Пасечник. Ответы на вопросы, которые ты задаёшь себе по ночам

Старик шёл, глядя под ноги.

— Я тебе вчера сказал — я не искал. Но это не вся правда. — Он помолчал. — Я долго ехал по чужой. Завод, турбины, план, премия. Хорошая дорога, не жалуюсь. Только однажды понял: еду я по ней, а радости нет. Уважение есть, деньги есть, а тепла внутри нет. И испугался я тогда, Андрюш, не меньше твоего. Шестьдесят лет, вся жизнь по одной колее, а оказалось — не туда. Думал — поздно сворачивать. Куда мне, старику.

— И что?

— А ничего. Сел на пенсию, переехал сюда. Думал — доживать. А тут сосед, дед Семён, царствие небесное, говорит: помоги мне с пчёлами, руки уже не те. Я и пошёл — от скуки, от нечего делать. И вот на третий день стою я у улья, рамку держу, мёд пахнет, пчела гудит, солнце светит — и чувствую: вот оно. Вот это тепло, которого за тридцать лет на заводе не было. Шестьдесят лет дожил — и нашёл.

Он остановился, посмотрел на Андрея светлыми глазами.

— Так что не говори мне «поздно». Тебе тридцать восемь. Мне было шестьдесят. И то не поздно оказалось. Никогда не поздно сойти с чужой колеи. Поздно — это когда в гробу лежишь и понимаешь, что всю жизнь не туда ехал. Вот это поздно. А пока дышишь — рано. Всегда рано.

Они дошли до посёлка. У развилки Игнат остановился.

— Ты вот что. Не грузись сегодня. Я тебе много всего вывалил, переваривай потихоньку. Это не за день усваивается. Зайди вечером, чаю попьём. Завтра, может, на рынок со мной съездишь — мёд везу в райцентр. Заодно на людей посмотришь, на базар. Там тоже наука есть, своя.

Андрей кивнул. Пошёл к себе. Дома сел у окна, посмотрел на реку. В голове крутилось одно: чужая колея. Пятнадцать лет по чужой колее. Доказывал мёртвому отцу. Гнался, чтоб не отстать от людей, которых даже не уважал.

Раньше эта мысль раздавила бы его. Сейчас — нет. Потому что рядом со страшным выводом лежал другой, тихий и тёплый: ещё рано. Можно сойти. Можно расчистить свою тропку. По метру. Как вчера к реке.

Он встал, нашёл в углу палку, которую дал ему Игнат в первый день, — кривую, выструганную. Хотел было опять прислонить к косяку, потом подумал и поставил у печи, на видное место. Пусть стоит. Память о первой тропе.

«Чужая колея, — подумал он, глядя на огонь. — Я по ней приехал в тупик. Но в этот тупик, оказывается, ведёт тропа к реке. И к старику с пасекой. Может, не зря приехал. Может, по чужой дороге — да в нужное место».

Он усмехнулся этой мысли. Странная она была, нелогичная. Но в ней было тепло. То самое тихое тепло, по которому, как сказал Игнат, и узнаётся своё.

Вечером он пошёл к Игнату пить чай. И шёл не от одиночества, не от того, что некуда деться. А потому что хотел. Своим, тихим, не напоказ хотением.

Шёл по своей, уже немного протоптанной тропке — от своего крыльца к чужому, которое понемногу становилось не чужим.

Глава 7. Поездка на рынок

«Уазик» у Игната был старый, тёмно-зелёный, с брезентовым тентом и сиденьями, обтянутыми вытертым дерматином. Заводился он не с первого раза — старик долго качал ручку подсоса, что-то приговаривал мотору вполголоса, как живому, и тот наконец схватывался, чихал сизым дымом и начинал работать ровно, басовито.

