Чурай. Сердце речной мавки

— Что случилось? Кто напал? Где? — чурай опустился на колено и рывком приподнял мужчину за плечи.

Я напрягла мавий слух, ловя каждый шорох. Раненый вскинулся, судорожно схватил охотника за куртку и уставился на него мутными глазами.

— Лихо... в деревне... беда, помоги... — вытолкнул он вместе с пеной и затих. Умер на последнем слове.

Волко оскалился, в горле у него заклокотало. Чурай опустил тело на землю, закрыл покойнику глаза, а затем выпрямился и выхватил из ножен меч. Развернулся — и быстрым шагом двинулся туда, откуда пришёл мёртвый.

Жила натянулась мгновенно. Меня выдернуло из воды — рвануло так, что рёбра затрещали. Я взвыла. Охотник остановился на опушке, покачнулся, сморщился от отдачи, ударившей его по рёбрам, и медленно повернулся в мою сторону.

С каждым его шагом назад удавка на груди слабела, возвращая способность дышать, но злость уже жгла изнутри.

— Куда попёр, охотник? — прохрипела я, выплёвывая мокрый волос. — Забыл, на каком поводке сидишь?

— Молчи, навь, — отрезал он, и лицо перекосило. — Там люди гибнут, а я из-за тебя с места сдвинуться не могу. Придётся назад к омуту возвращаться, запирать тебя там, а самому...

— Никуда ты меня не запрёшь, — перебила я и, ухватившись за ворот огромной холстины, рванула её вниз, приоткрывая шею и ключицы.

Из-под рубахи показалась ракушка — невзрачная, на плетёнке из болотного лыка. Она слабо мерцала донной прохладой, и стоило сжать её в кулаке, как воздух перестал жечь кожу.

— Дар Водяного. Заговорённая вещь, — глядя ему в упор, зло бросила я. — С ней я могу по суше ходить. Долго не протяну, до полудня едва ли хватит, а дальше сушь начнёт кости ломать. Но на твой бой — точно достанет.

Чурай замер. Пару мгновений он молча разглядывал ракушку, а потом скулы его затвердели — того и гляди зубы стиснет.

— Ты... — голос упал. — Ты всё это время её прятала? Мы полдня теряли, коня по брюхо в грязи топили, руслом пробирались — а в деревне людей резали?! Почему сразу не сказала, тварь болотная?

— А с чего мне тебе открываться? — я сделала шаг вперёд, упрямо вскинув подбородок, и рубаха подмела мокрую траву. — Чтобы ты её отобрал да в карман спрятал? Ты мне не веришь, чурай. Меч свой заговорённый каждую минуту лапаешь, прирезать мечтаешь. Вот и я тебе не верю. Мы в расчёте.

Охотник замахнулся, тяжело вскинув руку, но так и застыл. Связь между нами глухо зазвенела от его злого бессилия. Он понимал: я права.

— Ладно, — процедил он, резко опуская руку. — Раз так — шевелись. Идёшь со мной. Будешь у меня на виду.

— Я и так пойду, — отрезала я. — Только не за тобой, а рядом.

— Ишь чего захотела! Под ногами мешаться будешь.

— Я тебе не девка, охотник, — я шагнула к жеребцу и ухватилась за луку седла. — Я нежить. И если твои «лихие» — навьи прихвостни, я почую их раньше, чем твой заговорённый клинок из ножен выскочит.

Я подтянулась было сама, но запуталась в длинном подоле. Чурай сплюнул, не стал спорить — время горело. Ухватил меня за талию огромной ладонью, одним рывком усадил в седло и поднялся следом, коротко выдохнув сквозь зубы, когда бок отозвался болью.

Жеребец под нами даже не покачнулся, только прянул ушами. Воитель перехватил поводья, окольцевав меня руками, и я спиной чувствовала каждый его вдох сквозь плотную ткань куртки. Натянутая жила мгновенно провисла, удушье отступило, и в грудь хлынуло такое резкое облегчение, что на миг потемнело. Мы оказались слишком, невыносимо близко.

— Звать-то тебя как? — вдруг глухо спросил он поверх моей макушки. — Не «навью» же в бою окликать.

Я запнулась. Имя пришлось поднимать с самого дна, из-под ила и столетий.

— Варя... — выговорила я непослушными губами. — Варей была. Пока живой была.

Он ничего не ответил. Только поводья перехватил покороче.

— Волко! — хрипло скомандовал охотник. — Пошёл вперёд. Проверь тропу до околицы. На рожон не лезь, только высматривай.

Серая волчья шкура беззвучно мелькнула из кустов — и парень сгинул в разведке, только ветки сомкнулись.

Конь рванул с места, уводя нас вглубь леса, прочь от русла. Мы летели вперёд, ловя лицами ветки, и проклятая нить больше не грызла кости — она туго натянулась, связывая воедино его ярость и мой навий азарт. Жеребец шёл ходко, упрямо проламывая грудью малинник. Я сидела в седле, ловя спиной каждое движение чурая — он правил уверенно, зря силы коня не тратил.

Вдруг серая тень вымахнула из-за выворотня. Конь даже ухом не повёл, только шаг замедлил. Волко вырос перед нами, на ходу утирая лицо ладонью. Из звериного обличья он ещё толком не вышел: пальцы скрючены на манер когтей, в светлых глазах не осел дикий блеск. Дышал парень часто, рвано, от него несло страхом и гарью.

— Ну? — коротко бросил чурай, осаживая жеребца. Ладонь его легла на рукоять меча.

— Беда, дядька, — Волко сплюнул кровью: язык, видать, прикусил на бегу. — В ближней веси всё кончено. Половина изб пожжена, живых нет, покойники по углам остывают. Болотные мертвяки из низины поднялись — скверна их в топях выела, наизнанку вывернула. А с ними игоши. Мерзкие, шустрые твари, с трупную кошку размером. Визжат на всю чащу, стаями кидаются, заживо облепляют. И вся эта гниль дальше двинулась — на соседнюю весь, что за холмом. Не поспеем — и там живых не останется. По запаху чую: скверна уже у околицы. Вдвоём на одном коне быстро не доскачете, мавка ходу не даст! Отпусти ты её в воду, пускай сидит, а мы...

— Ракушки моей на галоп не хватит! — огрызнулась я, крепче хватаясь за луку. — Понесётся конь во весь опор — сухой ветер всю заговорённую воду из неё вмиг выпьет. На рыси я ещё держусь, а на скаку засохну раньше, чем твой холм увидим!

Охотник коротко ругнулся, принимая решение. Каждое мгновение было дорого, и выбирать между моей жизнью и жизнями людей за холмом ему было тошно.