Пасечник. Ответы на вопросы, которые ты задаёшь себе по ночам

И возле этой избы — старушка. Маленькая, согнутая, в телогрейке и резиновых сапогах, в платке. Она шла от колонки — нет, не от колонки, колонки тут, видать, тоже не было, — от колодца, что стоял поодаль, у дороги, метрах в полутораста от избы. Шла медленно, тяжело, неся два ведра воды на коромысле. Коромысло врезалось ей в плечи, она клонилась под ним, переставляла ноги мелко, осторожно, чтоб не расплескать. Вода качалась, выплёскивалась через край, на сапоги, на землю. Старушка останавливалась, отдыхала, переводила дух, снова шла. Полтораста метров. С двумя вёдрами. Согнутая в три погибели.

А мимо неё, обдав её пылью и сизым дымком, как раз вырулил из автоматических ворот тот самый чёрный джип — и, не притормозив, не глянув, ушёл вперёд по дороге, к райцентру. За тонированными стёклами не видно было лица. Просто машина. Просто дорогая, чистая, сытая машина, проехавшая мимо старухи с вёдрами, как мимо столба.

Андрей съехал на обочину. Сам не понял зачем. Просто не мог ехать дальше. Остановил, заглушил мотор. Посмотрел налево — на дворец. Посмотрел направо — на избу и согнутую старуху. И почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, давно знакомое, злое.

— Вот, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Вот, Игнат Петрович. Вы посмотрите. Нет, вы посмотрите на это.

Игнат смотрел. Молча.

— Дворец. Камеры. Джип. Забор в три метра — от кого тут отгораживаться, в деревне-то? А напротив — бабка. Воду на коромысле таскает. За полтораста метров. В её-то годы. И он, гад, мимо неё проехал — и не остановился. Вон, на джипе своём. Не подвёз. Воды ей не привёз. Колонку ей не провёл. Ничего.

Он стукнул ладонью по рулю — старым своим жестом, от которого давно отвык.

— И где тут справедливость? А? Вот где? Я всю зиму думал — ну, разобрался в себе, простил отца, успокоился, тихо стало. А вот выезжаю — и опять. Опять то же самое. Кому-то — всё. Дворец, машины, забор от людей. А кому-то — гнилая изба и вёдра на горбу до самой смерти. И ведь эта бабка наверняка всю жизнь горбатилась. В колхозе, в поле, не разгибаясь. Честно. А под старость — вот. А этот, — он мотнул головой вслед уехавшему джипу, — этот небось наворовал, или папа наворовал, и сидит за забором, и плевать ему. И так — везде. Всю жизнь так. Хорошие — мучаются, подлецы — жируют. И никому наверху до этого дела нет. Если он есть, тот, кто наверху.

Голос сорвался на последних словах. Андрей замолчал, тяжело дыша, глядя на старуху, которая дотащила наконец свои вёдра до калитки, поставила, разогнулась — медленно, держась за поясницу, — и постояла, отдыхая, прежде чем занести воду во двор.

Игнат не спешил отвечать. Он смотрел туда же, куда и Андрей. Лицо его было спокойное, но не равнодушное — внимательное, серьёзное. Он видел этот контраст не первый раз — он этой дорогой ездил годами, и коттедж этот рос у него на глазах, год за годом, и бабку эту, наверное, знал. Но он смотрел так, будто видел всё это заново, глазами Андрея.

— Помочь ей надо, — сказал он наконец. Не про справедливость. Про дело. — Воды занести. Заодно и познакомимся.

Он открыл дверцу, кряхтя выбрался из машины. Андрей, помедлив, вышел тоже. Они перешли через канаву по двум брошенным доскам, подошли к калитке. Старушка обернулась — испуганно сперва, как все одинокие старики, живущие на отшибе, потом, разглядев Игната, заулыбалась беззубым ртом.