Выехали затемно, в пятом часу. Андрей ещё толком не проснулся, сидел, привалившись к холодной дверце, и смотрел, как фары выхватывают из тьмы разбитую дорогу — ту самую, по которой он приехал неделю назад. Только теперь она его не пугала. В кузове, заботливо переложенные старыми одеялами, чтоб не побились, стояли ящики с мёдом — банки и баночки, тёмные и светлые, гречишные, липовые, разнотравье. Игнат собирал их сам, каждую подписал карандашом на крышке, своей рукой.

— Раз в месяц езжу, — рассказывал он, держа баранку обеими руками. — Чаще нет смысла, реже — мёд застаивается. В райцентре рынок субботний, народ съезжается со всей округи. Кто что продаёт — картошку, грибы, рыбу, мёд. Живой рынок, не магазин.

Светало медленно, неохотно. К тому времени, как они въехали в райцентр, небо было серое, низкое, и моросил мелкий дождь — не сильный, надоедливый. Городок оказался невелик: пара пятиэтажек, длинный ряд старых купеческих домов с облупленными вывесками, церковь с потемневшими куполами и площадь, на которой и располагался рынок.

Рынок гудел. Андрей не ожидал такого. После тишины посёлка эта суета оглушила его. Ряды деревянных прилавков под навесами, грузовички, легковушки с открытыми багажниками, бабки с вёдрами и корзинами прямо на земле, на расстеленной клеёнке. Кричали, торговались, зазывали. Пахло квашеной капустой, копчёной рыбой, бензином, мокрым брезентом, прелыми листьями.

Игнат подъехал к своему месту — видно, постоянному, его тут знали. Соседи по ряду закивали, поздоровались. Старик неспешно разложил товар на прилавке, поставил банки рядами, вытащил из-под сиденья весы — старые, с гирьками, чашечные, — установил их, проверил равновесие. Достал ложечки для пробы, чистую тряпицу.

— Стой рядом, — сказал он Андрею. — Смотри. Это тоже учёба.

Андрей встал рядом, поднял воротник от мороси. И стал смотреть.

Рынок жил по своим законам, жёстким и быстрым. У соседнего прилавка две женщины торговали картошкой, и одна громко, на весь ряд, переманивала покупателей от другой: «Идите ко мне, у неё гнилая, у меня отборная!» Та огрызалась. Чуть дальше мужик продавал рыбу и, как заметил Андрей, ловко подкладывал на весы что потяжелее, прикрывая сверху рыбиной получше. Кто-то с кем-то ругался из-за места. Где-то завистливо косились на чужой бойкий товар.

Андрей смотрел и узнавал. Это же его мир. В уменьшенном, грубом, обнажённом виде — но его. Те же приёмы, та же грызня, то же «перетянуть клиента», «впихнуть подпорченное под хорошим», «обвесить незаметно». Только в Москве это называлось красиво — маркетинг, конкуренция, оптимизация. А тут, на мокрой площади, без галстуков и презентаций, было видно голое нутро: каждый тянет на себя, каждый за рубль готов соседу глотку перегрызть.

Игнат торговал иначе. Не зазывал. Не кричал. Стоял спокойно, и к нему шли — кто по старой памяти, кто на чистый ряд банок. Подходил человек, Игнат давал попробовать с ложечки, не жалея, говорил, какой мёд с чего, отвешивал ровно, гирьку клал честно, на глазах. Сдачу отсчитывал до копейки. Не торговался остервенело, но и не уступал лишнего — называл цену и держал её спокойно, без надрыва.

— А чего так дорого? — наседал на него мордастый покупатель в кожаной куртке, из тех, кому важно не купить, а продавить. — Вон у того дешевле!

— У того и бери, — спокойно ответил Игнат, не повышая голоса. — Хороший человек, плохого не держит.

— Да ты сам-то небось сахаром кормишь пчёл, а потом за мёд выдаёшь!

Андрей почувствовал, как у него самого вскипает — за старика, за оскорбление. Хотел встрять. Но Игнат и бровью не повёл.

