженер Степан Ильич — зелёный, безопасный, видел Киру ребёнком, вряд ли помнит; магистр Инесса — жёлтый, могла пересекаться на светских мероприятиях, будь осторожна; Аристарх Викторович — красный, главная опасность. Бывал у отца, с Кирой встречался. Та ещё змея, судя по тому, как князь скривился, произнося его имя.

— С ним будьте особенно осторожны, — закончил князь. — Может проверять.

— Поняла, — кивнула Тоня. «Проверять, значит? Ну-ну. Меня в аспирантуре так проверяли, что профессора плакали. Посмотрим, кто кого».

Князь отставил чашку, и Тоня заметила, что он так и не притронулся к чаю. Вежливость или недоверие? Скорее, привычка — эти аристократы, наверное, даже в собственном доме боятся отравиться.

— Завтра утром я сделаю вызов, напомню время.

Тоня кивнула, но по лицу её, видимо, что-то мелькнуло — князь прищурился.

— Кира Петровна, вы помните, что такое сфер-шар?

— Э-э... — Тоня замялась. В голове пронеслось: сфера — это круглое, шар — тоже круглое, значит, что-то круглое. А что именно — неведомо. — Честно? Нет.

Князь вздохнул. Едва заметно, почти беззвучно. Но желваки на скулах снова заходили, и Тоня поняла, что её рейтинг в его глазах упал до уровня комнатной мухи.

— Я думал, такой навык у вас уж точно пропасть не мог. — Он помолчал, и в этой паузе Тоне послышалось: «Из всего, что вы забыли, именно это вы должны были помнить лучше всего». — Что ж, видимо, память пострадала серьёзнее, чем я предполагал. Где ваш сфер-шар?

— Не знаю. Наверное, в комнате.

Князь обернулся к двери, где Меланья стояла с таким видом, будто она здесь не человек, а часть интерьера.

— Меланья, будьте любезны, принесите сфер-шар Киры Петровны.

Меланья кивнула и выскользнула. Вернулась через минуту с небольшой хрустальной сферой размером с кулак. Шар матово мерцал изнутри, лежа в раскрытой сумочке-ридикюле в виде фарфоровой ракушки — чтобы не укатился и не разбился. Тоня сразу вспомнила, как её собственный телефон вечно норовит свалиться с тумбочки.

Князь взял ракушку, поставил на столик.

— Смотрите и запоминайте. — Он коснулся шара, тот засветился ярче. — Нажимаете сюда, шар активируется. Видите свечение? Теперь называете имя — моё, например.

— А если я не помню, как оно пишется? — ляпнула Тоня и тут же прикусила язык. «Дура, ты же не писать собралась, а говорить!» Но слово уже вылетело, и князь посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешались изумление и что-то похожее на отчаяние.

— Достаточно произнести вслух. Шар настроен на голос. — Он помолчал, и Тоня готова была поклясться, что сейчас он мысленно считает до десяти. — Хотя, если вы не помните, как меня зовут...

— Помню, — перебила Тоня, чувствуя, что краснеет. — Святослав Северский.

Князь чуть склонил голову. Назвал своё имя. Внутри шара поплыло изображение — пустая комната с книжными шкафами, видимо, его кабинет. Тоня отметила, что у него тоже есть библиотека. Хороший знак. У тех, у кого есть библиотеки, обычно не стреляют без предупреждения.

— Это я себе. Завтра утром я сделаю вызов. Когда шар завибрирует, просто коснётесь его и скажете «принять». — Он отодвинул ракушку к Тоне. — Попробуйте.

Тоня осторожно коснулась шара. Шар отозвался теплом, словно кот, которого гладят по спинке. Она повторила движения князя, назвала своё новое имя — внутри мелькнуло её собственное растерянное лицо.

— Получается, — сухо заметил князь. В его голосе Тоне почудилось облегчение. — Значит, не всё потеряно.

Он поднялся, и Тоня тоже встала, стараясь не опрокинуть ракушку.

— Отдыхайте. Завтра тяжёлый день. Если что-то срочное — вызывайте.

— Спасибо, — искренне сказала Тоня. И сама удивилась, как легко вырвалось это слово.

Князь чуть склонил голову и вышел. Меланья проводила его и вернулась.

— Чай ещё подогреть, барышня?

— Нет, Меланья, иди отдыхай. Я сама.

Меланья ушла, и Тоня осталась одна с шаром.