— Игнат Петрович! Батюшки. Какими судьбами. — Голос у неё был тонкий, дребезжащий, но живой, приветливый.

— Здорово, Палагея. Мимо ехали, дай, думаю, заглянем. Давай-ка вёдра, занесу. Чего ж ты сама-то таскаешь, надорвёшься.

— Да кто ж занесёт-то, родимый, — сказала старушка, и в голосе её не было ни жалобы, ни злобы — простая констатация. — Одна я. Сын в городе, не ездит. Внуки и подавно. Сама и таскаю, покуда ноги носят.

Игнат подхватил вёдра — оба разом, легко, будто и не семьдесят ему, — занёс во двор, в сени, поставил. Андрей стоял у калитки, смотрел. Старушка засуетилась, заприглашала в дом — чаю, чаю, у меня варенье есть, прошлогоднее, — и было видно, что гостям она рада до слёз, что живой человек у неё во дворе — событие, праздник.

В избу заходить не стали — Игнат сказал, что спешат, в сельсовет надо. Но постояли во дворе, поговорили. Игнат расспросил про здоровье, про огород, про крышу — крышу-то надо чинить, Палагея, протечёт ведь совсем. Обещал прислать кого из посёлка, кто плотничает, или сам с Андреем как-нибудь заехать, рубероид перестелить. Старушка кланялась, благодарила, утирала глаза уголком платка.

А Андрей всё косился через дорогу — на жёлтый дворец, на глухой забор, на чёрные глазки камер.

— А это кто там живёт-то? — не выдержал он, кивнув на коттедж. — Через дорогу.

Палагея глянула туда, поджала губы.

— А бог его знает, милый. Городские какие-то. Понастроили вон. Года три как. Приезжают редко, на лето больше, да и то — заедут за забор, и не видать, не слыхать. Камеры вон навешали. Собака там злая, лает. — Она махнула рукой. — Не знаюсь я с ними. Они со мной — тем более. Чужие.

— И воды вам не предложат? Колодец-то вон какой далёкий, а у них там, поди, водопровод, скважина, всё своё.

— Да я и не прошу, — сказала старушка просто. — Зачем мне у чужих просить. У меня свой колодец был, во дворе, да обвалился прошлой осенью, не выберешь уж теперь, стара чистить. Вот к дорожному и хожу. Ничего. Дойду помаленьку.

Они попрощались. Игнат пообещал заехать насчёт крыши. Старушка стояла у калитки, махала им вслед сухонькой рукой, пока они переходили канаву обратно к машине.

Сели. Андрей завёл мотор, но трогаться не спешил. Сидел, глядя через лобовое стекло на эту картину — дворец и избу, забор и колодец, джип, уехавший в сытую даль, и старуху, машущую вслед.

— Ну вот, — сказал он глухо. — Помогли. Воды занесли. А завтра? А послезавтра? Она ж опять одна. Опять с коромыслом. И так — до смерти. А он, — снова кивок на коттедж, — он и не почешется. Это разве справедливо, Игнат Петрович? Вот вы спокойный такой. А вас это не злит? Вот это вот всё?

Игнат помолчал. Достал кисет — он редко курил, и Андрей уже знал: достаёт кисет — значит, будет серьёзный разговор. Но в этот раз свернул самокрутку, повертел в пальцах и не закурил. Просто держал.

— Злит, — сказал он наконец. Тихо. — А ты думал, я каменный? Я ж тоже человек, Андрюш. Я Палагею эту тридцать лет знаю. Она в войну девчонкой была, в тылу, на торфоразработках надрывалась, мужа схоронила рано, сына одна подняла — а сын вон в городе, носу не кажет. Всю жизнь работала, копейки не украла, мухи не обидела. И вот тебе старость её — изба гнилая да колодец за полтораста метров. А напротив — дворец, и в нём не пойми кто, и плевать ему. Конечно, злит. Я не каменный.

Он повертел самокрутку.