— Может, и сахаром, — сказал он с лёгкой усмешкой в усах. — Ты попробуй да сам реши. Ложка вон. Не понравится — не бери, силой не неволю.

Мордастый, набычившись, зачерпнул, попробовал. Пожевал губами. Видно было, что мёд хорош и крыть нечем. Хмыкнул, буркнул что-то, отвалил, ничего не купив, — таким важнее покуражиться, чем купить. Игнат проводил его спокойным взглядом, без злости, и повернулся к следующему.

— Чего он к вам прицепился? — не выдержал Андрей.

— А ему не мёд нужен, Андрюш. Ему нужно себя показать. Над кем-то верх взять. Таких на каждом базаре по десятку. Не след с ними собачиться — только грязью обмажешься. Стой себе ровно да делай своё.

Торговля шла. Банки помаленьку убывали. Андрей понемногу втянулся, начал подавать старику то тряпицу, то гирьку, складывал деньги в жестяную коробку. И тут к прилавку подошла старушка.

Маленькая, сухонькая, в стареньком пальто не по сезону и платке, повязанном по-деревенски, под подбородок. В руках — потёртая клеёнчатая сумка. Она долго стояла у прилавка, глядела на банки с мёдом, и в глазах её было такое, что Андрей сразу понял: денег нет, а очень надо.

— Почём вот этот, гречишный? — спросила она тихо.

Игнат назвал цену. Старушка покивала, открыла сумочку, порылась там сухонькими пальцами, пересчитала какую-то мелочь на ладони. И снова покивала, виновато.

— Дорого мне… Я бы внучку, он у меня кашляет всю осень, мёд бы ему с молоком… да вот не наберу. — Она засуетилась, заторопилась убрать кошелёк. — Ладно, ладно, не буду задерживать, людям продавайте…

И тут Игнат, не говоря ни слова, взял из ряда самую большую банку, гречишного, килограмма на полтора, обернул её в газету и протянул старушке.

— Бери, мать. Внуку.

Старушка замерла, не понимая.

— Так у меня ж… я ж говорю, у меня только вот… — Она снова открыла кошелёк.

— Убери, — мягко сказал Игнат. — Не надо денег. Бери так. Внук поправится — вот и расплата. Лучше всяких денег.

Старушка засуетилась, на глазах у неё выступили слёзы, она забормотала что-то — спасибо, дай бог здоровья, добрый человек, — прижала банку к груди, как ребёнка, и пошла, оглядываясь и кланяясь. Игнат кивнул ей вслед и спокойно повернулся к прилавку, к другим покупателям, будто ничего и не было.

Андрей стоял ошарашенный. Полтора кило гречишного мёда. Самая большая банка. Просто так. Отдал — и забыл.

Он молчал, пока они не распродали почти весь товар, пока не свернули прилавок, не загрузили в «уазик» пустые ящики и две оставшиеся банки. Молчал, пока выезжали с гудящего рынка на дорогу. И только когда городок остался позади и потянулись по обе стороны мокрые поля, он не выдержал.

— Игнат Петрович. Вот зачем вы это сделали?

— Что? — Старик не отрывал глаз от дороги.

— Мёд этот. Старушке. Бесплатно. Самую большую банку. — Андрей повернулся к нему всем корпусом. — Это же… ну это же убыток. Вы её и не знаете. Сколько таких будет ходить — узнают, что вы раздаёте, и набегут. Так же нельзя торговать. Так и без штанов останешься. Я в бизнесе пятнадцать лет — это первое правило: благотворительность отдельно, дело отдельно. Иначе сожрут.

Игнат помолчал. Дорога шла под уклон, мотор гудел ровно. Дождь перестал, в разрыве туч проглянуло бледное солнце, и мокрые поля заблестели.

— Сожрут, говоришь, — сказал он наконец. — Ну вот ты пятнадцать лет торговал по этому правилу. Дело отдельно, душа отдельно. И где твоё дело теперь?