Она вертела ракушку в руках, разглядывала сферу. Та мерцала, переливалась, внутри плавали какие-то искры, словно снег в новогоднем шаре. Тоня нажала на шар — он отозвался лёгкой вибрацией, и перед глазами всплыли лица. Маленькие, движущиеся, словно живые портретики. Подписей к ним не было — только лица. Тоня вздохнула с облегчением. С этим она справится.

Она провела пальцем по воздуху — лица сменяли друг друга. Вот князь — холодный, смотрит исподлобья. Вот Демид — тот самый, с вокзала, в мундире, без фуражки, светлые глаза смотрят настороженно. Тоня задержалась на нём чуть дольше, чем на остальных, и сама себе приказала: «Не отвлекайся, тётка, не в твоём возрасте на мальчиков заглядываться».

Вот профессор Яр — на портрете он был застигнут врасплох: очки съехали на нос, волосы торчали в разные стороны, на лице застыло выражение человека, который только что отвлёкся от важного расчёта. Тоня представила, как он сидит в своём кабинете, заваленном чертежами, и забывает не только про внешний вид, но и про обед. «С таким-то учёным мужем не пропадёшь, — подумала она. — Если, конечно, он не взорвёт лабораторию».

Она перелистнула дальше. Вот девица с острым лицом и злым прищуром. Тоня пригляделась — и на мгновение замерла. Что-то знакомое мелькнуло в чертах: светлые волосы, разрез глаз, скулы. Как у неё самой. Как у Киры. «И кто это у нас?» — подумала Тоня, но ответа не нашла.

Вот холёный мужчина лет пятидесяти. И тут сходство ударило в глаза сразу: те же брови, тот же овал лица, только мужской, жёсткий, с сединой на висках. Родственник. Близкий родственник. Дядя, наверное. Влас, как его назвал князь.

Тоня вернулась к предыдущему портрету, к той острой девице. Теперь, зная, как выглядит дядя, она увидела то, что не заметила сначала: те же брови, тот же разрез глаз, те же скулы, только женские, словно их перекроили по более хитрой выкройке. Кузина Изольда, не иначе. Видала Тоня таких гадин и раньше — в университете, в архиве, в очередях за колбасой, — но эта по выражению лица казалась круче всех. На любую тварину свой мелок «Алёнка» найдётся, подумала она и смахнула портрет. Фотографии родственников испортили настроение.

Попробовала вызвать князя — коснулась его лица, шар завибрировал, но никто не ответил. Видимо, уже спал.

Тоня отложила ракушку на тумбочку, рядом с кроватью. Потом вспомнила, что в этом шаре есть ещё и Сферум — та самая местная соцсеть. Покрутила, понажимала, ткнула в иконку наугад. Перед глазами поплыли картинки. Еда. Много еды. Тоня сглотнула, но решила не отвлекаться. Провела пальцем дальше — фотки самой Киры. Вот она в обтягивающем платье, выгнувшись перед зеркалом. Вот с подружками, все делают одинаковые лица — губы бантиком, глаза в пол. Вот крупным планом эти самые губы, сложенные в трубочку.

Кое-где рядом с картинками попадались крохотные кляксы причудливой формы — круглые, с точками, с чёрточками. Тоня пригляделась и чуть не хмыкнула. Рожицы. Самые настоящие рожицы, какие она сотни раз видела в телефоне. Только здесь они были не пиксельные, а словно нарисованные тушью.

— И тут без этого не обошлось, — пробормотала она. — Смайлы, блин. Или как их тут усмешливые кляксы?

Она пролистала ещё. Кира с букетом, Кира в ресторане, Кира с бокалом. Везде одна и та же поза, один и тот же угол. На одном снимке она держала табличку с надписью — Тоня не разобрала, но по рожицам внизу поняла: что-то про «лайк» и «подписка».

— Господи, — прошептала она, разглядывая чужое лицо. — И как с этим жить? Ты ж не человек была, а рекламный щит. Или кукла.

Она смахнула картинку, и на экране появилось видео. Кира сидела перед камерой, что-то говорила, улыбалась, поправляла волосы. Голос тонкий, сюсюкающий. Тоня послушала полминуты и отключила.

— Ну и голосок, — сказала она, передёрнув плечами. — Сама себя слышишь, не боишься?

Она ещё полистала, но ничего умного или ценного не нашла. Всё та же чухня, что и на Земле: еда, цветы, своё лицо в разных ракурсах. Кира фотографировала всё подряд, но главным объектом была она сама. Тоня поймала себя на мысли, что рассматривает эти снимки как историк — с отвращением и интересом одновременно.

— Ай, — сказала она, откладывая ракушку на тумбочку. — Не могу больше. Хоть бы одно живое лицо. Хоть бы раз на кого-то другого посмотрела, кроме себя.