— Только, Андрюш, ты вопрос-то задал большой. Самый, может, большой из всех, что человек себе задаёт. Больше, чем про отца, больше, чем про деньги. «Где справедливость». «За что одним всё, а другим ничего». Этот вопрос людей с ума сводил, в петлю загонял, от Бога отвращал. На нём целые умы спотыкались. Это не на дороге, на ходу, отвечать. Это, считай, на всю обратную дорогу разговор. И то не отвечу — направление только покажу.

— Так покажите, — сказал Андрей. — Я правда не понимаю. Я думал, я успокоился. А выехал — и опять всё кипит. Будто и не было зимы.

— Это хорошо, что кипит, — сказал Игнат неожиданно. — Это в тебе совесть кипит, а не злоба пустая. Кто на такое смотрит и не кипит — у того внутри уж умерло что-то. А у тебя живо. Только кипение это, надо в дело пустить, в понимание, а не в одну злость. Злостью-то бабке колодец не выроешь.

Он тронул Андрея за плечо.

— Поехали. В сельсовет успеем, и поговорим по дороге. А насчёт Палагеи я тебе так скажу, чтоб ты не думал, будто я только рассуждать горазд: на той неделе возьмём с тобой инструмент, рубероид, поедем — крышу ей перекроем. И колодец её глянем — может, и не пропал, может, вычистим да обновим венец, и будет ей вода во дворе. Это в наших силах. А вот переделать весь мир, чтоб в нём справедливо было, — это не в наших. И вот про это — где кончаются наши силы и начинается то, чего нам не дано понять, — про это и поговорим.

Андрей тронул машину. Дворец и изба поплыли назад, скрылись за поворотом. Но картина осталась — выжглась в памяти. Согнутая старуха с вёдрами на коромысле. Чёрный джип, проехавший мимо. Глухой забор в три метра, отгородивший сытость от нужды.

— Поехали, — сказал он. — Рассказывайте. Я слушаю.

И они поехали — по подсохшей майской дороге, мимо зеленеющих полей, к райцентру, и старик начал говорить — неспешно, негромко, как всегда, когда речь шла о большом. О справедливости. О том, почему одним всё, а другим ничего. О том, что видно глазу — и о том, чего глазу не видно.

Андрей вёл и слушал. И где-то под рёбрами горячее, злое, кипящее понемногу остывало — не в равнодушие, нет, а в другое: в готовность понять. И в твёрдое, простое, как доска под ногой: на той неделе — крышу. И колодец. Это в наших силах.

Глава 17. Почему кому-то всё, а кому-то ничего?

«Тойота» катила по майской дороге, мимо зеленеющих полей, в которых стояла талая вода и отражалось высокое небо. Андрей вёл молча, держал руль обеими руками. Картина за поворотом не отпускала: дворец и изба, джип и коромысло. Игнат сидел рядом, не раскуренная самокрутка в пальцах, смотрел вперёд.

— Ну, с чего начать-то, — сказал он наконец. — Давай так. Ты сейчас злишься. И вопрос твой — он из злости родился. «Почему одним всё, а другим ничего». А в вопросе этом, Андрюш, уже зашита ошибка. Маленькая, да важная. Ты как сказал: одним — всё, другим — ничего. А ну-ка вспомни. У того, кто в коттедже, — у него что есть?

— Дом. Машина. Деньги. Забор. Камеры.

— Это всё снаружи. А внутри у него что — ты знаешь?

Андрей помолчал.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. И никто не знает. Может, у него внутри пусто, как у тебя в Москве было. Может, он за этим забором от страха прячется, спать не может, чтоб не отняли, чтоб не догнали. Может, жена его не любит, дети чужие, и сидит он в своём дворце один, как в тюрьме, и завидует вот этой Палагее, которая на завалинке солнышку радуется. Ты этого не видел. Ты видел забор. И решил — за забором счастье. А может, за забором — ад почище твоего.