Андрей осёкся. Удар попал точно.

— Это другое, — сказал он, но уже не так уверенно. — Меня партнёр кинул, не в благотворительности дело.

— А кто такой партнёр? — спокойно спросил Игнат. — Это тот, с кем у тебя дело — отдельно, а душа — отдельно. Вы ж дружили не душами, а интересами. Пока выгодно — вместе. Стало невыгодно — он деньги забрал и в Дубай. По вашему же правилу и поступил. Дело — отдельно. Чего ж ты обижаешься? Он только честно сыграл по тому закону, который вы оба приняли.

Андрей открыл рот — и закрыл. Сказать было нечего.

— А я тебе про эту бабку так скажу, — продолжал Игнат, переключая передачу на подъёме. — Не убыток это, Андрюш. Прибыль. Только не та, которую в коробку жестяную складывают. Я этой банкой что купил, знаешь? Покой. Я домой еду — и на душе светло, что пацан с мёдом, кашлять перестанет. Это мне дороже трёхсот рублей. Я бы эти триста рублей пропил бы или на ерунду спустил, и забыл. А так — будет жить во мне это тепло, и греть будет. Вот и считай, кто в убытке.

— Но если все будут так делать…

— Не будут все. — Игнат усмехнулся. — Ты ж сам видел рынок. Все тянут на себя, обвешивают, переманивают. Никто не отдаёт. Потому такие, кто отдаёт, и нужны — чтоб мир совсем не зачерствел. Капля мёда в бочке дёгтя. Если и этой капли не будет — что ж за бочка-то останется.

Они ехали молча какое-то время. Андрей смотрел в окно на проплывающие поля и переваривал. В голове не сходилось. Всё, чему он учился, во что верил пятнадцать лет, — выгода, расчёт, «ничего личного, только бизнес» — вдруг показалось не мудростью, а болезнью. Той самой гнилью, про которую старик потом, через несколько дней, скажет ему на ремонте крыльца.

— Я не понимаю, — сказал он честно. — Вот правда не понимаю. Меня всю жизнь учили, что выгода — это главное. Что кто не считает деньги, тот дурак и его обманут. Что доброта — это для слабых, кто не умеет зарабатывать. И я в это верил. И зарабатывал. А вы говорите, наоборот. И при этом вы… — он замялся, — вы спокойнее меня. Счастливее, что ли. У вас же копейки против того, что у меня было. А вы как будто богаче.

Игнат глянул на него быстро, искоса, и в глазах мелькнуло что-то тёплое — старик понял, что парень не спорит уже, а спрашивает по-настоящему.

— Вот, — сказал он. — Вот ты и подобрался к главному вопросу. Ты ж не про мёд спросил и не про бабку. Ты спросил — отчего это у тебя денег было много, а внутри пусто, а у меня денег мало, а внутри полно. Так?

— Так, — тихо сказал Андрей.

— Это большой разговор. — Игнат сбавил скорость, дорога пошла ровнее. — Это про то, зачем люди вообще за деньгами гонятся и отчего, догнав, не радуются. Я тебе по дороге расскажу, как умею. Путь долгий, как раз хватит. Только ты слушай не ушами. Ты сердцем слушай. Деньги — они хитрая штука. Про них умом не понять, умом как раз и попадаешь в ловушку.

Андрей кивнул. Привалился к дверце, приготовился слушать.

А перед глазами всё стояла та старушка — как она прижимала к груди банку, завёрнутую в газету, как кланялась, как блестели у неё слёзы. И странное дело: ему было хорошо от этой картинки. Тепло. Как будто это он сам отдал ту банку, а не Игнат. Как будто и ему перепало того покоя, о котором говорил старик.

Может, в этом и был расчёт, подумал он вдруг. Хитрый стариковский расчёт, которого не понять бухгалтерией. Отдал кусок мёда — а вернулось что-то, чего ни на каких весах не взвесишь и ни в какую жестяную коробку не положишь.

«Уазик» катил по мокрой дороге к посёлку. Солнце пробивалось сквозь тучи всё сильнее. Игнат прокашлялся, собираясь с мыслями, и начал говорить — неспешно, негромко, под ровный гул мотора. О деньгах. О богатстве. О той пустоте, что остаётся, когда гонишься за цифрой, и о том тепле, что приходит, когда перестаёшь.

Андрей слушал. И не считал в уме убытки.

Глава 8. Почему все стремятся быть богатыми?

«Уазик» катил по мокрой дороге, мотор тянул ровно, под колёсами шуршала отсыревшая щебёнка. Солнце пробивалось сквозь рваные тучи всё настойчивее, и поля по обе стороны блестели, как вымытое стекло. Игнат вёл одной рукой, другую положил на колено, и говорил неспешно, делая паузы на поворотах и подъёмах.

— Ты спросил — отчего у тебя денег было много, а внутри пусто. — Старик помолчал. — А я тебя сперва спрошу. Вот ты пятнадцать лет деньги зарабатывал. Много заработал. А скажи: ради чего? Вот честно, сам себе. Зачем тебе были те деньги?

Андрей задумался. Раньше ответ был бы простой и быстрый. Сейчас он покрутил вопрос в голове и понял, что простого ответа нет.

— Ну… чтобы жить хорошо. Квартира, машина. Чтобы ни в чём не нуждаться.

— Квартира у тебя была?

— Была. В Митино, потом побольше взял, в центре почти.

— Машина?

— Две. И ещё жене.

— Ну вот. Жил хорошо. Ни в чём не нуждался. — Игнат глянул искоса. — А зачем тогда дальше зарабатывал? Тебе ж уже хватало. Квартира есть, машина есть, ешь досыта. Зачем больше-то гнался?

Андрей открыл рот — и замолчал. Потому что и правда: хватало давно. Можно было остановиться годам к тридцати трём, к тридцати четырём. Жить тихо. Но он не остановился. Гнал дальше, брал кредиты, влезал в новые проекты, рисковал тем, что было, ради того, чего ещё не было.

— Не знаю, — сказал он наконец честно. — Привычка, наверное. Все вокруг гнали — и я гнал. Остановишься — обгонят.

— Вот, — кивнул Игнат. — Уже теплее. Ты не для жизни зарабатывал. Жизнь у тебя уже была обеспечена. Ты зарабатывал, чтоб не отстать. Чтоб не хуже других. Чтоб числиться среди тех, кто наверху. Это, Андрюш, и есть главная ловушка. Люди думают, что гонятся за деньгами. А на самом деле гонятся за местом в стае.

— За местом в стае, — повторил Андрей.

— Ну да. Деньги-то сами по себе бумага. Их съесть нельзя, в них спать холодно. Деньги человеку нужны на простое: поесть, одеться, крышу над головой, детей поднять, на чёрный день отложить. Вот это — настоящая нужда, её немного. На это много не надо. А всё, что сверх этого, — оно уже не на жизнь. Оно на показ. На то, чтоб люди видели и завидовали, или хоть уважали. Чтоб самому себе сказать: я лучше, я выше, я добился.

Дорога пошла на подъём, мотор натужно загудел, Игнат сбавил, переключился. Помолчал, пока выехали на ровное.

— Я тебе так скажу. Бедности люди боятся не оттого, что голодать страшно. Голодать у нас давно никто не голодает, не девятнадцатый год. Боятся другого. Боятся, что если у тебя нет — то ты никто. Что отвернутся. Что будут глядеть сверху вниз. Вот этого страха люди и бегут всю жизнь. А называют его красиво — «стремление к успеху», «амбиции», «хочу обеспечить семью». А под красивым словом сидит голый страх: не быть никем.

Андрей слушал, и внутри ёкало. Слишком точно. Он вспомнил, как боялся — не нищеты даже, а позора. Как боялся звонка от знакомого, который спросит: «Ну как дела, как бизнес?» — и придётся врать или признаваться. Как боялся взглядов. Как, уже теряя всё, он первым делом думал не «на что я буду жить», а «что обо мне скажут».

— Это правда, — сказал он тихо. — Я не нищеты боялся. Я позора боялся. Что все увидят, что я проиграл.

— Вот видишь. — Игнат удовлетворённо кивнул. — Деньги тут и ни при чём почти. Деньги — это просто фишки в игре, где меряются, кто кого. А игра-то — про гордыню. Про то, чтоб быть выше соседа. И вот в чём подвох, Андрюш: эту игру выиграть нельзя. В принципе нельзя.

— Почему?

— А потому что наверху всегда есть кто-то выше. Заработал миллион — а у кого-то десять. Заработал десять — а у кого-то сто. Купил машину — у соседа дороже. Купил дом — у другого дворец. Этой лестнице конца нет. Сколько ни лезь — всегда будет ступенька выше, и всегда найдётся тот, на кого посмотришь снизу вверх и кольнёт: а я-то что же, хуже? И всё. И снова гонишь. И так до гроба. Я таких видал — у человека денег на три жизни вперёд, а он трясётся, считает, завидует, спать не может. Богатый, а нищий. Внутри нищий.

Они проехали поворот. Впереди показалась деревенька — несколько домов, колодец-журавль, женщина с коромыслом.

— А счастливый человек, — продолжал Игнат, — это не тот, у кого много. Это тот, кому хватает. Чуешь разницу? Много — это всегда мало, потому что рядом есть больше. А хватает — это когда ты перестал смотреть на соседа и посмотрел в свою тарелку. И увидел, что в ней есть, чем наесться. И сказал: спасибо, мне довольно. Вот этот человек богат по-настоящему. Хоть у него и одна корова.

— Но ведь нельзя же совсем не хотеть лучшего, — возразил Андрей. — Это что, сидеть и довольствоваться малым? Не развиваться, не расти? Так и в землянке можно остаться.

— А я не про то говорю. — Игнат покачал головой. — Хотеть лучшего — это хорошо. Это правильно. Человек должен расти, дело своё ставить, детям лучшее давать. Я не про лень и не про землянку. Я про то, ради чего ты растёшь. Вот в чём вся соль. Можно расти, чтоб дело сделать доброе, людей накормить, семью поднять, себя в труде проявить. А можно расти, чтоб соседа переплюнуть да на людей сверху глянуть. Снаружи вроде одно — оба богатеют. А внутри — небо и земля. Один растёт от любви, другой от страха да зависти. У первого по дороге радость. У второго — гонка и пустота.

Андрей смотрел в окно. Деревня проплыла мимо, женщина с коромыслом обернулась на машину, поправила платок.

— Как же отличить, — спросил он, — где у тебя одно, а где другое? Я ведь сам себе говорил, что для семьи, для дела. А выходит, для гордыни.

— А ты проверь себя так, — сказал Игнат. — Простой вопрос задай. Вот заработал ты — и стало тебе спокойно? Тихо на душе, тепло? Или, едва заработал, тут же глаз косишь — а кто заработал больше, и снова неймётся? Если, получив, ты успокаиваешься хоть ненадолго, благодаришь — значит, по нужде брал, по-доброму. А если, получив, тут же хочешь ещё, и ещё, и нет этому дна, и каждый раз пусто, — значит, не деньги тебе нужны. Дыру в душе ты деньгами затыкаешь. А её деньгами не заткнёшь. Она бездонная.

— Дыру в душе, — повторил Андрей. И вдруг понял, что это про него. Что все эти годы он именно затыкал. Новой машиной, новым контрактом, новым рестораном, новым отдыхом на островах. Заткнёт — на день, на два полегчает. Потом снова сквозит. И снова надо что-то купить, чего-то добиться, кому-то доказать.

— А отчего она, дыра-то? — спросил он. — Откуда берётся?

Игнат помолчал. Дорога шла ровно, посёлок был ещё не близко.

— У всех по-разному. У кого с детства. Не любили — вот и сквозит всю жизнь, и человек ищет, чем эту нелюбовь заместить. Деньгами, славой, бабами, вином — кто чем. У кого от страха смерти: чувствует человек, что не вечен, и торопится награбить, будто этим от смерти откупится. А у кого от пустоты — нет в человеке своего стержня, нет дела по душе, нет веры, нет любви, вот он и набивает себя добром, как чучело соломой, чтоб не чувствовать, какой он внутри пустой.

Он покосился на Андрея.

— У тебя, я так думаю, с отца началось. Ты сам обмолвился. Доказать хотел. Это самая злая дыра — когда родитель не признал. Человек потом всю жизнь весь мир пытается заставить признать. Деньгами, успехом. А миру плевать. Мир не отец. Сколько ни заработай — отца этим не вернёшь и его слова не услышишь.

Андрей сглотнул. В горле стояло что-то горячее. Старик попадал в самое больное, но не злобно, не нарочно — а будто доктор, который щупает, где болит, чтобы понять, что лечить.

— И что с ней делать? — спросил он глухо. — С дырой этой.

— А вот это, Андрюш, — Игнат вздохнул, — это уже не про деньги разговор. Это про отца, про прощение, про любовь. До этого мы ещё дойдём, не всё сразу. Скажу пока одно: дыру в душе не деньгами латают и не успехом. Её латают только любовью да благодарностью. Когда человек научается любить то, что у него есть, и благодарить за то, что дано, — дыра-то и затягивается потихоньку. И тогда странная штука выходит: денег вроде столько же, а уже хватает. Потому что дыры нет, утекать некуда.

Они помолчали. Андрей переваривал. За окном тянулись поля, лес подходил ближе.

— А вы, Игнат Петрович, — спросил он, — вы как от этой гонки соскочили? Вы ж инженер были, на заводе. Премии, должности. Тоже ведь, наверное, тянулись, лезли вверх?

— Тянулся, — кивнул старик. — Не без того. Хотел начальником цеха, потом главным инженером метил. Костюм носил, портфель. Завидовал тем, кто выше сидел. Всё как у людей. — Он усмехнулся. — А потом меня жизнь от этой гонки сама отцепила. Жену схоронил рано, детей бог не дал. Завод развалился, должности — тю-тю. И остался я, Андрюш, голый. Без жены, без должности, без премий. Один как перст, в чужом доме, в глуши. И вот тут-то самое страшное и самое спасительное со мной и случилось.

— Что?

— А то, что не на кого стало смотреть. Понимаешь? Гонка — она ж в толпе идёт. Все бегут — и ты бежишь, на соседа косишься. А меня выкинуло из толпы. Один в лесу. Соседа нет. Сравнивать себя не с кем. И вот я посмотрел не на других, а в свою тарелку. И спросил себя: а чего мне-то самому надо? Не чтоб не хуже Иван Иваныча, а вот мне, Игнату, для жизни? И оказалось — немного. Печь топить, чай пить, пчёл водить, дерево строгать, реку смотреть. Вот и всё счастье. А гонялся-то — за чем? За местом в стае, которой больше нет.

Андрей слушал и узнавал себя. Его ведь тоже выкинуло из толпы. Тем же манером — потерял всё, остался один, в глуши, без сравнения. Только он этот свой выброс пока переживал как несчастье, как крах. А старик говорил о таком же как о спасении.

— То есть, — медленно сказал Андрей, — то, что я всё потерял… это, может, и не беда вовсе?

Игнат глянул на него, и в глазах его блеснуло что-то живое, одобрительное.